Сначала Люк услышал жужжание. Низкое и надтреснутое, похожее на тарахтение неисправного сервомотора. Даже не одного, а целой сотни.

Потом прорезался голос – судя по громкости, запись шла вплотную к микрофону.

– Эксперимент первый. Среда, тринадцатое августа, семнадцать часов тринадцать минут. – Голос Уэстлейка. Заунывный, слегка гнусавый. Голос мертвого человека. – Только прошлой ночью заметил это. Прошлой ночью? Кажется да, да-да – время имеет свойство утекать сквозь пальцы здесь, внизу. Заметил это в стене… заметил, как оно проедает ее, можно сказать. За ящиком с оборудованием. Вот почему я так долго ходил мимо этого.

Еще немного приглушенного «ж-ж-ж». Уэстлейк тяжело дышал в микрофон.

– Гм… дыра. Это лучшее описание феномена, хотя и неточное. Дыра, в конце концов, это… пустота, да? А мой… мой феномен насчитывает примерно два дюйма в диаметре. Я бы провел точные измерения, но не уверен, стоит ли подходить слишком близко. Я испытываю определенное беспокойство рядом с этим…

«Дыра? – подумал Люк. – В стене станции? Не может быть. Безумие».

– Поверхность черная, переливчатая. Я не могу понять, это просто лежит на стене? Или же внешнее воздействие – что-то вне станции, в воде – сумело проесть себе путь? Ну, если верна вторая догадка, вторжение не нарушило структурную целостность «Триеста». Иначе эту запись было бы некому делать. Похоже, что дыра постепенно растет.

Посторонние шумы: щелчки, какое-то жужжание.

– Пчел дыра не беспокоит. Ну, вообще-то, они даже проявляют интерес к ней. Они все слетаются к тому краю своего контейнера, что обращен к феномену, и время от времени бьются телами о стекло. Другие подопытные – мои ящерицы – проявляют противоположную реакцию: они стремятся отползти как можно дальше от него. Я закрыл дыру несколькими полосками изоленты. Не стал предупреждать Нельсона и Тоя. Они заняты своими делами, и – это прозвучит глупо и, несомненно, непрофессионально – я не хочу, чтобы они мешались. Особенно Клэйтон. Если он узнает, то сразу начнет выказывать эти свои диктаторские замашки. – Голос Уэстлейка изменился. Он стал суровее, одержимее. – Но это мое личное маленькое открытие. Это… мое. Я нашел.

На какое-то время воцарилась глубокая тишина, прерываемая лишь вдохами-выдохами. Затем Уэстлейк продолжил:

– Ха, да вы только послушайте меня. Жадный карапуз прячет пакетик с конфетками. Боже, если бы меня мог слышать комитет по этике! Думаю, они бы все…

Голос Уэстлейка затих. Его дыхание стало тяжелее.

– А это вот… это слышно? Микрофон это улавливает?

Люк напряг слух. Ничего, кроме слабого жужжания и прерывистого дыхания доктора.

– Звуки, идущие от феномена. Я слышу их… я чувствую их. Мурашки по коже. Как это странно. – Пауза. – Вот, слышно же? Слышно?

Щелк.

Запись внезапно закончилась.

Заинтригованный, с учащенно колотящимся сердцем, Люк открыл следующее аудио.

– Эксперимент второй. – Снова жужжание. Теперь намного громче. – Дыра выросла вдвое. Феномен непрестанно вгрызается в стену. Пчелы – вы ведь их слышите? – буквально одержимы им. Я выпустил одну вчера, и она полетела прямо к дыре. Но резко отвернула и села на стену в футе над ней. Предприняла несколько попыток приблизиться к феномену, но так и не набралась смелости. Улучил момент подхватить ее, хотел вернуть к сородичам, и эта маленькая зараза ужалила меня! Это были самые послушные существа в моей работе – настолько ручные, что я почти мог убаюкать их. Ни разу меня не жалили без причины. Я… я убил ее. Растер ее в пасту между ладонями. Поддался сиюминутной ярости.

Жужжание ритмично поднималось и опадало.

