Глаза доктора Тоя, похожего на злую ощерившуюся землеройку, уставились на Люка с выбеленного холста лица.

«Но он не выглядит сумасшедшим, – подумал Люк. – В прошлый раз – да, а сейчас… нет».

Доктор Той выглядел как человек, живущий под невероятным давлением, выгнувшим все его кости в неправильную сторону. И Люк прекрасно понимал: такие условия кого угодно заставят выглядеть психически нездоровым.

Он поднял руки в мирном жесте. Доктор Той оценивающе посмотрел на него.

К стеклу с обратной стороны был приставлен клочок бумаги.

КТО ТЫ? – взывали с него два коротких слова. Потом бумажка исчезла.

– Вы можете меня слышать, доктор?

По предплечьям доктора прошла мелкая дрожь – он спешно царапал что-то карандашом за пределами видимости.

ХОРОШО ЧИТАЮ ПО ГУБАМ, – шлепнулась о стекло новая записка. Ей на смену тут же пришла уже показанная. КТО ТЫ?

– Я Люк Нельсон. Брат Клэйтона.

Доктор Той кивнул и снова принялся быстро-быстро писать.

ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ ЭТО?

Люк кивнул.

– Да. Везде и всюду.

Доктор Той вздрогнул – в возбуждении? В предвкушении?

ПОРЕЖЬ СЕБЯ, – написал он.

Люк нахмурился.

– Что?

Доктор Той прижал бумагу к стеклу.

ПОРЕЖЬ СЕБЯ.

– Но зачем?

Я ХОЧУ УВИДЕТЬ, КАК ТЫ КРОВОТОЧИШЬ. ПОКАЖИ МНЕ СВОЮ КРОВЬ.

Люк подумал, что вполне может выполнить это требование – много ли стоит капля-другая крови? На глазах у доктора он оторвал от ворота комбинезона пуговицу и с усилием раскусил ее на две неровные половинки; зубы заныли, но справились с задачей. Край обломка вышел не то чтобы очень острым, но с третьего раза справился с задачей. Красная капля крови набухла на подушечке указательного пальца; Люк увеличил ее, сильно надавив на кожу, – и продемонстрировал доктору Тою.

ВЫТРИ ПАЛЕЦ О СТЕКЛО.

Люк сделал и это. Доктор Той наклонился, прижавшись носом к смотровому оконцу. Вид крови, казалось, успокоил его. Далее он написал: ОКЕЙ, Я ВПУЩУ ТЕБЯ, НО СВЯЖУ РУКИ.

– Со мной одна из подопытных собак, – сообщил Люк.

ОСТАВЬ ЕЕ СНАРУЖИ.

– Ни за что. – Люк помотал головой.

Доктор Той оскалил зубы.

ХОРОШО, написал он большими сердитыми буквами. НО ЕЕ Я ТОЖЕ СВЯЖУ.

Доктор уперся плечом в маховик кремальеры, и створки шлюза приоткрылись менее чем на фут.

– По-по-повернись, – сказал Той. – П-п-просунь запястья в дверь.

– Послушайте, доктор, я не представляю для вас…

– Заткнись. Делай, как я с-с-скажу.

Люк повернулся и просунул запястья в щель. Доктор Той использовал клейкую ленту – она издала характерный звук «скр-р-р», когда он отматывал ее от рулона.

– Туго?

– Довольно-таки.

– Хорошо. – Он затащил Люка внутрь и захлопнул люк.

– Но собака…

– П-п-плевать на собаку!

– Погодите, вы же сказали…

– Я много чего говорю. Не верь всему. – Той подвел Люка к складному стулу и усадил на него. Люк видел, как Пчелка встала на задние лапы, ткнулась мордой в смотровое окно и беззвучно залаяла.

– Лживый ублюдок, – отчеканил он.

Доктор Той невозмутимо улыбнулся. Он был достаточно крепким и жилистым; длинные, четко очерченные конечности казались сплетенными из узловатой проволоки. У Тоя была легкая форма косоглазия – левый зрачок все время «сносило» к переносице.

