Мать купила его в «Деревне Сокровищ» – так назывался стихийный блошиный рынок, расквартированный на одном из берегов озера Окободжи.

– Он прямо-таки воззвал ко мне, – сказала она Люку с самодовольной улыбкой. – Он мне сказал: «Выбери меня, миссис Ронникс. Выбери меня для Лукаса. Пусть у него наконец-то появится собственный Сундук Смеха. Я ему та-а-а-ак понравлюсь»…

Сундук Смеха. Что-то подобное имелось у всех его друзей. Только родители друзей это называли «ящик для игрушек». Но мать любила давать привычным вещам странные имена. Более того, она на них настаивала. «Сундучок Смеха для моего сладенького мальчишечки, – с притворной нежностью лебезила она. – Особенное место для всех его смешиночек – для фигурок и для машиночек». Она увидела его на барахолке среди игрушечных сюрикенов и побитых жизнью плюшевых медведей – и поняла, что эта вещь пригодится. Эта штука чем-то ее зацепила; привлекла, как маяк. «О, – подумала она, должно быть. – Люк просто умрет, когда увидит это».

Сундук оказался подлянкой. Люк сразу это смекнул. Мать любила подсовывать иногда подлянки – просто чтобы напомнить, кто в доме главный. Но конечно, преподнесла это как подарок. Как знак любви и привязанности.

Сундук Смеха. Одно только это мудацкое название. Люк представил себе ящик, внутри выложенный ртами. Сотнями тупо хихикающих ртов – молодых и старых, еще подтянутых и уже дряблых, с белыми и потемневшими от курева зубами. Послушаешь разок, как все эти рты дружно смеются, – сойдешь с ума. Сбрендишь и пойдешь стрелять в одноклассников, сам при этом безумно хохоча.

Сундук Смеха был достаточно велик, чтобы семилетний Люк полностью поместился в нем, и был украшен улыбчивыми клоунскими лицами. Мать уговаривала его дать им имена – так же, как Клэйтон давал имена своим бедным мышам.

– Смотри, это Хохотун, – говорила она, указывая на них. – А этого можно назвать Коко. А это мистер Обрывок, Хлюпик и Пинки Пай.

Крышка ящика была скруглена, как у сундука с сокровищами. Лица клоунов тянулись по ее верху – искаженные, как отражения в кривом зеркале. Если присмотреться, можно было заметить, что большинство клоунов не столько улыбаются, сколько ухмыляются. Их губы были опухшими и слишком красными, будто их накрасили кровью. И если предельно сосредоточить взгляд, присмотреться очень внимательно, становилось ясно, что кое у кого из этих весельчаков и балагуров – особенно у тех, кому мать дала имена Бинго и Бим-Бом, – рты слегка приоткрыты, демонстрируя белые и совершенно точно нечеловеческие клыки.

Сундук Смеха был оснащен массивной серебряной защелкой. Если забраться внутрь и забыть о том, что эта штука может сработать сама собой, – заказывай поминки: выбраться на свет божий будет чертовски непросто. Нутро Сундука пахло шариками нафталина – их сосед, мистер Розуэлл, разбрасывал такие под своей яблоней, чтобы отпугнуть вредителей, – и еще каким-то запахом, абсолютно неописуемым. Дно и внутренние стенки Сундука выстилала потрескавшаяся коричневая кожа – Люк думал, что ее содрали с аллигатора или гигантского варана с острова Комодо. Тусклые латунные заклепки фиксировали эту кожаную выстилку на должном месте.

Люку не понравился этот ящик. «Не понравился» – слабо, впрочем, сказано: он его с первого взгляда возненавидел. Ему было интересно, не предложил ли продавец этой мерзости большущую скидку, лишь бы избавиться от Сундука.

Люк не хотел, чтобы он стоял в его комнате, но мать, разумеется, настояла.

– Теперь будешь знать, куда складывать игрушки, – сказала она с деланой радостью. – Теперь они будут все в одном месте, и я перестану о них спотыкаться.

Люк неохотно сложил в него свои игрушки – все, кроме самых дорогих сердцу, таких, что попросту не заслуживали участи попасть в этот карцер с кожаными стенами. Его глупое, еще не созревшее «я» боялось, что, когда он закроет крышку, сундук выпустит кислоту, и та расплавит содержимое, превратив его в жидкую слизь. Крышка будет жадно открываться и закрываться, и с ее края будут свисать липкие нити того, что прежде было его автомобильчиками «Хот Вилс» и солдатиками.

