Люк закрыл глаза. Он был голоден, но закидывать что-то в рот и пережевывать ужасно не хотелось. Море будто проникло сквозь стены подводной лодки, неприятно давя на желудок. Его мысли возвращались к матери. Он был взволнован, и в такие моменты его разум неустанно открывал огороженные уголки памяти, гоняясь за горсткой воспоминаний поистине кошмарных, как терьер – за крысой в норе.

Когда мать Люка перестала работать на ранчо «Второй шанс» и крепко села на пенсию по инвалидности, она начала есть. Это стало ее навязчивой идеей. Она всегда была крепкой, но не любила объедаться – ей нравилось сохранять какую-никакую фигуру. Видимого удовольствия от еды мать никогда не получала, и эта черта осталась с ней даже в самое скверное время. Только количество еды изменилось.

Каша. Она готовила ее в огромной стальной кастрюле – три-четыре фунта питательной жижи – и объедалась перед телевизором, орудуя той же серебряной детской ложечкой, с которой кормила своих маленьких сыновей. Одного запаха готовящейся каши хватало, чтобы Люку становилось плохо. Он приходил домой – и заставал свою мать в темноте, поедающую застывшую кашу с влажной, пустой улыбкой. Ее губы двигались, как у лошади, уминающей сахарные кубики.

Сначала мать просто стала толстой. Жировые отложения на руках, ногах и груди придавали ей вид матроны. Но она продолжала запихивать в себя эту серую массу, и вскоре плотность уступила место раздутости. Ее руки торчали из рукавов бесформенных платьев, как реи на паруснике, облепленные складками дрожащей желеобразной плоти, похожей на комки мокрой шерсти. Бедра расширились до такой степени, что, когда мать сидела, ее ноги казались сросшимися: сплошное полотно дрожащей кожи. Когда она вставала и прихрамывая шла куда-нибудь, ее бедра терлись друг о друга с отчетливым пружинисто-влажным звуком. Черты ее лица до того обрюзгли, что сделались почти нечитаемыми. Глаза злобно взирали на мир из одутловатой тестообразной массы – этакие ягодки на сыром пироге.

– Мы всего лишь плоть, – говорила она отцу Люка, когда тот осмеливался заикнуться, что ей, возможно, стоит сократить количество углеводов в рационе, – и все мы пойдем путем всякой плоти.

Вместе с габаритами росла и ее жестокость, особенно по отношению к мужу. Это было для нее сущим развлечением. Она принижала его на виду у сыновей – и мучила еще более ожесточенно за закрытыми дверями.

Как-то ночью, мучаясь от бессонницы, Люк прокрался вниз за стаканом молока. Бредя назад в свою комнату мимо приоткрытой двери спальни родителей, он услышал шелест простыней, движения тел. Прерывистый выдох – будто стон человека, пронзенного пикой и старающегося совладать с болью от раны как можно тише.

– Ты плохой мальчик, – произнес голос его матери.

Ты плохой мальчик.

Это не было ни игрой, ни издевкой. Звучало так, будто отец Люка и впрямь был лишь слабоумным недорослем, найденным на ступеньках, измазанным собственными экскрементами. А отец стонал так тихо, словно его ударили ножом в живот, и знай себе шептал:

– Да-да, я плохой, я чертовски плохой.

Мать погубила отца Люка – уничтожала его, пока он не стал ей противен. Ее полнота охладила бы пыл другого мужчины, но в папе, напротив, взрастила угодливость до небес. Он так и крутился вокруг ее юбок, как побитая собака, выпрашивая крохи привязанности – тем лишь усиливая отвращение матери.

Целый день ей нечего было делать, кроме как сидеть в темноте, придумывая способы доминировать в доме. Она уже раздавила папу. Клэйтон либо сидел у себя в лаборатории, либо, в чуть более поздние годы, вовсю занимался изысканиями в лабораториях завлекших его спонсоров. Ближайшим проектом для Бет был Люк – и к тому времени он сполна испил водицы из непомерного колодца злобы, сокрытого в душе его матери.

