Собственные напряженные руки казались Люку твердыми, как мрамор. Потребовались немалые усилия, чтобы заставить мышцы расслабиться.

Стоило рассмотреть вероятность того, что описанное Уэстлейком – галлюцинация или выдумка. Что Уэстлейк подхватил злокачественную морскую болезнь или новую загадочную форму «амни». Если записи что-то и иллюстрировали, то только безумие ученого, вообразившего себе невесть что. Доктор изолировался в лаборатории, как умирающий медведь – в сумраке берлоги. Раб фантастических видений, Уэстлейк прискорбно заблуждался, видя «дыры» там, где никаких дыр быть в принципе не могло.

Что в его записи можно верифицировать? Жужжание пчел. Какое-то царапанье, шорохи и скрежет. Отвечать на собственные вопросы постукиванием доктор мог и сам. А помехи и отзвуки эха, наводящие на мысль о том, что микрофон опустили в воду… черт, да обычный стакан с водой даст такой же эффект!

Смущенный, Люк лег. Он ужасно устал. Организм готов был отключиться сам, если его хозяин не желает расслабиться. Нужно немного отдохнуть, а потом отдать ноутбук Уэстлейка Клэйтону и Эл. Пусть прослушают записи и решат, как быть.

Но оказалось, что, даже чувствуя себя подыхающим от усталости, можно испытывать те еще проблемы со сном. «Если верно утверждение, что неспокойный сон преследует тех, чья совесть не безупречна, то Красной Шапочке стоит уделить много внимания своим мыслям и поступкам, – пришла в голову Люку непрошеная бредовая мысль. – Как в отношении мира, так и в отношении себя самой. Сложно сказать, с чего начать в первую очередь… А вот у Серого Волка никогда не наблюдалось нарушений сна: засыпает моментально и спит крепко. Единственное, что его тяготит, – ранние подъемы, в остальном же он безмятежен. Безупречно честное животное…»

Волчья голова, нарисованная его фантазией – правда, какая-то недостоверная, гораздо больше похожая на беззлобную морду Пчелки, – оплыла и превратилась в лучащееся хитрой безмятежностью лицо Клэйтона. Потом из физиономии старшего брата проступили милые сердцу черты Захарии. Его мальчик смеялся. Есть ли на свете что-нибудь прекраснее детского смеха?.. Не такого смеха, конечно. Этот смех настораживал – слишком взрослый и жесткий, угрожающий. Захария буквально захлебывался от смеха, его личико становилось все краснее и краснее… того же оттенка, что и тогда, когда он кричал, застигнутый сколопендрой. Он потешался над отцом, ржал до колик.

Ха-ха! Они не отпустят тебя, папочка! Они никогда-никогда не отпустят тебя!..