Люк оказался в комнате площадью около двенадцати квадратных футов, с очень низким потолком. Стены были изрисованы какими-то символами, мало походившими на научные обозначения – скорее уж на оккультную белиберду. Бумаги громоздились в жутчайшем беспорядке, по большей части скомканные или порванные. И запах стоял – хоть святых выноси. Люк заметил кучу грязных комбинезонов в одном углу. На поверхности эта куча привлекла бы мух; здесь же она просто отвратительно смердела.

– Нет доступа к у-у-удобствам, боюсь, – сказал Той. – За-за-запах не смущает?

– Только не говори, что тебя он не смущает, урод.

Той пожал плечами.

– Меня во-во-воспитывала медсестра. Це-целыми днями опорожняла ночные горшки и ме-ме-меняла по-подгузники взрослым людям. Она не хотела сталкиваться с телесными ж-ж-жидкостями дома. Повесила лозунг на двери в наш туалет: «По-подходи к фаянсу ближе, как отлить приспичит вдруг, коль струя попала ниже – вытри за собою, друг». И если о-она за-замечала хоть каплю… Однажды она у-у-угрожала заставить меня вычистить ободок моей зубной щеткой. И мне пришлось бы потом чистить зубы этой же щеткой, пока ще-щетина не разлохматится и не придет время покупать н-н-новую.

«Твоя мамашка славно поладила бы с моей», – подумал Люк.

– О-о-отправления, – продолжил развивать тему Той. – Так она все эти дела называла. Не «какашки» и не «ссаки», даже не «дерьмо» и «моча». «Отправления». Пойми, меня вовсе не во-воспитывали так, чтобы я с-с-срал в углу. Но хорошие манеры имеют свойство портиться здесь, в-в-внизу. – Той покачал головой, словно отгоняя неприятную мысль. – Ч-ч-что ты де-де… Кгхм. Чем ты за-занимаешься? Твоя ра-работа…

– Я ветеринар.

– Так брат Клэйтона Нельсона коновал? П-п-потрясающе. Ты начинал с того, что ла-ла-латал его п-подопытных? Пришлось бы па-па-пахать без в-выходных. – Когда Люк ничего не сказал, Той рыкнул: – Хаос! – Доктор сглотнул, словно пытаясь сосредоточиться. – Вот почему я заперся. Если те-тебя это волнует.

«Точно, – вспомнил Люк. – Любимая лошадка Хьюго Хуже-Некуда. Теория хаоса».

– По-по-поначалу все шло довольно-таки хо-хорошо, – заговорил Той. – Три человека, три лаборатории. Системные риски были моей спе-специальностью. Я до-должен был дать четкий ответ на вопрос, лечит ли амброзия что-либо или это все такая и-и-иллюзия. – Той поднял смятый лист бумаги и разгладил его на колене. – Я работал с теорией. Со всеми теми теориями, что применимы и имеют це-це-ценность там, на-наверху. – Он указал пальцем на потолок. – Но здесь, в глу-глубине, ничто не в-в-ведет себя так, как должно. Теории и математика просто рассыпаются. Даже самые хаотичные события, если ты р-р-разберешь их, имеют закономерность и порядок – а если и нет, то можно хотя бы рассчитать уровень хаоса, разделить на части и понять. – Доктор Той широко ухмыльнулся. Его маниакальная бодрость изумляла. Он вел себя точно заключенный, годами удерживаемый в одиночной камере, а теперь получивший возможность поговорить с другим человеком. Он не мог удержаться от лекций. – П-п-представь себе камень, катящийся по склону горы. Или каплю ртути, стекающую по обратной стороне ложки. Или мо-мо-морозные у-узоры на окне – все это кажется случайным, так? Но это не-неправильно. Если бы мы могли с-с-составить каталог всех пе-пе-переменных, действующих во вселенной, то смогли бы с высокопроцентной уверенностью предсказать во-во-вообще любое событие. Подскок камня. Траекторию ртути. Завитки узора… Но у нас нет такого каталога. Поэтому… хаос. – Доктор перестал ходить и уставился на Люка. Его глаза расширились, будто он увидел его впервые. – То, что лежит по ту сторону дыры, – это хаос. Но не такой, какой я когда-либо знал. Неупорядочиваемый, неназываемый, нетеоретизируемый. Именно так выглядит чистое зло. Хаос, чьи переменные бесконечны. Настолько огромный, что наш мир не может его вместить. Хаос воплощенный…

К тому времени Люк уже перестал слушать. Одно слово застряло у него в голове, как осколок полированного стекла.