Однажды Люк вернулся с уроков в пятом классе и застал ее в ванной, где обычно мылись он и Клэй, хотя у нее была своя. Мать не подала предупреждающего сигнала, когда Люк поднялся по лестнице, и молча уставилась на него, стоило ему отворить дверь. Ее тело было призрачно-бледным. Пузыри вылезали за края ванны, серые и грязные, потемневшие от смыва с ее тела. Живот и огромные желтоватые груди лоснились от жира.

Отведя взгляд, Люк захлопнул дверь.

– Ты что, никогда не стучишь? – прогремел ее голос из-за двери.

Несмотря на это, Люк продолжал приносить ей стакан «Овалтина» после школы, садясь у ее ног, как комнатная собачка. Она прихлебывала напиток и пялилась в телевизор. Смотрела мыльные оперы и рекламные ролики – впрочем, Люк полагал, что она будет так же рада видеть и настроечную таблицу. Иногда мать обращалась к нему ласково. «Лукас, мой ангел. Как бы я жила без тебя?» Но она могла стать садисткой без предупреждения. Грустно посмотрев на него однажды, она сказала сухим монотонным голосом:

– Я возлагала на тебя такие большие надежды. Такие большие-пребольшие надежды…

И он понял: мать говорила эти приятные вещи только для того, чтобы нападки жалили еще сильнее.

Вскоре после неловкого случая в ванной он, вернувшись из школы, обнаружил свою коробку с коллекцией комиксов на лужайке перед домом. На коробке было написано: «БЕСПЛАТНО».

– Ты слишком взрослый для комиксов, – сказала ему мать, восседавшая в кресле с ложкой каши у подбородка. – Детские вещи рано или поздно покидают дом.

– Но…

Ее голова грозно повернулась. Глаза выпучились из ям маслянистой плоти.

– Никаких «но»! Пусть эти твои детские картинки приберут какие-нибудь мальчики по соседству.

«Детские»? Ладно бы речь шла о Каспере, о Томе и Джерри – но что такого детского в Росомахе или Сорвиголове?

– Но… они мои. И они не детские.

– В этом-то и проблема. Сколько раз ты пролистываешь эти журнальчики? У всех страниц края обмусолены. Держу пари, это все из-за того, что эти супергероини выряжены так, будто собираются сниматься в порно, а не мир спасать. – Мать зашлась противным гогочущим смехом. Она противоречила своим собственным словам, но в этом была мощь ее риторики – с какой стороны ни подступись, везде найдется что-то плохое или непотребное. Слишком детское – и чересчур взрослое в довесок.

– Мам, – ухватился Люк за последнюю соломинку. – Это коллекционные журналы. Я их собираю. Они… мои, в конце концов!

– Все, что они собирают, это пыль. Их больше нет, Лукас. Вопрос решен.

Он отвернулся от нее. Слезы жгли щеки. Эти комиксы были не просто чернилами на бумаге – они давали ему свободу от растущей враждебности его домашней жизни. Он мог погрузиться в эти яркие мирки и проводить время с персонажами куда более интересными, чем жизнь вокруг, – бесстрашными и поступавшими правильно по отношению к другим. Он даже придумал себе супергеройское альтер эго, в грезах присоединяясь к своим любимым командам, носящим маски борцов с преступностью. Он был Человек-Щит. Как представлял себе Люк, его супергероя в детстве поразил обломок метеорита, наделив уникальной чертой – его плоть стала непробиваемой. Ничто не могло причинить ему вреда: ни пули, ни клинки, ни даже самонаводящаяся ракета. Роль Человека-Щита заключалась в том, чтобы стоять перед детьми и матерями-одиночками, пока его приятели-супергерои сражались со своими заклятыми врагами; любые случайные лазерные лучи или «тыквенные бомбы» поражали бы его тело, безопасно поглощавшее взрыв. Он был не из супергероев «высшей лиги», но ему разрешалось тусоваться в Зале Справедливости и Особняке Икс, болтая с Акваменом и Чудо-Девушкой. Больше всего Люку нравилась в Человеке-Щите способность защищать невинных без страха – ведь его домашняя жизнь была сплошным ужасом, пронизывающим до костей.

Оглядываясь назад, Люк был уверен, что именно поэтому мать выбросила комиксы. Будь это фигурки или велосипед – он бы расстался с ними легко. Но комиксы открывали ему новый мир, место, где он был в безопасности. И мать хотела лишить его этой гавани.

