На Люка будто выплеснули ведро ледяной воды. Тело напряглось, кровь закипела в венах. Грудь сотрясали судорожные вдохи, и он не мог заставить себя дышать ровнее.

Тьмы глубже этой он еще не видел. Абсолютное отсутствие света, усугубленное кошмарным давлением. Горняки в угольном забое имели представление о чем-то подобном, но насколько глубока самая глубокая из шахт? Здесь, на глубине в восемь миль, чернота обретала новое качество. Вернее, не то чтобы прямо-таки новое – скорее, впервые открытое человеком. Так-то эта тьма была ужасно древней. И она тут очень долго вызревала для чьих-нибудь глаз. Для его глаз, в данном случае. Она веками копила в себе все те ужасы, какие, по мнению маленьких детей, прячутся в ней. Тьма сгустилась здесь в такой невообразимый концентрат, что попросту изолировала Люка от всех внешних влияний – будто он, раз моргнув, перенесся в войд[19], на расстояние в семьсот миллионов световых лет от родного Солнца.

Он наугад отклонился в сторону – и ударился коленом о генератор. Больно… Ступая как можно осторожнее, неуклюжими детскими шажками, Люк поплелся вперед. Пальцы коснулись стены, и он вздрогнул: металл оказался липким, как каменные стены грота.

Коротко и прерывисто взвизгнула собака.

– Пчелка?..

Он больше не слышал стука ее когтей по полу. Если бы не звук собственного хриплого дыхания, Люк подумал бы, что оглох.

– Где ты, девочка?

Собака исчезла. Перестала сопеть неподалеку от него. Как она умудрилась уйти совершенно беззвучно? Не могла же в полу открыться червоточина и…

«То есть те червоточины в стенах лабораторий – это фигня, да?» – спросил материн голос в голове.

– Пчелка! Ко мне, девочка. Я знаю, что ты где-то здесь. Не бойся.

Но вокруг царила лишь всепоглощающая тьма; со всех сторон доносился слабый шелест. Грудь Люка будто обод сдавил. Пчелка пропала. «Триест» забрал ее. Вернее, это сделали его новые – новые, но очень древние – обитатели.

Собака стала первой живой душой, которую Люк встретил на «Триесте». Его якорем. Ужас от ее потери ударил по нему со всей силой – от него будто отрезали важную часть. Итак, Элис где-то в самоволке (может, и вправду сбежала со станции). От брата толку нет и не будет. Доктор Той мертв. Электричества нет.

Люк остался один-одинешенек.

«Вот так твой сын остался один в лесу, потому что ты ПОТЕРЯЛ его, отвел от него глаза в самый ВАЖНЫЙ момент…»

Послышалось сочное, азартное стрекотание. Откуда оно доносилось? В этом мраке определить направление стало непосильной задачей.

Там. Должно быть, за развилкой, – в той стороне, где был отсек Тоя.

Но шлюз в той стороне заперт, не так ли? Да. Он проверил это считаные минуты тому назад, еще при свете.

Звук повторился – влажный, хлюпающий, будто шваброй провели по кафелю. Затем наступило затишье. Потом звук повторился, на этот раз ближе.

Отто Райлзбэк. Память услужливо подсказала это имя. Строитель, запенивший все стыки «Триеста» изнутри – здесь, внизу, в темноте. В этой самой темноте. «Тщедушный такой мужичонка, – рассказывала Элис. – Тромбоэмболия убила его. Закончив работу, он пошел назад, но упал в темноте и умер». Но какая-то его часть, видать, осталась здесь после того, как вынесли тело. Эта часть сейчас тут, неподалеку. Ползет в сторону Люка. С таким звуком, будто шваброй водят по кафелю…

Люк не собирался вступать в контакт с тем, что на самом деле издавало эти звуки. Он отступил, пытаясь вспомнить, где тоннель поворачивает, чтобы снова сориентироваться.

В темноте мысли человека выписывают противоестественные кульбиты. Неважно, на чем он пытался сфокусировать ум – на деталях лица жены, на звуке смеха сына или на вкусе персика, сорванного прямо с дерева. Всякая мысль неизбежно возвращалась к чудовищам во мраке. Здесь, внизу, мрак был просто невыносим, потому что проклятое долбящее давление не переставало обрушиваться на него. Нескончаемая боль в висках напрочь деформировала все рациональные мысли. «Здесь внизу нет ничего невозможного, Люк». Эта единственная мысль вспыхнула в его сознании. Он был в месте, где действительно могло произойти что угодно. Грани реальности были разъяты, приглашая во все возможные варианты. Это ужасающее представление – все возможно – обнажало разум человека до его хрупких основ.

Звуки изменились. Превратились в цокот-цокоток.

Ногти по металлу. Собачьи когти?

Пчелка?

Нет, это была не Пчелка. Люк не мог сказать, почему так уверен в этом, и все же он знал: это что-то другое… хотя, возможно, и не совсем. Новая Пчелка, быть может. То, чем стала славная собака после того, как станция поглотила ее – и исторгла обратно.

