Дошло наконец у них дело и до интернетской газеты. Свой газетный сайт Хазин, не мудрствуя лукаво, назвал «Светлобес». Пока он состоял лишь из одной колонки с подразделами.

«Одно из главных положительных завоеваний перестройки — это уничтожение советских писателей как творческой популяции, — так начиналась первая запись в его блоге. — В 1992 году одномоментно по всей стране тиражи всех литературных газет и журналов упали сразу в 300–500 раз. Спрашивается: почему? Никто вразумительно на это до сих пор ответить не может. Попытаюсь ответить я со свойственным мне светлобесием. Развал Союза только внешне можно отнести на счет политиков и управленцев. Внутренне главными предателями стали «властители дум», те же писатели, журналисты и режиссеры. И массовый читатель в итоге интуитивно отвернулся от них. Ложью стали все их высказывания и призывы, какими бы умными и убедительными они не были, а все их художественные экзерсисы по сравнению с государственной катастрофой стали совершенно ничтожными и лилипутскими. А полная невостребованность и их самих тут же перевела из небожителей на уровень нищих учителей и врачей».

Все это слово в слово говорил им четыре года назад учитель литературы Виталий Кузьмич, Жорка просто добавил к его высказыванию слова про нищих учителей и врачей. Разумеется, столь вызывающее заявление в интернете не могло остаться безнаказанным. Уже в течение двадцати минут на него пришло семь откликов, от «Что за бред!» до «Точно, в яблочко». За сутки набралось еще полсотни подобных реплик.

Следующим хитом Хазина стало:

«Почему в “Гамлете” Гамлет узнает об убийстве отца на второй или третьей странице, а начинает действовать только в самом конце, когда получает смертельную рану? Со свойственным мне светлобесием берусь доказать, что проблема не стоит выклеванного семечка. Судя по всему, отец Гамлета был весьма посредственным королем, никто кроме сына-студента не сожалеет о его смерти. Не действует же принц потому, что совершенно не готов надеть корону сам, да никто и полунамеком не упоминает, что он этого достоин — то есть изначально слаб в коленках. А насильственная смена власти по тем временам самая законная. Более того, с Офелией Гамлет ведет себя как великовозрастный девственник, эдак лет семнадцати. Кстати, кто-нибудь обращал внимание, что в оригинале пьесы мать упоминает, что Гамлет толстоват и страдает одышкой? Поэтому и сама относится к нему достаточно пренебрежительно».

За сутки на сей спич уже сотня разномастных откликов.

Третий день и новое заявление:

«О вреде русской классики. Читая русскую классику, представляешь Россию в виде Москвы, Петербурга, пары центральных губерний и маленького клочка Кавказа. И все! Причем все это в весьма депрессивном виде. Ни ползвука о шестой части Земной суши, ни о тысячелетии победных войн. Да и герои в ней — сливай воду. Самое забавное, что все это не так безобидно, как кажется. Со своим светлобесием утверждаю, что если бы партайгеноссе Гитлер удосужился прочитать что-то документальное про освоение Сибири, Дальнего Востока, Средней Азии и Закавказья, он бы на двадцать минут больше подумал перед Барбароссой, а так с покорными крепостными, да их никчемными помещиками справиться, казалось, плевое дело.

Кстати, даже в “Войне и мире” самое сильное сопротивление Наполеону оказывают вовсе не русские чудо-богатыри, а московские барыни, которые, зная, что в захваченных европейских столицах блистательными французами уже на следующий день начинались балы и открывались модные салоны, приказывают всем домочадцам грузиться на повозки и уезжать из Москвы, бросая все имущество».

На это последовало еще двести суточных реплик.