«Корми меня, Лукас, – наверняка скажет этот чудовищный ящик-притворщик в какой-то момент после того, как во всем доме перестанет гореть свет. – Я ужасно голоден. Ужасно, мальчик мой. Так что корми меня. Чем угодно, хоть бы и мясом. А знаешь что – подойди-ка поближе, мальчонка; подойди, и я скажу тебе, чего я по-настоящему хочу больше всего…»

Люк ненавидел спать с Сундуком в одной комнате, но Клэйтон пропадал ночами в своей лаборатории, так что приходилось оставаться наедине с этим жутким ящиком и с монотонно раскачивающимися тенями от веток растущего во дворе клена. Иногда Люк в ужасе просыпался – он мог поклясться, что слышал, как Сундук перемещается по полу. Сам, без чьей-либо помощи.

Как-то раз он решил обвести Сундук мелом по нижнему контуру. Прошла ночь – и на следующее утро Люк с ужасом обнаружил, что поганый ящик сдвинулся на дюйм за линию. Медленно, но верно этот монстр продвигался к его кровати.

Когда он поделился новостями с Клэйтоном, брат ухмыльнулся.

– У нас не идеально ровные полы, дубина, – сказал он. – Когда за окном грохочут фуры из Ладлоу, весь дом трясется. Конечно, вибрация способна подвинуть эту хренотень на пару сантиметриков. И этого уже достаточно, чтобы ты обделался? М-да, м-да.

Однажды Люку выпал превосходный шанс сослать Сундук Смеха в подвал. Родителей тогда не было дома. Клэйтону было поручено присматривать за Люком, но брат наплевал на все обязанности и ушел из дома добывать себе «образцы».

Люк скрипел зубами, пока волок деревянный ящик, разрисованный психоделическими клоунскими рожами, вниз по лестнице. Сундук Смеха то и дело тяжко кренился ему на грудь – ужасно тяжелый, как каменная плита. В подвале была небольшая кладовка, занимавшая половину всего свободного места. В ней, опутанные паутиной, стояли старые коробки с вещами, уже не нужными родителям Люка, но еще не отправленными на помойку или в благотворительность. Люк щелкнул выключателем, и лампочка, висящая на узловатом проводе, загорелась. Танцующие в воздухе пылинки наблюдали, как он пихает Сундук Смеха в кладовку – с безумно колотящимся сердцем и пересохшим до опилочной консистенции горлом. Мальчику хотелось бросить Сундук в самом дальнем углу подвала. Ему казалось, что эта штука набрала в весе с тех пор, как он вытащил ее из своей спальни.

Внезапно Люк представил, как лампочка перегорает, дверь захлопывается, а крышка Сундука открывается. «Ну наконец-то мы одни, – донесется из-под крышки тяжелый гортанный голос. – Иди сюда, Лукас, я тебе пошепчу на ушко. Не хочешь? Ну что ж, я и сам смогу подобраться к тебе поближе…»

Тревога заставила мальчика удвоить усилия. Дело было днем, и солнечный свет проникал в подвал сквозь грязное оконце. Если бы не эта хрупкая связь с внешним миром, Люк, скорее всего, не решился бы зайти так далеко в своих намерениях избавиться от соседства Сундука.

Когда дело было сделано, Люк потопал обратно к лестнице. Сундук замер в ореоле из тусклого солнечного света – надутый, угрюмый.

– Вот, – сказал Люк с торжествующей улыбкой. – Оставайся там, где тебе место.

В тот же вечер мать заставила его вернуться за Сундуком.

Она сразу заметила, что дурацкий ящик пропал. Люк был уверен: она только и ждала, что он попытается сделать с ним что-нибудь. Скрестив на груди набрякшие жиром руки, она пристально воззрилась на сына поверх стола.

– Лукас, зачем ты отнес в подвал свой ящик?

Люк не поднимал глаз от тарелки. Он ковырял вилкой горох.

– Я поставил его внизу. Он большой. А комната, где мы живем с Клэем, маленькая, и места в ней, вообще-то, малова…

– Что ты предлагаешь? Переехать в особняк в Беверли-Хиллз? – перебила его мать и издала резкий, лающий смешок. – Думаешь, твой отец сможет нам это устроить?

Люк сглотнул и заставил себя поднять голову.

– Мне он не нравится, мам. Прости. Спасибо, что купила его, но…

Ее губы – единственная часть тела, не разрыхлившаяся после инцидента на ранчо «Второй шанс», – сжались в тугую полоску.

– Лукас, это не какой-то подарок, это вещь, нужная для поддержания порядка в доме. Я не намерена больше смотреть на раскиданный по всей комнате хлам. Так что спустись вниз и верни сундук на место.