Хр-р-р… хр-р-р… хр-р-р-р…

Тарахтение. Звук капризной ржавой бензопилы, набирающей обороты.

Люк повернулся и побежал. Его лицо врезалось в стену, и рот наполнился бодрящим металлическим привкусом – таким же, как когда он в детстве поскользнулся на льду и разбил лицо о замерзшую школьную горку. Он развернулся, восстановил равновесие и продолжил бежать. Воздух мерцал, как телевизионные помехи на нулевом канале.

Хр-р-р, хр-р-р, хр-р-р-р-р…

Люк со всего размаху врезался в другую стену – и отшатнулся, убежденный, что нечто, сделанное из Пчелки, уже близко. Торопится к нему, пружинисто переставляя напряженные лапы и широко раззявив полную клыков пасть.

Вот и шлюз складского тоннеля. Он провел ладонями по перегородке, нащупал ее край – и проскользнул за порог как раз в тот момент, когда что-то врезалось в шлюз с обратной стороны. Вентиль герметизации отвалился и звякнул оземь, петли двери дико взвизгнули. Люк отскочил, когда металл застонал. Смотровое окно, похоже, разбилось – он услышал, как трещины расходятся по толстому оргстеклу; живо представилось, как оно разбивается, и все, что находилось по ту сторону преграды, льется в узкий пробой голодным потоком.

Напор на гермодверь ослаб. Но Люк все еще чувствовал присутствие преследователя по ту сторону шлюза. Разум не мог подсказать, как тот выглядит. Ну и славно…

Нужен был фонарик. Люк был уверен, что видел еще один в рубке связи. Почему он не схватил его тогда? Разиня… Он встал и двинулся ощупью вдоль стены. Пальцы коснулись вентиля замка еще одного шлюза. Наверное, он ведет как раз в помещение связистов. Вперед – и вниз по короткому переходу, а там еще один шлюз. Да, пожалуй, направление верное.

Фонарик должен быть там, просто обязан.

Люк распахнул дверь. Он робко переступил порог, почти ожидая, что шагнет в пустоту, а не на твердый пол. Нога коснулась решетки. Он прокрался по представленному им ранее маршруту – безошибочно представленному, как открылось, – в рубку связи. Пальцы коснулись чего-то гладкого и вытянутого, вроде спящего удава. Люк отшатнулся, слыша, как собственное дыхание срывается на задыхающийся свист.

Это просто труба. Безвредная труба отопления или охлаждения.

Тело сковало напряжением. Скоро, очень скоро что-то вытянется из темноты и схватит его… или, что еще хуже, заключит в жаждущие объятия.

Ладонь сомкнулась на фонарике. Корпус выскользнул из пальцев, и фонарик с грохотом упал на пол.

Черт-черт-ЧЕРТ!

Люк потянулся за ним, надеясь, что Всевышний не дал лампочке разбиться. Нащупал и нажал кнопку. На стене проявился круг света. Сердце Люка переполнилось облегчением. На его стороне – свет. Пусть и тусклый, но – свет!

Он последовал за лучом из рубки обратно в переход, возвратился в главный тоннель и посветил на шлюз, ведущий к складским помещениям. Тот был без опознавательных знаков. Сталь не деформировалась, по стеклу не тянулись трещины. «Эта станция вытворяет чудеса по своему усмотрению, – подумалось ему. – Она сама себя ломает, сама себя чинит. Можно уже ничего не подвергать сомнению – ничто не истинно, все дозволено».

Смех.

Он направил свет себе за спину. Никого. Снова обратил луч к шлюзу склада, потом осветил другое направление, ведущее к главной лаборатории. Ничего.

Сквозь темноту пронесся детский смешок, рассекая неподвижный воздух.

Насмешливое хихиканье. «Папочка…»

Еще один смешок. Это Зак, ошибка исключена. Но это невозможно, так ведь? Чистый звук этого потустороннего веселья исходил со всех сторон – холодное гоготание, не прерываемое на вдохи-выдохи. Люк тяжело сглотнул. Фонарик в руке казался убогой маленькой игрушкой, совершенно непригодной для того, чтобы оттолкнуть огромную тьму, готовую наброситься на него… тьму, пронизанную смехом его исчезнувшего сына.

Он не хотел видеть Зака. Не хотел видеть, как это место обошлось с ним. Но рука все равно описала круг – луч прошелся по стенам, полу, потолку.

С трубы, протянувшейся под потолком, свисали пижамные штаны.

Что-то торчало из штанин. Толстое и трубчатое, переливающееся сиянием тщательно отполированного металла. По всей его длине торчали десятки тараканьих лап – тех ножек, которыми сучила сколопендра внутри старой пижамы его Зака.

Хихиканье повторилось – придушенное и какое-то насекомоподобное. Люк не мог представить себе организм, способный издавать такой звук.

Это я, папа. Просто маленький я, милый Зак-Здоровяк. Посвети на меня этим слабым фонариком. Ты увидишь, я обещаю: ты все увидишь!

