Люк и Пчелка последовали за Эл в складские помещения. Пролезли через жерло (на сей раз это далось легче). Эл поймала собаку, неловко вылетевшую из лаза, и та благодарно лизнула ее в лицо. Люк вылез последним. Они продолжили путь к проходному шлюзу. Эл повернула вентиль замка; послышалось ровное шипение, когда давление упало.

– Придержи эту дверь, Люк. Не хочу, чтобы нас снова заперли… – Эл оглянулась, и ее взгляд упал на использованный баллон для очистки воздуха. – Так, вот это пойдет. Пчелка, выбирайся!

Собака заколебалась – она пробыла в тоннеле бог знает сколько времени, – но все-таки покорно проскользнула в открывшийся проем. Эл поставила баллон между опускающейся переборкой и косяком. Люк вошел и отпустил дверь; та слегка смяла жестяную преграду, но так и не закрылась полностью – осталось хороших несколько дюймов зазора.

– Баллон удержит ее, – заключила Эл. – Если только кто-нибудь его не выбьет.

– Кому придет в голову такое делать?

Эл наклонила голову, приняв вид прикидывающего риски страхового агента.

– Знаешь, я провела много времени с Уэстлейком, – призналась она. – Мы с ним вместе тренировались. Восемь – десять часов в день. У большинства ученых голова либо в облаках, либо в собственной заднице. Уэстлейк был другим. Честным. Спокойным…

Эл пошла вперед по складскому тоннелю. Люк последовал за ней. Холод сразу сковал руки и ноги, как будто только и ждал возможности снова наброситься на него.

– Суть в том, – продолжала она, – что мы с Уэстлейком поладили. Твой брат и доктор Той казались мне чудиками, а Уэстлейк – нормальным. И даже спустившись сюда, он все еще оставался самым нормальным из троицы. Во всяком случае, поначалу. Впрочем, его нормальность была подозрительной…

– В каком смысле?

Эл развела руками, как бы ссылаясь на неумение объяснить, но все же попыталась:

– Тренировки были интенсивными. Они измотали всех, кроме твоего брата, но он вообще что-то вроде киборга, на мой взгляд. Я ожидала, что пребывание Уэстлейка здесь на нем как-то скажется. Доктору Тою тренировки плохо давались. Он мог сюда даже не попасть – мы едва не заменили его другой кандидатурой. Как я сказала раньше, чтобы подготовиться к глубине, недостаточно напрягать ум или мышцы. Ты либо подходишь по ряду параметров, либо – извини. Тою не давалась силовая составляющая подготовки, а доктор Уэстлейк не всегда справлялся с ментальной стороной. Поэтому мы были удивлены, увидев, что, когда он впервые спустился сюда, ему как будто стало… лучше? Он был на пике формы – силен, здоров, еще и весел. Что-то в нем изменилось – я не смогла бы сказать, что именно, но… возможно, это не были перемены к лучшему.

– Что ты имеешь в виду?

Они миновали развилку и пошли по протянувшемуся гусиной шеей переходу в сторону буферной зоны пристыковавшегося «Челленджера».

– Я имею в виду… он даже смотреть на людей стал по-другому. И двигался не так, как обычно, а как-то… резко. Камеры все это показывали – ну, прежде чем вышли из строя. Там, наверху, Уэстлейк имел представление о возможностях амброзии, но был настроен скептически. А как только спустился – его как подменили. На удаленных консультациях у психолога – поначалу их проводили каждые два дня – он только об амброзии и говорил. Он называл ее «чудо-материя», подумай только. Его охватила какая-то мания. А потом он ушел в самоволку. Перестал наблюдаться у психолога. Перестал появляться на камерах. Он просто в какой-то момент исчез. – Эл покачала головой. – И потом ты говоришь мне, что Уэстлейк бредил о дырах в стенах станции и прочей ерунде. Я не осуждаю… думаю, теперь я поняла. Люк, мне нужно спросить: когда ты спал здесь, внизу, тебе снились странные сны?

Шаги Люка затихли. Призрачные дети промчали над головой, топая в такт с быстрым биением его сердца.

– Значит, снились? – уточнила Эл.

– Да, – признался он наконец. – Кошмары. Такие, что хуже и не придумаешь.

Эл кивнула с мрачным выражением сочувствия и понимания.

Люк пересказал ей свой сон. Он доверял Эл, его воодушевляла ее прямота. Он поведал ей о Заке, об амброзии, о глазах. Он не рассказал, что случилось с его сыном в тот день в парке (поэтому сон не просто напугал его – он причинил ему боль), но даже жалел об этом. Казалось таким необходимым и приятным сбросить часть груза с плеч.

Он держал эпизод с лунатизмом при себе. Ему нужно было, чтобы Эл доверяла ему. Ей лучше верить, что у него все под контролем. Потому что, собственно, он взаправду держался молодцом – ну, по большей части молодцом – и не собирался ронять планку.

– Мне удалось заснуть на несколько минут, – сказала Эл. – Мне приснился кошмар, как и тебе. – Она прислонилась к стене перехода. Та будто промялась под очертания ее тела. «Не стоит на нее так опираться», – почти брякнул Люк, но опомнился. Человек, держащий все под контролем, точно так не сказал бы.

– Три года я служила на судне американского флота «Кингфишер», – сказала Эл. – Это атомная подводная лодка. Как-то раз мы проходили тактические учения. Обычное дело. Я была в звании младшего лейтенанта. У нас случился сбой в электросети, и на глубине трех сотен футов под водой мы, считай, остались без света. Затем напряжение скакнуло. Один из двух главных двигателей взорвался.

– С трудом верится, что такое можно пережить, – заметил Люк.