– Остальные подопытные погибли. Все ящерицы мертвы. Они без проблем добрались сюда и хорошо приспособились к новой среде обитания. Но вчера я проснулся – последние несколько ночей я сплю в лаборатории – и обнаружил, что все они неподвижны. Их тела окоченели, странно побелели. Им будто бы вкололи формалин. Никогда ничего подобного не видел. Полагаю, некий новый стресс сгубил их. Но пчелы приумножаются и процветают.

Люк услышал, как Уэстлейк что-то ищет. После резкого щелчка его голос стал громче, звучание аудио заметно улучшилось.

– Подключил микрофон. Проверка, проверка. Так, все хорошо. Микрофон работает от длинного шнура. Я сейчас попробую… попробую погрузить его в дыру. Звучит абсурдно, да? Как я могу просунуть микрофон в дыру, проеденную в стене глубоководной станции? Даже если бы я смог это сделать – куда бы он попал? На этот вопрос я пока не могу ответить.

Шорох. Микрофон елозил о ткань одежды Уэстлейка, как предположил Люк.

– Я прикрепил микрофон к металлическому выдвижному стержню. Погружу в дыру с безопасного расстояния. Объективно говоря, эта дыра… меня тревожит. Она, сказал бы я, оказывает некое… притяжение. Не столько на тело, сколько на разум. Могу сравнить это только с ощущением какого-то, э-э-э, когтя, я полагаю… вонзившегося прямо в мозг.

Снова шум: микрофон, прикрепленный к шесту, стукнулся о пол лаборатории.

– Осторожно… осторожно.

Корпус микрофона заунывно проскрежетал по стене. Люк мог даже назвать точный момент, когда тот проскользнул в отверстие: нахлынула череда резонансных помех, будто микрофон опустили в бурлящий бассейн. Но голос Уэстлейка оставался четким.

– Он внутри! Включаю параллельный аудиоканал, чтобы комментировать ход опыта. И мой голос, и все, что улавливает микрофон, должно звучать на записи разборчиво.

Очень долгое время ничего не было слышно. Только жидкость переливчато булькала, пока микрофон погружался в среду внутри загадочной «дыры».

Потом что-то стукнуло – будто бы вдалеке, породив гулкое эхо.

– Эй, там! – крикнул Уэстлейк – и сразу после этого укоризненно цыкнул зубом, будто устыдившись своего предположения, что кто-то мог ему ответить.

Стук повторился. Раз, и еще раз. В нем прослеживался ритм, равномерный и осторожный. И что-то в нем было осознанное. Люк не мог сказать, в чем причина подобного впечатления, но оно у него сложилось. Тело покрылось липким потом, как бывает в начале гриппа, перед подъемом температуры.

Стук. Отдаленный, но настойчивый. Снова и снова.

– Там кто-нибудь есть?

Тук.

– Кто это?

Люк чуть не рассмеялся над нелепостью вопроса Уэстлейка, но испуганный трепет в голосе мужчины остановил этот порыв. Тишина была густой, как мед.

Затем: тук.

– Хорошо. Так. Давайте попробуем вот что. Когда я задам вопрос, вы, с той стороны, можете ответить стуком. Один сигнал – «да», два – «нет». Пойдет?

Тук.

– Вы что, меня понимаете?

Тук.

– Ух ты. Хорошо. Очень хорошо! – Судя по голосу, Уэстлейк был взволнован и возбужден. – Вы прибыли из космоса?

Тук-тук.

– Значит, вы с этой планеты, так?

Тук-тук.

Озадаченное молчание.

– Вы дружелюбны?

Нет ответа.

– Вы понимаете, что такое «дружелюбие»?

Тук.

– Сколько вас там? Стукните один раз, если вы один. Стукните дважды, если больше одного.

Тук-тук.

– Вы пришли с миром?

Нет ответа.

– Вы пришли поделиться с нами информацией? Помочь?

Тук.

– Вы знаете, что с нами происходит? О болезни, против которой мы пришли искать средство?

Тук.

– Вы можете нам помочь?

Долгая пауза.

– Знаете ли вы, что это такое – вещество, которое мы здесь будем изучать?

Снова тишина. Легкий звук воды, обтекающей микрофон.

Когда Уэстлейк снова заговорил, его голос был напряженным.

– Вы же не желаете нам зла, да?

Звуки из жидкости. Шуршание и шелест.