Не приходилось сомневаться, что истоком этих Жоркиных перлов тоже были происки Виталия Кузьмича, хотя такие «Гамлет» и «Война и мир» прошли как-то мимо ушей Алекса. Было весьма интрижно: насколько долго может «Светлобес» продержаться с подобным запасом. На удивление, из сложного положения Хаза вывернулся вполне оригинально: сам себя назначил верховным поэтическим судьей, принялся отыскивать на литературных сайтах отдельные стихи и не только въедливо разбирался с их содержанием, но и расставлял их по рейтингу, назначая им призовые и лузерные места. Возмущенный писк первых обиженных пиитов быстро перекрылся «хором согласных и несогласных» — и устойчивый рост интернет-читателей продолжился. Приходилось только удивляться, сколько в Питере и России людей, которые и сами балуются стихами, и считают себя их знатоками. За каждый просмотр «Светлобеса» Алекс установил таксу в один рубль. Хазин довольно потирал руки:

— Две тысячи… Две восемьсот… Три четыреста… Похоже, это вообще скоро станет моим основным доходом.

Недовольным газетой был лишь Голос:

— Что это за литературная многотиражка?! Кому она нужна? От тебя политики ждут и управления молодежью.

— Все будет, — отвечал Копылов. — Вы наверно забыли, что в перестройку «Литературка» была самой влиятельной. Может, сами пришлете новых сотрудников?

Жорка с этой критикой был согласен и уже подбирал авторов для других рубрик.

— Ева говорила, что твоя невеста на дипломе в библиотечном институте. А давай ее внедрим в Национальную библиотеку, будет поставлять нам, что требуется.

Предложение слегка озадачило Алекса. Он и сам подумывал, не определить ли Веру после диплома в какую-либо питерскую библиотеку, слова же Хазина прямо указывали на возможный переход гурии в ранг полноценных соратников по их с Жоркой и Евой тропе. А почему бы и нет? Хотя, с другой стороны, представить, что Вера в его Треххатке будет находиться постоянно, тоже было достаточно стремно.

Теперь она бывала у него редкими дневными набегами через два дня на третий. Времени хватало лишь на два-три интима, короткий бросок в какую-либо недалекую ресторацию («Надо же девушке нацепить на себя новый наряд») и осторожные наводящие вопросы.

— Интересно, а с каким прицелом ты в свой библиотечный поступала?

— Хотела в МГУ на филфак, но сильно забоялась, вот в Кулек и пошла.

— А почему на филфак хотела?

— Книги читать у меня лучше всего получалось.

— Небось и стихи писала?

— Не-а. Только детские сказки.

— А мне дашь почитать?

— Не-а. Только если их где-нибудь напечатают.

— Ну сейчас напечатать не проблема. Говори куда — и сделаем.

— Так не хочу. Хочу, чтобы как положено, и хоть с малюсеньким, но гонораром.

Случались у них в ресторациях и другие разговоры.

— Почему ты не хочешь показать мне свою гостиницу? — как-то раз не попросила, а скорее потребовала Вера.

— На то есть серьезная причина, — невозмутимо отвечал он, соображая, откуда прошла утечка о «Биреме». Ну конечно, Ева! После того как он строго обязал Веру общаться с ним только эсэмэсками, ее лучшей подругой стала Девушка Бонда, которой она как бы невзначай звонила, выспрашивая об особенностях светской питерской жизни.

— Какая же? Говори! Ты меня стесняешься?

— Скорее, стесняюсь себя. Там чисто женский коллектив. Доброжелательно на тебя вряд ли кто из них посмотрит, а для меня это будет нож острый. Поэтому встраивать тебя в мою жизнь собираюсь постепенно и крайне осторожно.

— Ты просто хочешь, чтобы я не мешала тебе с ними… флиртовать, — она не сразу сумела подобрать наиболее политкорректное слово.

— Упаси меня бог флиртовать с ними!

— А им флиртовать с тобой?

— Меня спасает моя сопливость. Тридцатилеткам прилюдно строить глазки малолетке весьма западло.

— Я старше тебя на два года, но это мне не помешало самой прийти к тебе домой.

— Какой ужас!! На два года?! Значит, на пенсию ты выйдешь на семь лет раньше меня. И я, молодой, красивый, буду семь лет женат на пенсионерке!

— Сколько можно издеваться! — Она принялась под столом пинать его коленками.

— Ну вот видишь! Как тебя с такими ухватками пускать в приличное общество!

К счастью, пока все между ними ограничивалось лишь такими стычками.