Ужас, застывший на лице Люка, заставил отца вмешаться.

– Бет, солнце, неужели это и впрямь так ва…

Бетани перевела на него взгляд, и он поперхнулся собственными словами. Подхватив со стола пачку ментоловых сигарет и чашку чая, отец тихонько ретировался в гостиную.

– Чего ты ждешь? – Руки матери все так же непреклонно покоились на груди. – Какой-то особой команды? По-моему, я достаточно ясно выразилась.

Люк не шелохнулся, будто привинченный к стулу. Дело было не в нежелании двигаться – он физически не мог. Тогда мать крепко схватила его за запястье и повела к двери в подвал.

– Ступай, – приказала она. – Сейчас же.

Люк не спорил. Он боялся, что, если дать ей повод, мать сподобится придумать кое-что похуже, чем все ужасы, что таит в себе сундук.

Он поплелся вниз по скрипучим, проседающим ступенькам. Нашарил выключатель. Лампочка осветила отцовский верстак, водонагреватель и дверь в лабораторию Клэйтона, где брата сейчас, конечно же, не было.

Когда мать закрыла за его спиной дверь, сердце Люка тревожно подпрыгнуло в груди.

«Это всего лишь дурацкий ящик, – напомнил он себе. – Он уродливый и противный, но все-таки не живой, так? От него не будет никакого вреда».

«Тогда почему ты пытался от него избавиться? – спросил внутренний голос, который уже в те годы был жутким паникером. – И почему он полз по полу твоей спальни?»

Дешевая фанерная дверь кладовки пронзительно скрипнула. Сундук покоился за ней, выжидая. «Ты вернулся, Лукас! Уже! Я рад, очень рад. Подойди поближе…»

С обеих сторон от Сундука Смеха были сложены коробки, образуя подобие пьедестала. В первую ходку сюда Люк даже не обратил внимания на их расположение. А что, если кто-то специально их так нагромоздил? Кто-то или что-то…

Из коробок доносились шорохи. Мыши? Их в доме не было – Клэйтон переловил всех, вплоть до последней приблудившейся пищухи.

В нос Люку забилась вонь гнилого дерева и плесени. «Наш дом болен, – пришла ему на ум странная мысль. – И в подвале самый явный очаг этой болезни». Он вытянул шею назад к двери, уловив краем глаза какое-то движение. Как будто что-то быстренько перебежало за его спиной из одного угла подвала в другой.

Но зачем? Оно хочет напасть на него со спины? Выключить исподтишка свет?

«Лу-у-укас. Ты такой милый мальчик. Такой мягкий, такой красивый. Подойди ближе».

«На хрен тебя! – подумал Люк. Он никогда не ругался в присутствии матери – одному богу ведомо, что бы она с ним за это сделала, – но было приятно выразиться коротко и ясно хотя бы у себя в голове. – НА ХРЕН тебя, сундучелло. Я могу сжечь тебя и сказать, что это вышло нечаянно. Могу залить тебя водой, чтобы ты разбух и сгнил. Могу оставить на крыльце в день вывоза мусора, когда мамы не будет, – и мусорщики отвезут тебя на свалку, где чайки обгадят липкими какашками».

Сундук терпеливо дожидался его приближения.

Голова Люка дернулась. Он снова увидел, как что-то двигалось за коробками. Они, как большие коричневые зубы, высились над ним башенками – и Люк увидел (или подумал, что увидел), как что-то шныряет между ними. Господи, да одно только их содержимое выглядит как черт знает что! Пара темно-коричневых джинсов – если это, конечно, джинсы – свисала за край одного из контейнеров, напоминая сброшенную кожу крупной змеи. Бархатистый выпуклый абажур торчал из другого картонного пылесборника. И это еще не все…

Замок на крышке сундука отщелкнулся с отчетливым звуком.

Люк повернулся вовремя, чтобы увидеть это. Металлическая скоба отомкнулась.

Он глазам своим не верил. В голове подобное не укладывалось. По подвалу ведь даже не гулял сквозняк. Подземный толчок не сотряс фундамент дома, и по трассе неподалеку не прогрохотал спешащий в Ладлоу грузовик. Защелка просто открылась сама собой.

Клоуны на сундуке вдруг предстали перед Люком в каком-то новом свете. Их безумные глаза теперь следили за каждым его движением – пригвождая своим бессмысленным, диким взглядом. Люк инстинктивно подался назад… и в этот момент услышал звук, заставивший нутро похолодеть.

Заскрипели петли Сундука.

Он не хотел смотреть на эту штуку. Ни капельки. Но шею будто обвили и насильно повернули чьи-то крепкие руки.

