Воображение охотно нарисовало для Люка эту сцену: застежка отмыкается и свисает свободно, как язык уставшей собаки. Крышка приоткрывается на какой-то жалкий миллиметр.

На толщину волоска.

– Эл…

– Я тоже это слышала. – Эл явно была в недоумении. В той стороне не было ничего, кроме ящика – и того, что внутри. А внутри – ничего необычного. Когда Эл искала микросхему на замену, Люк видел сваленные туда штуки: инструменты, детали, неестественно длинную руку с черными загнутыми когтями, микросхемы… и больше ничего.

Ничегошеньки.

Эл встала, пошла на звук. Ее подошвы застучали по стальной решетке. Она сделала пять шагов, потом десять.

Тук-тук, тук-тук.

Ее тело растворилось во тьме, царящей в самых дальних углах отсека, – казалось, что мрак впивается в ее фигуру, засасывая ее.

Люк встал.

– Эл, может, нам лучше…

Но она даже не оглянулась.

Тук-тук, тук-тук.

– Эл? – Тишина, последовавшая за серией перестуков, показалась слишком уж долгой. Дыхание Люка рвалось из груди с присвистом.

Эл, возвращайся, чтоб тебя! Давай свалим отсюда к черту!

Тук. Тук. Тук.

И – тишина. Всеохватная, необъятная.

Затем из полумрака донесся голос Эл:

– Ох. Нет. Нет. Гос-с-спо…

Тук! Тук! Тук-тук-тук-тук!

Эл вылетела из темноты и врезалась в Люка, едва не сбив его с ног. Ее лицо застыло в гримасе ужаса; с непослушных губ сыпались сдавленные, заикающиеся междометия. Люк ни разу не видел, чтобы взрослый человек, тем более военный, выглядел таким испуганным. Он не мог даже вообразить, что могло превратить крепкую Эл в заикающийся комок нервов.

Хутумп.

Этот новый звук донесся из темноты.

Из ящика, который в воображении Люка больше не был похож на просто ящик.

Теперь он был деревянным, с узором из злобно ухмыляющихся клоунов.

Ну привет, Лукас. Нас ждет серьезный разговор.

Чепуха. Даже тогда, в детстве, – чепуха, плод разыгравшейся детской фантазии. Может, конечно, у ящика было двойное дно, куда мать сунула какой-нибудь механизм – пугалку на Хеллоуин, работавшую на заводной пружинке, – чтобы посмотреть, какой эффект подобный трюк окажет на ее младшенького. Даже это звучало чепухой, уловкой плохиша из мультика про Скуби-Ду.

Сундук был пуст. И ящик был пуст. Там не было никакой…

Хутумп!

Прозвучало куда ближе. Расстояние между Люком и источником звука сокращалось.

«Как оно могло сюда попасть? – по-детски спросил себя Люк. Ответ оказался столь же детским в своей логике: – Да запросто. Это ведь чудовище. Для чудовищ нет преград».

Люк схватил Эл за плечи. Она пошатнулась, дико вращая глазами.

– Что ты видела? – прошипел Люк. – Ради бога, Эл, что?

– Он жив, – прошептала Эл. – Он… он все еще жив. – Она всхлипнула. – Жив!

В голове Люка с поразительной легкостью возник нужный образ: юный матрос, Элдред Хенке, выползает из ящика. Его тело раздулось от морской воды, кожа свисает с костей, как клочья мокрой шерсти, лицо разорвано стальной шрапнелью. Хлюпая к Эл на прогнивших от воды ногах, оставляя пятна мясистой черной плоти, он шепчет: ты сделала это со мной, ты виновата…

Они явно видели что-то разное – какой бы ужас ни таился в ящике, он был для каждого свой, – но Люк не думал, что это имеет значение. Какая бы сила ни заставляла их видеть эти вещи – она, несомненно, могла сделать с ними то же, что удалось провернуть с Уэстлейком. Могла свести их с ума окончательно и бесповоротно.

– Пошли. – Люк толкнул Эл к жерлу подъемного желоба. – Идем, идем! Скорее, или…

ХУТУМП.

Эл ошарашенно вытаращилась в сторону звука. На ее лице смешались шок, недоверие и первобытный страх. Ее глаза лишились выражения – она выглядела на все сто процентов чокнутой.

Готовьте шлюпки, ребята! Судно «Здравый смысл» дало течь! Идем ко дну!

ХУТУМП!

На этот раз хутумпнуло так сильно, что стальная решетка задрожала у них под ногами.

Они отступили к желобу. К этой зияющей пасти тьмы.

Каким было твое лицо до твоего рождения?

Это был дзенский коан, который Люк любил повторять в ветеринарной школе. С тех пор у него появилась привычка проговаривать его про себя в самые страшные моменты – как тогда, когда Захария подавился полоской недоваренного бекона и Люку пришлось спасать его по методу Геймлиха[14].

Каким было твое лицо?..

Он никогда не мог представить себе это, но понимал, что в этом и заключается смысл упражнения. Оно создавало мысленное отвлечение – булавочный укол спокойствия в самом центре бури, подталкивающий к разумным действиям. «Мы спасемся, – уверил он себя. – Раз я спасал жизни прежде – значит, могу и сейчас. Я, конечно, спасал животных, но живая душа – это живая душа».

«Ну, кое-кого ты не спас, – напомнил ему голос матери. – Кое-кого самого важного».

Это тоже было правдой. Эл был напуган, как никогда раньше. Этот ужас был острее, чем у трубы или даже в подвале. По крайней мере, тогда у него был целый мир – беги в любую сторону, если хочешь спастись. Теперь остался один только узкий лаз, куда больше похожий на камеру пыток.