Дыра. Снова – дыра.

Он поерзал на стуле. По спине потек пот, пропитывая скотч.

– Какая еще дыра, Хьюго?

Той сощурил глаза.

– Ты видел ее. Не говори мне, что нет.

– Я читал записи Уэстлейка.

– Как у него дела? – спросил Той, похоже, искренне переживая.

Люк моргнул.

– Боюсь, он мертв, Хьюго. Он поднялся на одном из «Челленджеров». Но аппарат, увы, доставил на поверхность труп.

Лицо Тоя дернулось.

– В своих записях, – продолжил Люк, – Уэстлейк несколько раз упоминал дыру…

Как по волшебству, в руке Тоя появился нож. Канцелярский острый нож. Он выдвинул дюйма два наточенного лезвия, бросился вперед, сгреб спутанные волосы на голове Люка и задрал ему голову, прижав лезвие к шее.

– Ты л-лжешь. Ты видел дыру.

Дыхание Люка стало поверхностным и прерывистым.

– Не видел. – Он сглотнул, и краешек лезвия оцарапал кадык. – Но с тех пор, как я на «Триесте» появился, мне кажется… как будто что-то пытается заползти мне в голову.

Лезвие надавило сильнее.

– И ты позволил ему заползти?

Перед глазами у Люка заплясали огоньки. Язык пересох от волнения.

– Нет… конечно же нет!

Лезвие убрали.

– Этот хаос… – продолжал Той, как будто и не угрожал перерезать Люку горло всего несколько мгновений назад, – он упорядочен. Есть, так сказать, поверхностный хаос – как переплетение листьев и веток, наложенное на к-к-капкан. Камуфляж хаоса, прячущий что-то очень логичное и хитроумное. – Той вдруг резко встал, отшвыривая ногой бумажные завалы к ближайшей стене. Улучив этот момент отвлечения, Люк попытался развести перемотанные скотчем запястья как можно дальше друг от друга и освободить руки.

– Защитные руны. – Той указал на символы, украсившие стены, и сухо рассмеялся. – Я ими интересовался в университете. Друиды и, э-э, всякая другая чушь. Нарисовал их все по памяти. Не знаю, помогают они или нет.

– По крайней мере, дыр нет.

Той невесело усмехнулся.

– Интересно, да. Может быть, это потому, что я им не нужен.

Им. Кому?

– Я читал записи Уэстлейка… – снова начал Люк.

– Ого, правда? – перебил Той и добавил с выражением искреннего сочувствия: – Уэстлейк… Ох, бедняга. Несчастье, ужасное несчастье.

– Доктор Уэстлейк писал, что дыра появилась на стене его лаборатории. Утверждал, что слышал звуки, доносящиеся из нее. Голоса.

– Море манит. Так это называет твой брат. – Той презрительно сплюнул. – Кто бы знал, что под таким давлением могут выживать сирены. Одна из них пела Уэстлейку. Подбивала на то, чтобы он высунул голову и поцеловал ее…

Люк вспомнил слова из блокнота: хочу сунуть голову в дыру, поцеловать эти губы…

– Дыра появилась и в стене моей лаборатории, – сказал Той. – На первых порах совсем маленькая, но со временем расширилась. Я говорил об этом с Клэйтоном. Предсказуемо, что он назвал меня идиотом. Я сказал ему прийти в чертову лабораторию, хотел показать ее. Он отказался. Думаю, и в его комнате такая была. И у Уэстлейка, как ты говоришь… – Доктор Той покачал головой. – И все же никто из нас не де-де-действовал. Никто не сообщил о дыре нужным людям – ни Фельцу, ни Элис, ни кому-либо еще с поверхности. Почему? О, потому что это было ужасно захватывающее открытие.

Значит, лаборатория Тоя тоже «продырявлена»? Люк мельком видел ее, когда впервые ступил на «Триест». Смотровое окно не было залеплено черной жижей, как у Уэстлейка, и на нем не висела шторка, как у Клэйтона. Люк не видел никакой дыры. Конечно, она могла быть в слепой зоне. Не стоило спорить с Тоем по этому поводу… Размяв запястья, он проверил свои путы. Пот смачивал кожу. Лента постепенно ослабляла хватку.