Сундук приоткрылся. Не то чтобы сильно. Кладовка была тесной, и полностью крышке было попросту некуда открываться – над ней нависла пыльная деревянная полка. Так что – да, он приоткрылся совсем чуть-чуть. На маленькую щелочку.

Когда Люк отвернулся, произошло нечто странное: подвал вытянулся. Каждая его стена удлинилась, как растянутый комок жвачки. Дверь оказалась в тридцати футах от него, хотя должна была быть всего в двадцати… и она отдалялась с каждой секундой.

Лукас, не уходи. Оста-а-а-а-анься.

Люк начал сдавать назад к двери, шаркая по цементу. По его лицу скользнула паутина, и он с трудом подавил крик. Он хотел позвать Клэйтона, свою мать, кого угодно – но его голос убежал в живот. Изо рта вырывался лишь неясный шепоток.

Он снова оглянулся. Он не мог удержаться.

Из сундука показалась рука.

Серая и восковая – рука давно умершего существа. Она была тонкой. Пальцы ужасно длинные, кости выступали под тусклой натянутой кожей. Если бы она схватила его, каждый такой палец смог бы обернуться вокруг лодыжки Люка по крайней мере дважды. И каждый палец был увенчан острым черным ногтем.

Люк с нарастающим ужасом понял, что это та самая рука, какую он увидел в трубе в день охоты на головастиков. Рука существа, обратившего их с Клэем в бегство через болота.

Каким-то образом эта тварь пробралась сюда, в подвал их дома.

Он зря боялся мать. Она могла быть жестокой, да – но она хотя бы была человеком.

Это что, взаправду происходит со мной?

Это, пожалуй, был первый по-настоящему взрослый вопрос, заданный Люком самому себе. В обычном мире – мире, где жили его мать, отец и брат, в мире бейсбола, мороженого и солнечного света – не было места для подобных явлений.

«Этого на самом деле не происходит», – подумал он. Внезапно подвал стал невещественным, прозрачным, как во сне. Люк ощутил во всем теле странную легкость, как будто живот наполнили мыльные пузыри. Он медленно дрейфовал сквозь мыльную пену чистого ужаса, но это был ужас из сна, никак не связанный с реальными жизненными заботами. «Чья-то рука в сундуке с игрушками – как глупо! Да тут ведь на самом деле бояться нечего».

И вдруг – сквозь тяжесть в голове, обычно дававшую о себе знать лишь после пробуждения от очень крепкого сна – Люк осознал, что этот голос на самом деле идет из ящика. Коварная, погружающая в транс имитация его собственной речи выскользнула оттуда – и затекла в уши, как какое-то эфирное масло. Имитация очень даже достоверная, если не обращать внимания на одну-единственную совершенно не присущую ему нотку – медно бренчащую, как звук расстроенной гитарной струны.

Нечего бояться… это все не по-настоящему…

Люк повернулся лицом к двери и на ватных ногах поплелся прочь от кладовки. А дверь знай себе убегала вдаль – он преследовал ее, почти настигал, но все равно не ловил, просто не мог поймать.

Рука по-паучьи сползла по боковине Сундука Смеха. Она была длинной и жилистой, но казалась одновременно бескостной, лишенной суставов: этакий веревочный придаток, что-то вроде пожарного шланга.

Меня ведь не существует, Люк. Ты же сам так сказал, разве нет? О, да ты просто лопух, выражаясь словами твоего брата…

Но это существовало – во всяком случае, прямо сейчас, в моменте. И этот момент мог стать удачным для подобной потусторонней твари – ей бы вполне хватило его – и ужасно, кошмарно несчастливым для Люка. Возможно, последним.

Он упал на колени и пополз к двери, раздирая о шершавый пол коленки, озираясь то и дело через плечо на Сундук.

Лампочка, висящая на проводе, вдруг погасла.

Люк не знал, выключил ли кто-то свет – или она решила перегореть в этот самый миг. И это, в общем-то, не имело значения. Темнота заставила кровь быстрее бежать по венам. Теперь, как ни странно, у него появился шанс спастись: открылось второе дыхание.

Он выпрямил спину, встал на ноги и метнулся вперед. Деревянные балки царапали спину, но боли Люк не ощущал. Его адреналин был на пределе, страх обострял каждое чувство. Он слышал, как рука существа скользит и шаркает по грязному цементу – хутумп! хутумп! Впору было подумать, что она подпрыгивает, отталкиваясь от пола длинными когтистыми пальцами, играючи одолевая по одному футу за прыжок.