– Ты первая, – сказал он Элис. – Эл?..

Эл уставилась с отвисшей челюстью в темноту позади них. Ниточка слюны свесилась с ее нижней губы на подбородок.

ХУТУМП.

Что-то бледное и извилистое, змееподобное, мелькнуло в темноте. Люк мог поклясться, что это ему не привиделось.

– Эл! – Он грубо встряхнул ее. – Давай же, черт возьми!

Ее глаза прояснились. Она кивнула, показывая, что слушает.

– Подними руки, хорошо? Держи их над головой, как ныряльщица. Так будет легче. Подтягивайся, и черт с ним, с переломом – будет адски больно, но я вправлю тебе все кости, если припрет. Помни – там впереди изгиб, поняла?

Эл продолжала кивать.

– Ну тогда с богом!

Эл нырнула внутрь, ее голову и плечи поглотил желоб. Когда подошвы ее ботинок уже скрылись из виду, Люк бросил последний взгляд назад.

Он увидел границу, где свет, наполнявший отсек, тускло вливался в черноту.

Восемь придатков протянулись через эту границу.

Один за другим.

Восемь пальцев. Поначалу Люк увидел только кончики.

Восемь ногтей. Черные, острые.

Каждый палец был отставлен на неестественное расстояние от соседа – где-то дюймов на шесть, не меньше. Огромная рука проворно ползла вперед.

Один из этих пальцев, странно оттопырившись, подергался – будто помахал Люку.

Будь здоров, лопух. Давненько не виделись. Сейчас я тебе покажу класс.

Люк бросился в желоб. Он заставил себя дышать ровно; если потерять сознание, если переусердствовать – ничего хорошего не будет. Эта мерзость удавит его, беспомощного. Или сделает что-нибудь похуже. Погнуснее.

Давление внутри желоба навалилось со всех сторон, многократно усиленное глубиной.

Дыши, Люк. Ради бога, просто дыши.

Он упирался ногами в скользкий металл и отталкивался пальцами ног, продвигаясь по желобу испытанной «гусеничной» методой. Процесс по энергозатратам вполне тянул на сто последовательных подъемов с пятки на носок. Мышцы Люка буквально вопили.

ХУТУМП!

Преследующее его нечто было уже у входа в трубу. В пяти футах. Может быть, ближе.

С руками над головой в желобе оказалось гораздо проще дышать – хотя бы грудную клетку с боков ничего не сдавливало. Люк достиг изгиба, сумев в нужный момент вывернуть тело наиболее выигрышным образом. Его пальцы скользили по металлу – одновременно и липкому, и скользкому из-за дурацкой смазки.

Каким было твое лицо до твоего рождения?

Он заставил себя успокоиться. Икры дрожали. Ощущения в них были такие, будто все мясо сползло с костей.

Скрриииииич.

Ногти заскребли по металлу. Рука пробралась в желоб и полезла следом – как тарантул, слепой, но готовый идти до конца, подстегиваемый страшным животным голодом.

Люк протискивал ноющее тело вперед, один полный адских мук дюйм за другим. Он представил, как желоб удлиняется – так же, как стены подвала много лет назад. Бесконечный удушающий трубопровод. Идеальное пыточное орудие.

Чушь. У трубы был конец, и Люк приближался к нему. Он слышал, как Эл барахтается где-то впереди. Воздух казался чуть менее загрязненным. Должно быть, спасение близко.

Скрриииииич…

Ноготь вонзился ему в ботинок.

Куски резины и ткани полетели по сторонам – острая штука отчаянно дергалась взад и вперед, расширяя дыру. Люк сдержал визг и рванулся вперед на волне чистого адреналина.

Толчок, еще толчок. Икроножные мышцы молили о пощаде. Пот пропитал комбинезон насквозь. Потеряв контроль над собой, Люк стал жадно хватать ртом воздух, и в глазах тут же потемнело; возникло неприятное чувство, будто лицо каким-то образом проваливается внутрь головы. Он отчаянно выпростал руку вперед…

И желоб закончился.

Сильная хватка Элис сомкнулась на его запястье, и одним рывком она вытащила его.

Они стояли в тоннеле, задыхаясь. До шлюза было футов десять. Сквозь смотровое окно в створке сиял мягкий кружок света. Где-то там сидит Пчелка, дожидается их.

Они побежали к нему, как дети, убегающие от бабайки, – в известном смысле так оно и было. Люк бросил последний взгляд назад. Он не мог удержаться. Ему почти что хотелось показать врагу язык. Не догонишь, не поймаешь, не вернешь!

Рука высунулась из раструба желоба – огромная, куда больше, чем показалось ему при первом взгляде. Ее пять пальцев – нет-нет-нет, у нее восемь пальцев, восемь, как у паука, – ее придатки лежали на выпуклости трубы, каждый на расстоянии добрых пяти дюймов от соседнего.

Разум Люка наскоро произвел ряд сумасбродных вычислений. Итак, каково расстояние между устьем желоба и ящиком? Минимум сто футов. Эта хваталка проползла через всю станцию очистки кислорода, через всю трубу… как далеко она может дотянуться? Она же должна к чему-то крепиться, так? К телу. К хозяину.

И когда Люк попытался представить себе это тело – перед глазами на долю мгновения вспыхнул образ, – его разум поспешно спасся бегством от такого явного непотребства.

Рука приподнялась совсем немного, раскачиваясь из стороны в сторону, будто помахала на прощание.

Еще увидимся, олух. Настигну тебя чуть позже, а пока – бывай!