Лео проводил Люка к штурвалу. Приборная панель была освещена призрачными сине-зелеными огоньками. Монитор показывал текущую глубину моря: 2300 футов.

– Я с детства на большой воде, – признался Лео. – У отца была лодка для ловли омаров. И меня, как только я ходить научился, сразу приняли в экипаж. К семи годам я уже стоял у штурвала, пока отец поднимал ловушки. Ему приходилось подкладывать мне под ноги стопку старых телефонных справочников… чтобы мне роста хватало. – Батгейт засмеялся, вспоминая это, и снова посмотрел на воду. – Я люблю море и понимаю его – насколько вообще можно понять такую стихию. Но в самую пучину я ни разу не нырял, понимаете? В моей работе ведь как – если ты за бортом, значит, ты облажался…

Огоньки звезд отражались в воде. Люк и Клэй раньше смотрели на звезды из мансардного окна своей спальни.

– Свет, наблюдаемый нами, – рассказывал Клэй Люку, – летел сюда миллиарды лет. Он движется со скоростью 299 792 458 метров в секунду, но все равно добирается к нам только через миллиард лет. Вот насколько велика Вселенная. Она на 99,99999999 процентов состоит из тьмы. И знаешь ли ты, что звезды, видимые там, наверху, уже могут быть мертвы? Они тупо сгорели – остались только черные дыры. Мы смотрим на космические привидения – они пролетели квинтиллион миль, чтобы просто сказать: «Бу».

– Если это призраки, – спросил Люк, – то почему мы их не боимся?

Клэй просто посмотрел на него так, словно брат свалился с Луны. В ту пору он только так на него и таращился. Вернее, либо так, либо с полным безразличием…

На главной приборной панели отметка глубиномера «заиграла»: 2309 футов, 2316, 2325, кратковременный подъем до 2319, за ним – падение до 2389. Там, внизу, существовал другой мир – противоположность тому, где обитали люди. После ста футов наступала вечная тьма.

– Извините, что полез к вам с этой чушью вчера, – произнес Лео. – С расспросами про брата и надежду.

Для Люка это не имело особого значения. Он не разговаривал с братом уже много лет. Клэйтон никогда не стремился поддерживать родственные связи. День, неделя, год, десятилетие. Время для него не имело значения… да и люди, в общем-то, тоже.

– Надежда, да, – протянул Лео. – Это самое трудное. Сохранять надежду, когда кругом творится такое. Знаете, моя жена… – Глаза Лео встретились с глазами Люка – и тот уловил эту жалкую потребность выложиться, рассказать свою историю. Что ж, пускай. В новом мире, если хочешь поладить с людьми, – слушай их и сам не стесняйся выкладывать подробности. Иногда это единственный способ справиться с ужасом.

– Я ее повстречал еще в средней школе, – сказал Лео. – Ее звали Мона Лефтовски. Мы жили в одном квартале, и я цеплялся за любой повод провести с ней побольше времени. Она была пацанка. Мы расстреливали банки на городской свалке из ее спортивного лука. Как-то раз я предложил ей палить по живым целям – по помойным крысам, по воронам. И тогда она меня так сильно огрела, что на следующий день у меня все плечо посинело. Боже, до чего же она тогда разозлилась! Сказала, что у крыс и ворон не меньше прав на жизнь, чем у нас с ней. – Лео усмехнулся, кожа вокруг его глаз пошла складками. Он устремил на Люка взгляд, как бы вопрошающий: «Ты уже слышал эту историю, да?»

Конечно, Люк слышал. Почти все, кто остался, слышали ее. Или жили ею. Или и то и другое разом…

– Я сделал предложение на ее девятнадцатый день рождения. Встал на одно колено в «Бургерной Довера». Господи, выбрал, конечно, местечко. Когда она сказала «да», у меня чуть сердце из груди не вылетело, чуть не заболталось под стропилами, как воздушный шарик на веревочке… Я перенял бизнес отца. Мона преподавала в местной начальной школе. У нас были прекрасные годы вместе, двадцать один долгий год. Последние два были тяжелыми – но, черт возьми… такова жизнь, верно?

Лео наполнил свой стакан и выпил половину залпом, его кадык дернулся.

