Люк догнал ее в коридоре. Она замерла перед одним из четырех шлюзов, ведущих в неизвестные смежные области «Триеста».

– Можешь открыть? Нам туда, – отрывисто бросила Эл.

– Что происходит?

– Ты видел сигнал, верно? Мы теряем кислород. Система отслеживает количество CO2; когда концентрация становится слишком высокой, она выдает предупреждение.

– Всего-то? Маленький огонек мигает в какой-то отдаленной комнатушке?

– Нет, обычно подается сигнал общей тревоги. Но система может глючить. Открывай эту чертову дверь, док. Скорее.

Люк повернул рукоятку гермозамка. Шлюз открылся с мучительным визгом. Переход, лежащий за ним, был уже, чем все остальные, попадавшиеся Люку на «Триесте». Свет ложился на потолок таким тусклым пятном, что от светлячков было бы куда больше проку.

– Оставь собаку, док. Здесь безопаснее.

Люк мысленно согласился.

– Сидеть, девочка, – велел он Пчелке. Та обеспокоенно уставилась на него, боясь, что он, как и все остальные, исчезнет. – Я вернусь. Обещаю.

Собака, казалось, не очень успокоилась, но послушно осталась на месте.

Эл и Люк нырнули в узкий проход. Шлюз сомкнулся за ними, и тут же заложило уши. Люк сразу уловил, что с кислородом в этом отсеке дела обстоят худо. Воздух был затхлый и стылый, пах какой-то древней гробницей.

Они с Эл медленно продвигались вперед вдоль болезненно тусклого ручейка света; стены клонились навстречу им – или так лишь казалось? Причудливая архитектура «Триеста» снова морочила им головы.

– Еще далеко идти? – спросил Люк.

Эл хмыкнула.

– Не знаю. Я здесь никогда не была.

Люк едва видел свои пальцы перед лицом. Бедра касались стен – проход сужался впереди них, но также, как он чувствовал, и позади. Ему почти слышались коварные щелчки и усадочный хруст – проход сжимался, сталь складывалась, как папиросная бумага.

Воздух был ужасен на вкус. Не просто затхлый – натурально мерзостный. С таким же успехом они с Эл могли бы пробираться в пасти какого-то огромного чудовища между его зубов, облепленных кусочками гнилого мяса. Волна адреналина поднялась от ног к лицу, надавила на грудь – и дыхание Люка стало тяжелым, замедленным.

– Черт… что за ерунда, – процедила Эл.

– Что там? – спросил Люк.

– Тупик.

Слово отозвалось спазмом во всем его теле. Паника, обуявшая Люка, живейше напомнила ему о детстве в Айове – когда он шел по одинокой проселочной дороге ночью, и фары то и дело показывались над верхней линией того ее участка, что поднимался в гору, а затем резко шел на спад. Фары нагоняли тревогу, и та проходила лишь тогда, когда машина проезжала, и красные угольки ее задних фонарей гасли за поворотом.

– А нет, погоди, не тупик это, – сказала Эл. – Стена отвесная… – Она зашаркала ногами. – Тут есть спуск вниз. Подвинься, пожалуйста.

Стены давили Люку на хребет, но ему удалось освободить достаточно места, чтобы Эл могла припасть на четвереньки.

– Там что-то есть внизу, – сказала Эл, постукивая кулаком здоровой руки по отвесной стенке. – Что-то вроде того пролаза, но на вид будто бы даже меньше. Смотровая шахта, я бы сказала. Может быть, воздух проходит через серию фильтров над ней. Я не помню схему.

– Мы сможем через нее пролезть?

– Нам придется извернуться – и молиться, чтобы на другом конце не было решетки, – но да… это выполнимо. Это единственный путь в комнату очистки.

– Ты уверена?

– Да. Это я точно помню из плана.

– И никакого другого пути нет?

– Док, эй. Не хочу показаться грубой, но это все. Альтернатива отсутствует.

– Ладно. – Люк судорожно выдохнул. – Хорошо. Хорошо.