Тук-тук.

«Что, черт возьми, это значит? – спросил себя Лукас. – “Нет, мы не желаем вам зла”? Или “Нет, мы желаем вам зла”?»

– Я спрошу еще раз, – раздался голос Уэстлейка. – Вы можете нам помочь? Мы… мы можем вымереть. Наш вид. Вы понимаете? Вы можете…

Скрежет. Визг обратной связи.

– Господи Иисусе…

Тук.

Холод страха ожег Люку макушку. Он был уверен, что стоит на пороге чего-то непомерно ужасного. Сейчас ему будет явлена какая-то истина, что абсолютно неведома для миллионов ныне живущих людей – равно как и для миллиардов тех, кто жил до этого. Люк сгорал от желания швырнуть ноутбук в стену, чтоб тот разбился вдребезги. Но он не мог так поступить.

С колотящимся сердцем он открыл третий и последний файл.

– Эксперимент номер… э-э-э… какая разница. День… тоже неважен. Время… тоже неважно.

Жужжание звучало теперь невероятно громко. Зато голос Уэстлейка доносился будто из тумана.

– Феномен съел микрофон. Съел? Есть ли лучшее слово, чем это? Что-то определенно выдернуло его через дыру – так что да, съел. Это произошло так быстро. Мне повезло, что я спас ноутбук.

Сосущий звук, совсем близко. Быстрое чмок-чмок-чмок. Влажный хлопок. Уэстлейк… он что, сосал большой палец? Как младенец?

– Никаких дальнейших контактов. Не в том порядке, что был установлен мной ранее, я бы сказал. Но дыра увеличилась. Очень сильно, стоит признать. Пчелы теперь постоянно встревожены. И я… я слышу что-то. Иногда это звук рвущейся ткани. Иногда что-то, что я не могу классифицировать. Жужжание мух… оно звучит совсем не так, как жужжание пчел, как-то ниже, и не только по регистру: это жужжание низменного порядка жизни. Глупых, безмозглых, колонизирующих дерьмо мух. Иногда также слышен стук молотка и скрежет механизмов. Как, черт возьми, это возможно? И… и смех? Да, я тоже, кажется, это слышал. Детский смех. Если бы это не было абсурдно, я бы сказал вам, что это смех моей собственной дочери, Ханны.

Уэстлейк издал мучительный смешок.

– Это безумие, конечно. Трудно что-либо разобрать из-за пчел. Я давно не выходил из лаборатории. Нельсон и Той только мешаются. Они не поймут. Их разум слишком скуп на фокусы. Слишком буквален. – Голос Уэстлейка стал ломким. Люк живо мог представить его сгорбленным в своей лаборатории – этакого гнома-жадину в настороженной позе, чахнущего над своей темной тайной. – И я не хочу, чтобы они знали про мое открытие. Потому что… потому что оно мое, и точка. – Еще немного «чмок-чмок». Люк представил себе большой палец Уэстлейка, рассосанный до розового воспаления. – Я должен отметить следующее. Не так давно, когда я смотрел на дыру – ох и приковала она мое внимание, скажу я вам, – я заметил, что она изменилась. Она стала… непрозрачной? Да, пожалуй, это слово подходит. Как разбавленное водой молоко. За ней… или в ней… я увидел формы. Неясные… но прекрасные. Как порхание черных крыл. Огромный простор – и сплошь заполнен этим причудливым движением. – Тон ученого был неприятен Люку: напоминал интонации Элис после того, как ее застали за разглядыванием двери в лабораторию Уэстлейка.

– Что бы это ни было – то, что я открыл, – с этим можно общаться, я уверен. С ним можно наладить контакт. Его можно вразумить. Мы можем рассчитывать на помощь. Я не чувствую от него ненависти. Только любопытство…

Любопытство. Слово застряло в мозгу Люка. Каким-то образом оно показалось даже более пугающим, чем слово ненависть.

– Это моя последняя запись. Я буду отмечать дальнейший прогресс в своих журналах. Я уверен: существо в дыре полезно. Если оно продуцирует амброзию, то может рассказать нам, как использовать ее удивительную силу. Верю в эту возможность и приложу все силы к тому, чтобы наш контакт прошел плодотворно.

Щелчок.