– В профессиональном плане я никогда не чувствую себя более живым, чем будучи на грани, – продолжал распинаться Той. – У хирургов этот пиковый момент наступает, когда они кого-то режут. Когда у них руки по запястья погружены в чью-то грудную полость. Для меня, ну или для твоего братана и Уэстлейка – бедняга! – это когда мы на пороге прорыва, открываем какую-то ранее не-не-неизвестную систему, управляющую нашим миром.

– И ты чувствовал это здесь, внизу?

– Да! Если бы мы только могли узнать больше. Увидеть, как работает эта штука – амброзия… Но в этом и про-проблема – у нее нет стабильной основы. Она все время себя меняет. Хуже всего то, что она знает. Она понимает наши потребности и желания. Знает, как д-дразнить этой морковкой на конце палки. К тому времени, когда мы почувствовали петлю на шее, было с-с-слишком поздно. Мы в ящике Скиннера, – сказал доктор Той с болезненной улыбкой; сейчас он был похож на труп. – В камере оперантного научения, если использовать ее научное название. Разработана Берресом Фредериком Скиннером, этим старым с-с-садистом. По-помещаешь крысу в ящик с электрифицированной решеткой. Две кнопки на одной стороне ящика: красная и зеленая. Нажми красную – получишь угощение. Нажми зеленую – получишь у-удар током. И наоборот. Меняй схему, как тебе угодно. Можешь сделать так, что любая кнопка дает угощение. Или любая кнопка поразит субъект током. Разве ты не видишь? «Триест» – это ящик, а мы в нем – крысы. И кто бы ни был на другой с-стороне этих дыр, это тоже ученые. Они наблюдают за нами. Смотрят, как мы реагируем. Мы – великий экс-экс… эксперимент.

Люк продолжал «урабатывать» свои путы. Теперь он мог немного двигать запястьями.

– Зачем тебе понадобилось видеть мою кровь?

– А? Что? – Внимание Тоя рассеивалось.

– Ты заставил меня порезаться.

Той нетерпеливо махнул рукой.

– Оно проникает внутрь тебя, понимаешь? И ко-ко-когда оно там, ты уже сам не свой. У него есть способы, средства проникновения. Ты слышал об этом, да? У него мощная тяга. Очень, э-э, соблазнительная.

– Слышал, – сказал Люк, хотя на самом деле ничего не слышал, только порой чуял верткие фантомные пальчики, копошащиеся в его черепе.

– Уэстлейк заходил не так давно, – сказал доктор Той. – Он выглядел ужасно. Его шея была покрыта язвами. Я не мог его впустить, – произнес он виновато. – Я открыл ш-ш-шлюз ровно настолько, чтобы мы могли поговорить. Он звучал так же плохо, как и вы-выглядел. Мы говорили о наших детях. У нас у обоих есть дочери. Мою зовут Дженнифер. Прекрасный ребенок. Но она бо-бо-болеет. Подхватила эту хворь наверху. Начала покрываться пятнами месяц назад.

– Соболезную, – вымолвил Люк, нисколько не кривя душой.

– Мы проводили пробные запуски на «Геспере», когда мне по-позвонила жена, чтобы обо всем сообщить. Я тогда боялся, что не смогу работать в за-за-закрытых помещениях. Клаустроф-офоб-оф-оф… – Той бросил на Люка выразительный взгляд, говорящий: ты ведь и так знаешь, что я тут пытаюсь донести. – Я собирался попросить их прислать кого-нибудь другого взамен меня. Но потом… Дженнифер. Поэтому я при-приехал. Я до-должен был попасть сюда – ради нее.

– Элис нашла генератор, – сказал Люк. – Мы намерены запитать «Челленджер» от него и убраться отсюда. Ты пойдешь с нами?

Той одарил его взглядом, полным искренней жалости.

– Ох ты, бедолага… Ты всерьез думаешь, что они нас отпустят?

Люк растянул ленту до такой степени, что, возможно, смог бы освободить запястье. Но для более удачного маневра ему пришлось бы встать. И он почти уже приготовился, как ни с того ни с сего…

ШШШРААААКК!

…на «Триесте» начался кошмар.