– Я бы позволила тебе остаться здесь, но мне может понадобиться помощь, – добавила она. – У меня, уж прости, рука сломана.

Люк тяжело выдохнул.

– Иди. Я – следом.

Тело Эл врезалось в трубу. Ее локти и колени не издавали ни звука – как если бы она ползла по дыре, вырезанной в огромном куске мыла.

– Ты идешь, Люк?

Он опустился на колени, плотно прижав друг к другу лодыжки и ступни. Ему казалось, что проход за его спиной, прежде имевший форму кольца, сжался в «вилку», сделался парой челюстей, постепенно смыкающейся и заставляющей его двигаться вперед, если он не хочет быть раздавленным.

Когда он вылез в шахту, воздух снова изменился: стал более тяжелым, тошнотворно влажным. Люк пробирался вперед на животе, неуклюже проталкивая бедра вперед себя.

– Вы только зацените эти танцевальные движения, – сказал он, надеясь, что звуки голоса прогонят зарождающуюся панику. – Я горячий мексиканец, выходи со мной на танец…

Труба превратила его голос в истеричный треск. Через несколько футов руки очень плотно прижало к бокам. Люк едва мог ими двигать; пальцы беспомощно елозили по утробной стенке шахты. Как, черт возьми, Эл пролезла тут со сломанной рукой? Она, конечно, будет поминиатюрнее, более проворная… Трубу покрывал тонкий слой какой-то смазки, но вместо того, чтобы облегчить продвижение – как это было в пролазе, – она его умудрялась каким-то образом замедлять. Люк чувствовал себя насекомым, приклеенным к полоске липкой бумаги.

– Эл? Эй, Эл!

Она откликнулась – вместе со звонким эхо:

– Люк… ук… ук…

Извернувшись, он, тяжело дыша, протолкнулся еще немного вперед, двигаясь на манер гусеницы: пальцы ног, затем икры, затем бедра, затем задница, затем снова бедра. Прогресс – по нескольку дюймов за заход. Эл где-то впереди кряхтела от напряжения. По мере того, как Люк углублялся, шахта сужалась. Металл с грубыми бугорками царапал нос, и Люк представил себе огромный жирный язык, сплошь покрытый болячками.

Все путем, все путем, всепутем-всепутем!!!

Даже внутренний голос звучал истерично. Эл как-то пролезла; наверняка уже достигла этой проклятой очистной станции. Ждет его. Ему нужно лишь продвинуться еще на пару футов. И тогда они воссоединятся.

А потом? Черт возьми, придется ведь и назад как-то лезть. Тем же путем…

Не думай об этом. Просто двигайся дюйм за дюймом.

Его плечи застряли.

Толкание пятками ничего не дало: тело было зажато. Люк не мог сдвинуться с места, беспомощно трепыхаясь. Каждый вдох причинял боль. Неужто этот желоб взаправду сжимается? Он давил на затылок с настойчивым, угрожающим весом – и будет продолжать давить, медленно и неумолимо, пока кости лица не раскрошатся…

Это изгиб, Люк. Просто небольшой изгиб в трубе, ради бога!

Внезапно он почувствовал вот что: желоб давил на его правый бок, но слева явно было побольше свободного пространства. Люк вывернул локти и выгнул бедра, переваливаясь на бок. Теперь его позвоночник следовал изгибу трубы. Он снова мог неглубоко дышать.

Люк оттолкнулся ногами от желоба, скользнув по его жирному покрытию. Постепенно, борясь за каждую пядь, протискивался вдоль изгиба.