– Сложно, но можно. Итак, когда двигатель рванул, весь экипаж эвакуировался в аварийный отсек и задраил люк. Но снаружи задержался один паренек из рядовых, Элдред Хенке его звали. Ему было девятнадцать лет. Он оказался заперт в коридоре. Я попыталась открыть ему дверь, но все входы-выходы уже запечатали. Парень колошматил кулаками по иллюминатору, пока не разбил себе костяшки пальцев. Еще один взрыв сотряс подлодку – турбину размотало к чертям собачьим, и стену рядом с Элдредом вскрыло, как консервную банку. Куски раскаленной стали, винты, заклепки – вся эта шрапнель полетела точнехонько в него. Я видела, как он влепился в ту стену, что уцелела, слепо шаря вокруг себя руками, как пьяный; в горле у него торчала какая-то стальная заноза. Болты так разорвали ему щеки, что показались зубы – такие ровные ряды желтоватых надгробий. Паренек не промучился долго – отсек разгерметизировался, и морская вода хлынула внутрь. Я за всем этим наблюдала из спасительного укрытия. Течение унесло его в мгновение ока. Хенке исчез, словно его тело высосало из самолета, летящего на высоте двадцати пяти тысяч футов.

Люк переварил услышанное, а затем вымолвил:

– Эл, ты ничего не могла сделать. Ты ведь это понимаешь. Если бы я проклинал себя каждый раз, когда не смог спасти чью-то собаку или кошку…

Эл вперила в него стальной холодный взор и отрезала:

– Док, полагаю, это немного другое.

– Так или иначе, тебя терзает чувство вины. Но иногда что-то плохое случается, и нет способа это исправить – ни тогда, когда это случилось, ни после. Горем горю не поможешь.

Эл кивнула, принимая логику Люка.

– Дело в том, что мне снился этот парень. Раньше сны были не так уж плохи, ведь в них я открывала дверь и вытаскивала его прямо перед тем, как происходил взрыв. Впрочем, даже в эти веселые сновидческие минуты какая-то часть моего подсознания знала, что на кладбище в родном городе Элдреда есть надгробный камень с выбитой на нем парой дат.

– Но сон, увиденный здесь, был другим, не так ли? – спросил Люк. – Он был хуже.

Эл неохотно кивнула. В странном свете тоннеля ее лицо выглядело мягче, будто она вернулась в девичьи годы.

– Гораздо хуже, – призналась она. – Элдред оказался в ловушке. Я пыталась отпереть для него дверь, но, как и было в жизни, она не двигалась с места. Затем турбина взорвалась, и ливень обломков обрушился на парня. Только во сне я заметила кое-что еще. Там было что-то… смешанное с обломками. Сверкающие капельки в воздухе.

– Амброзия, – тихо произнес Люк. – Это была она, да?

– Ну да, в точку. Во сне мне все показали в мельчайших подробностях – каждую пору на лице парня. Он начал визжать. Не уверена, из-за того ли, что его тело пробила сталь в сотне мест, или из-за попадания на него амброзии. Но я слышала, как он кричал в коридоре: как ребенок, надрывно и отчаянно. В реальности все, конечно, по-другому было. Когда заперта гермодверь, отсек становится звуконепроницаемым. А потом… потом кожа Элдреда… ну, она зажила. Или только отчасти. Весь металлический мусор был вытолкнут из его тела. Раны усохли и исчезли бесследно. А потом снова открылись – уже сами по себе, ничто не могло их вызвать. Элдреда будто полосовали невидимыми скальпелями. Затем вода хлынула в пробой и унесла его. И во сне я была уверена, что это для него не конец. Что он так и не умрет. Так и будет мучиться в глубине… медленно падать вниз, на дно… и жить – в самой страшной из всех возможных агоний. В таких муках, что даже заклятому врагу не пожелаешь. И перед тем, как его вытянуло в ту прореху в стене подлодки, парень посмотрел прямо на меня. Я это отчетливо услышала – он сказал: «Ты сделала это со мной. Это твоя вина, Элис Сайкс. Будь ты проклята». – Она подалась вперед, обхватив голову ладонями. Пчелка подошла поближе и положила голову ей на колено.

– Эта станция, – произнес Люк. – Я не знаю, что происходит. Все переборки, весь этот ее здешний воздух… все будто отравлено. Элис, ужаснее места я в жизни не посещал. Я тут будто угодил в какой-то по-настоящему скверный переплет.

– Вижу, ты никогда не испытывал потребности отлить на обочине дороги, где проводят подпольные собачьи бега, – парировала Эл с деланой легкостью. – Вот уж где ситуация – пиши пропало. Представь: стоишь ты с голым задом, поливаешь чахлую травку на обочине – а мимо вдруг начинают одна за другой бежать обозленные бойцовские псины!

Люк улыбнулся, оценивая ее усилия.

– Одно из двух, – сказал он. – Либо здесь, в глубине, происходит что-то необъяснимое, либо…

– У всех немного едет крыша, – закончила за него Эл. – Но мы ведь только-только сюда прибыли, док. Я жила в условиях замкнутого подводного пространства гораздо дольше.

– Но «Триест» – это не просто еще одна подводная лодка. Это птица другого полета.

Элис провела рукой по загривку.

– Ну да, тут я с тобой соглашусь. «Триест» доконал доктора Тоя и убил Уэстлейка, да пребудет его душа в мире.

Со странным спокойствием они оба принимали тот факт, что глубина затуманила им мозги. Возможно, речь идет о первых симптомах «амни». Верить в такие простые отгадки – пусть даже те ничего хорошего не сулили – было как-то спокойнее.

– Возможно, твой брат тоже страдает, Люк, – произнесла Эл. – Просто на нем это как-то иначе сказывается.

В голове Люка всплыла безумная мантра доктора Тоя: «Ты не тот, кто ты есть».