Люк не хотел – не мог – позволить свету коснуться существа, свисающего с потолка в десяти ярдах от него, одетого в пижаму сына. Если бы это случилось, он бы сошел с ума. Мгновенно. В тот же миг, когда свет коснулся бы неземного лица чудовища, в самом центре разума прозвучала бы резкая нота – и его рассудок сгорел бы, как предохранитель. Осмысленное выражение покинуло бы взгляд, и он начал бы хихикать вместе с мерзостью на потолке. В какой-то момент ему даже захотелось обнять эту тварь, горячо шепча ей, как он рад возвращению сына. Да, Люк мог себе это представить довольно отчетливо.

Луч фонарика отклонился, мазнув по грудной клетке существа. Пижама была растянута выпуклой массой того, что забралось в нее, – точно так же старую одежку матери растягивало ее раздавшееся, отяжелевшее тело. Ткань была порвана под мышками, поперек живота; Люк увидел подробности какой-то ужасной анатомии, ощетинившейся и трепещущей в прорехах.

– Папочка. – Голос звучал холодно, повелительно. – Посмотри на меня.

И, Господь судья, он хотел посмотреть. Даже если бы это свело его с ума. Это был бы конец, не так ли? Он мог бы сдаться. Груз обязательств не мучал бы его больше. Достаточно просто взглянуть – и сдаться. И пусть фантомный экипаж «Триеста» выползет к нему изо всех дыр, каверн и щелей – и захлестнет его.

«Оно хочет свести тебя с ума, Люк! – предупредило подсознание. – Ты станешь их игрушкой… Ты действительно этого хочешь после всего, что пережил?»

Луч подполз к голове твари. Та свисала с потолка, как летучая мышь, ужасное тельце содрогалось и дергалось. Большой палец Люка лег на кнопку фонарика. Что-то боролось с его намерением: нет-нет-нет, не стоит так делать, непослушный мальчик, тебе надо посмотреть, смотри, чертов ублюдок, смотри на меня, смотри на НАС, – но Люк стоял на своем, подавляя чуждую волю.

Он выключил свет.

– Тебя не существует. – Его голос дрожал, но лишь слегка. – И моего сына здесь нет. У тебя нет контроля ни над ним, ни надо мной. Если я тебе нужен – я здесь. – Его рука сжала рукоятку фонарика. – Подберись и попробуй меня одолеть, паскуда.

Повисла долгая пауза. Ее нарушило тихое шуршание, будто шелковый шарф скользнул по металлической трубе. Что-то тихонько хлопнуло, и мимо Люка пролетел еле уловимый, невесомый сквозняк.

Переход был пуст. Люку не пришлось включать фонарик, чтобы убедиться, – он это чувствовал. Кто бы ни делил с ним темноту до этого, теперь он исчез.

Включив фонарик, Люк двинулся вперед. Мрак в узком лазе стоял почти осязаемый; Люк протиснулся через него, выставив ноги впереди, чтобы в случае чего отбиться от любой твари, что могла поджидать с другой стороны. Пробравшись, он продолжил путь к основной лаборатории. Лучик света танцевал на стенах, поднимаясь к потолку…

А это еще что такое?

Дыры теперь проедали потолок.

Люк увидел одну, еще одну, затем третью. Они отстояли друг от друга на пару-тройку футов. Свежий страх заскреб по пяткам паучьими лапками. Когда Люк сглотнул, в горле встал привкус столярного клея.

В главной лаборатории не было никого, кроме Клэя. Люк посветил на него фонариком и увидел, что обрубок его руки стал влажным. Странный секрет уже пропитал насквозь наложенную им повязку, и нити темного ихора медленно сбегали на стол.

– Эл? Пчелка?

Отчаяние усилилось. После всех передряг Люк остался один со своим мизантропическим братом-одноручкой. Ему придется действовать, как и планировалось. Оттащить Клэя к «Челленджеру» и ждать. Если станет ясно, что Эл и Пчелка действительно отчалили – или пропали, – придется и ему уходить. Он не знал, как пилотировать эту чертову штуку, но Эл упоминала, что в этом нет ничего сложного. Загерметизировать люк, сбросить весь балласт и плавно подняться – именно что плавно, медленно, чтобы декомпрессионная хворь не превратила братьев Нельсон в инвалидов. Впрочем, лучше умереть так, чем задержавшись тут. Если суждено умереть – ладно, Люк почти смирился с этим, но он хотел умереть, двигаясь ввысь, к солнцу.

Он оперся на скамью, собирая остатки своей физической энергии. Фонарик рисовал витиеватые узоры на стене. Луч коснулся окна, наглухо залепленного желтоватым сгустком амброзии; сгусток странно подрагивал, будто тысяча век без глаз разом поднимались и опускались.

Люк отвел фонарик, чувствуя омерзение. Луч упал на дверь в лабораторию Уэстлейка и на гуталиновую черноту в смотровом окошке.

А потом чья-то рука врезалась в стекло с той стороны.