Люк не осмелился забрать комиксы с лужайки. К вечеру их, конечно, не стало. С тех пор Люк взял за правило хранить все в секрете. Если мать не знает о вещах, доставляющих ему радость, она не сможет их отнять, верно? Но у нее были и другие способы поддерживать свое господство.

Однажды ночью мать поднялась по лестнице – каждая ступенька жалобно стонала под ее тяжестью – и открыла дверь его спальни. Люк спал один; Клэйтон проводил большую часть ночей в подвале. Она пересекла комнату тяжелыми шагами, откинула одеяло и легла к нему в кровать. Пружины завизжали, и матрас болезненно просел вниз. Люку казалось, что его засасывает в жадные зыбучие пески.

Она прижалась к нему всем телом, и в этих объятиях не было ничего материнского. Он уловил едкий запах ее подмышек и густой, торфяной смрад изо рта.

Мать обвила его рукой; пижама задралась, и она закинула руку на его голый живот. Ее плоть была болезненно теплой, как грелка, набитая вареным салом.

Ее указательный палец постукивал по животу Люка в такт биению его сердца. По мере того, как эта частота увеличивалась, учащались и постукивания. Рот матери был около его шеи, и дыхание увлажняло росший на загривке пушок. Люк был уверен, что мать вонзит в него зубы, крепко держа, и съест так, как она жрет свою кашу: по малюсенькой порции за один заход.

Люк смутно понимал, что мать пытается сломить его, как уже сделала с его отцом, ведь она была уверена: чтобы кого-то контролировать, надо внушать ему ужас. Это был эффективный инструмент. Но и ужас можно побороть, если силенок хватит…

Мать не была особо умной. Люк уже довольно давно пришел к этому выводу. Она не умная, а всего лишь хитрая. Животные хитры, но животные также едят собственное дерьмо и грызут провода под напряжением.

Единственный способ справиться с монстрами – реальными или воображаемыми – это не показывать страха. Нужно было стать Живым Щитом.

Люк открыл глаза и схватил ее за запястье. Ее мышцы напряглись под слоем дряблой плоти. Переместив вес, он вывернулся из-под нее и со стуком приземлился на пол. Встал и отступил к двери.

– Куда ты? – проворковала она.

– Это не твоя спальня, мама. Ты не спишь здесь.

– Это мой дом! Я сплю там, где мне, черт возьми, нравится.

– Тогда я посплю в другом месте.

– Возвращайся. Сюда.

Люк помедлил… потом ушел. Прошел полкоридора – и рухнул. Что он натворил? Ему всего тринадцать. Он не мог покинуть дом. Он был в ловушке. Что теперь сделает с ним его мать? Что она…

Люк проснулся от толчка. Тусклое тиканье приборов, шум воды, бьющейся о корпус. Он был в «Челленджере». Тепло приборов вытягивало пот из его пор. Элис с беспокойством посмотрела на него.

– С тобой все в порядке, док. Тебе приснился сон.

Люк в ужасе вытер слюни с подбородка.

– Как долго я спал?

– Не более нескольких минут. Ты скрежетал зубами, звук был как от камней в блендере. И бормотал какую-то лабуду. – Элис наклонилась, положив руку ему на плечо. Он почувствовал тепло ее плоти и уловил запах ее тела – мягчайшую нотку ванили. Это были не духи – Эл, похоже, не из тех, кто ими пользуется. Вероятно, просто капля крема для рук – внутри субмарины было сухо, как в пустыне, хотя со всех сторон их окружала вода. Женщина немного расстегнула молнию на комбинезоне – жара стояла очень уж сильная, – и Люк бездумно уставился на участок голой плоти между влажным вырезом ее майки и шеей. Он тут же поднял глаза к ее лицу. Элис бесстрастно смотрела на него, слегка наклонив голову.

«Пялишься?» – безмолвно спрашивала незлобивая гримаска на ее лице без какого-либо открытого упрека, с утомленно-отрешенной веселостью.

– Что я сказал во сне? – спросил Люк.

– Ты только не смущайся. «Встань за меня». «Встань за меня, где безопасно», или что-то в этом роде.