Перед глазами заплясали тревожные огоньки. Кажется, он перенапрягся. Да еще и этот гадкий воздух… Люк почувствовал, как задыхается в беспощадных тисках клаустрофобии. К слову, к этой напасти у него никогда не имелось склонности. Переполненные лифты и комнаты без окон прежде его не беспокоили. Но теперь он находился в восьми милях под водой (в восьми!), в постоянно сужавшейся искусственной кишке. И при всем при этом лишь хрупкая оболочка «Триеста» удерживала его от чудовищного веса воды. Люк слышал – или полагал, что слышит, – самые слабые скрипы, когда вода прилагала костедробящую силу к корпусу… только она не раздробит его кости, верно? Нет, она сделает что-то совершенно другое. Он будет спрессован в куб, как машина на свалке. Маловероятно, что его тело будет сжато во что-то столь аккуратное с геометрической точки зрения, но именно вокруг этого образа крутились все мысли.

Дап-дап-дап-дап-дап – кошмарные детишки мчатся над головой, раздутые подушечки пальцев их ног проносятся всего в дюйме от его лица.

Он вжимал и разжимал плечи, кулаками помогая себе продвигаться вперед. Липкий и быстро остывающий пот заливал тело. Бедра саднило от трения. Он мог согнуть колени лишь на несколько дюймов. Легкие горели, набитые горячими заклепками.

«Зачем я сюда полез? Как можно быть таким дураком?»

Всякий вдох давался ценой жутких мук. А что, если желоб будет сужаться до тех пор, пока всякое движение вперед не сделается окончательно невозможным? Что, если Эл и сама застряла впереди – и его голова вот-вот упрется ей в подошвы? Что, если она скажет ему, что выход заблокирован? Смогут ли они выбраться? Люк так не думал. Двигаться вперед было достаточно тяжело; двигаться назад – невозможно. Они умрут в желобе, как крысы, застрявшие в вентиляционном канале.

…ш-ш-ш, ш-ш-ш…

Звук выплыл из темноты, нежно танцуя по его икрам, проскальзывая вокруг черепа, проникая в уши.

…ш-ш-ш, ш-ш-ш…

Этот настойчивый, неприятно знакомый звук.

О нет, господи, только не это, нет-нет-нет-нет!

Он представил сколопендру позади себя. Двадцать футов в длину, толстая, извилистая, скребет усиками по устью трубы. Ее экзоскелет переливается всеми оттенками рыжего. Внутренности под броней желтые и мягкие, как банановое пюре. Фасеточные глаза горят яростным голодом…

Сколопендра была внутри желоба вместе с ним, ее сотни ножек постукивали, и она продвигалась медленно, но верно. Трубы были ее естественной средой обитания, не так ли? Люк напрягся, каждый мускул задрожал. Сердце бешено колотилось в грудной клетке. Страх парализовал его – и тело, и разум. Наконец он начал двигаться. Бедра дергались, ноги толкались – но все было бесполезно. Он чувствовал себя червяком, застрявшим в стержне дешевой шариковой ручки. Паника превратила его мозг в кашу.

Что-то защекотало кожу на лодыжках.

Ее усики, длинные и толстые, как автомобильные антенны, – наверняка это они и есть. Ротовой аппарат твари скрежетал, как ржавые портняжные ножницы. По мандибулам и по гнатохилярию[13] – у сколопендр ведь есть гнатохилярий? – струился яд, обильно выделяемый нутром. Удастся ли ей прокусить подошвы ботинок и впрыснуть отраву ему в самые пятки, пока он беспомощно трепыхается тут? Убьет ли его отрава или только парализует? Почувствует ли он, как монстр прогрызает его ботинки, уминая пальцы ног, словно мармеладки, и заглатывая их влажным чавкающим зевом?

Звук изменил направление – теперь он доносился спереди.

Вшуш-вшуш-ВШУШ…

О Иисус… О боже, нет.

Лишиться ног – это, конечно, дерьмово. Но если его начнут жрать с головы… Если ее мандибулы пробьют ему тонкие височные кости или глазницы, то останется лишь слепо чувствовать, как воняющие раздавленными тараканами соки капают на лицо, постепенно теряющее очертания от действия беспощадных едких энзимов… слепо внимать смерти через красное облако боли.

Люка трясло. Он скулил, охваченный одуряющим ужасом.

Хватка неведомого врага тяжело легла на плечи.

Что-то крепко сдавило его под мышками и поволокло вперед.