– Сначала она забыла нашу годовщину. Ерунда, казалось бы. Но у нее всегда была дико хорошая память на даты. И вдруг – забыла про годовщину. Не проблема, конечно! – Допив свою порцию, Лео налил еще и уставился на стакан, не поднося его к губам. – Все происходило постепенно. И я почти убедил себя, что беспокоиться не о чем. Можно было сказать: «Ну, черт возьми, Моне уже за пятьдесят; пустяковая потеря памяти – это в порядке вещей». Но становилось хуже. Она забыла включить поворотник, когда ехала. Ничего страшного – городишко маленький, машин мало. Но потом она забыла, что красный свет означает «стоп», и проехала на красный прямо через перекресток. Тогда в нашу «Тойоту» врезался «Линкольн». Никто не пострадал, слава богу. Но после этого мы решили, что лучше за рулем быть мне. – Лео с несчастным видом посмотрел на Люка поверх стакана. – После аварии Мона спросила: мол, это болезнь Альцгеймера? Раннее ее начало? Черт, сначала все думали, что это сверхагрессивная форма болезни Альцгеймера. Но потом выяснилось, что «амни» – штука другой породы. Мона повадилась оставлять самой себе записки-напоминалки. Позже, когда появились эти ужасные струпья, она стала заполнять блокноты датами и небольшими… ну, назовем это описями. У нее была стопка этих блокнотов, исписанных аккуратным почерком школьной учительницы.

Люк положил руку ему на плечо.

– Послушайте, вам не обязательно…

Лео нетерпеливо отмахнулся и уточнил:

– Что, порчу вам настроение, док?

Люк подумал: «История, которую мог бы рассказать я, испортила бы тебе настроение гораздо хуже. Так что не беспокойся об этом ни капельки».

– Продолжайте, Лео.

И тот продолжил:

– Все развивалось у меня на глазах. Господи… Я смотрел, как много она забывает. Как-то раз замерла, уставившись на меня через кухонный стол. Потом открыла рот – и посыпался непрожеванный хлеб. К тому моменту она молчала уже несколько дней. Я даже не знаю, сколько от нее осталось. Мы просидели так несколько часов. Мона сидела, опустив плечи, с открытым ртом. Я попытался закрыть его за нее, но он просто снова и снова открывался… Ну, тогда я отнес ее наверх и раздел. Я снял с нее… Док, она носила подгузники. Их было трудно достать к тому времени. В аптеках все распродано. Как же было грустно, док, надевать эти ужасные штуки на мою жену, а потом снимать их. Но если кого-то любишь, ты с ним всегда, верно же? В горе и в радости… в болезни и здравии. Я надел на нее ночную рубашку, уложил в кровать и улегся рядышком. Я плакал, да, но старался делать это очень тихо. Не думаю, что это ее беспокоило. И потом, одной ночью, она… она просто… отказала, как какой-то механизм, иначе не скажешь. Все случилось быстро, и я даже за нее порадовался. Она забыла, как жить, или… черт, я не знаю, что с этой болезнью не так. Она будто придумана каким-то чокнутым. Даже СПИД не казался в свое время таким бредовым.

Да, Люк все это понимал. Именно бредовость происходящего он почувствовал в тот жуткий день, когда пропал его сын.

– Мне очень жаль, Лео.

Лео потер нос.

– Все дело в процентах, док. Жизнь – это проценты. Когда Мона заболела, мало кто подхватил «амни». Меньше одного процента населения. Но в этом и суть процентов: как бы малы они ни были, они должны на кого-то влиять, верно? После смерти Моны я продал дом и устроился капитаном коммерческого судна. Когда «амни» стал распространяться, несколько парней из моей компании начали свозить припасы на «Геспер».

– Значит, я – тоже чей-то припас? – уточнил Люк.

Лео улыбнулся.

– Работа помогает мне не свихнуться. Нравится думать, будто я делаю что-то полезное. Когда ваш брат пропал… Я не религиозный человек, но молился, чтобы он нашел ответы. Не для меня. Та, кому это могло бы помочь, уже ушла из жизни. Но я все равно лелею надежду. Не для себя – для других.

Раздался треск морской радиостанции.

– Какое у вас расчетное время прибытия, Батгейт? – спросил кто-то.

Лео посмотрел на мониторы и нажал на кнопку связи.

– Это Батгейт. Тринадцать часов двадцать две минуты. Конец сообщения.

– Ускорьтесь. – Повисла долгая пауза. – Что-то всплыло с «Триеста». И это… Доктор Нельсон сейчас с вами?

– Он рядом.

– То, что всплыло… Вам лучше добраться сюда как можно скорее.

В животе у Люка завязался узел – твердый и липкий, будто из глины.

– Тогда я пойду на полной скорости. Это Батгейт, конец сообщения.

Лео отрегулировал работу механизмов. Турбины загудели. Яхта рванулась вперед.

– Снова дома, снова дома, – напевал Лео. – Джиггиди-джиг…