Дверь приблизилась; из мрака вырисовался силуэт водонагревателя. Подвал, к счастью, возвращался к нормальным размерам. Или, может быть, они никогда и не менялись: это была просто еще одна мерзкая уловка существа из ящика.

ХУТУМП!

Прямо за спиной.

Люк почувствовал, как твердый холодный палец коснулся его лодыжки, а острый ноготь процарапал бороздку в коже. Последний судорожный спринт вознес его через ступеньки к деревянной панели двери. Рыдая, он так забарабанил по ней кулаками, что в ее фанерных кишках что-то жалобно заскрипело, а одна из приколоченных к двери планок едва не отвалилась. Пока мальчик звал мать, его не покидало чувство, будто из кладовки за ним кто-то наблюдает.

Чьи-то глаза – черные, не имеющие возраста.

В другой раз, Лукас. Я прожду тебя хоть целую вечность.

Мать была слишком потрясена и озадачена его истерикой, чтобы заставлять мальчика снова спуститься вниз. Так что следующим в подвал отправился отец. Люк сидел на крыльце, грызя ногти до мяса, и слушал, как под весом Лонни – тихого, как церковная мышка, – скрипят подвальные ступени. Исполнив наказ, отец, сутулясь и держа руки в карманах, одарил мальчика виноватой улыбкой. «Тут ничего не попишешь, верно?» – как бы вопрошал он безмолвно. Люк никогда не знал своего отца другим. Когда Люк родился, Лонни был уже сломлен матерью и не мог хоть чем-то помочь любому из своих сыновей.

Люк не выходил из гостиной до самого позднего часа. Он умолял, чтобы ему позволили остаться еще хотя бы на полчасика, спокойно почитать комиксы в компании родителей – но мать отказала. На другое и рассчитывать не приходилось.

Сундук Смеха стоял в углу его комнаты. Люк заставил себя открыть его – пусто. К тому времени события в подвале приобрели оттенок абсурда. В привычной обстановке кошмары не живут долго – это знает любой мало-мальски смышленый ребенок. Люк был смышленым мальчиком – все так говорили. Его колени были ободраны, а ладони расцарапаны, но вот на лодыжке не осталось пореза от ногтей существа.

Это был глупый эпизод. Люку было неловко думать о нем.

Но…

Один угол Сундука был поврежден. Треугольник этой странной коричневой кожи, что выстилала его изнутри, отошел от внутренней стенки – как будто что-то оттуда вылезло.

Маленькая прореха, не больше дюйма. Этого было достаточно?

Люк воспринял это как знак, оставленный ему чем-то, чтобы он знал: оно побывало в Сундуке. И оно не является плодом его буйной фантазии, нет-нет! Оно хотело показать, как попало туда, и оставить намек, что легко может сделать это снова. В любое время, когда только захочется…

На следующий день Люк «случайно» пролил на Сундук рыбий жир.

– Боже, от этой вони и гиену бы стошнило, – заявил отец, вернувшись домой. Люк не смог толком объяснить, как оказался рядом с Сундуком с полной бутылкой рыбьего жира, – но дело было сделано. Комнату пришлось очень долго проветривать; Люк спал на диване в гостиной две ночи подряд. Сундук выбросили. У матери, конечно, нашлись поводы заставить Люка раскаяться в этом – но все же жуткий ящик покинул дом.

И Люк никогда больше не видел Сундук – разве что однажды во сне, много лет спустя.

Ему приснилась городская свалка и луна, разливающая молочное сияние по открытым всем ветрам мусорным кучам. В одной из них лежал его старый ящик для игрушек, заляпанный и неприкаянный, – с откинутой, как порванная пасть без зубов, крышкой.

Во сне Люка по вонючей свалочной пустоши пробирался енот. Он пролез по одной из рассыпчатых куч к Сундуку. Дергая носом, енот вцепился когтями в раздутое дерево, желая забраться внутрь, – и завизжал, увидев нечто такое, что заставило бывалого ночного хищника замереть в испуге. Крышка резко опустилась еноту на спину, перебив ему позвоночник со звуком резким, как выстрел из газового пистолета.

Тушку енота втянуло внутрь, и крышка закрылась. Сундук медленно покачивался. Визг енота раздался снова – теперь уже слегка приглушенный. Это была худшая часть сна: зверек заходился в криках, жутко похожих на вопли недужного младенца. Потом они все же стихли, и Сундук отрыгнул наружу нечто похожее на красное тесто. Крышка осталась открытой – в ожидании новой жертвы. Луна равнодушно светила в Сундук из небесного чертога, а мир свалки погрузился, как прежде, в настороженную тишину.