Поначалу Люк даже не понял, на что смотрит. Разум отказывался воспринимать увиденное, поскольку оно не соответствовало никаким прежним представлениям о человеческой форме.

Голое тело доктора Уэстлейка представляло собой раздутую массу рубцовой ткани. Все оно было в шрамах – опухшая, нелепая пародия на человеческую форму.

Казалось, будто Уэстлейка обернули в розовые эластичные бандажи. Одни были тонкие, как медные проводки, другие – толщиной с садовых ужей. Одни – волокнистые, как корабельная оснастка, другие – монолитно-глянцевые, как офисная бумага. Все эти раны зловеще перекрещивались, представленные в ужасающем, тошнотворном изобилии. В любой момент та кожа, что уже зажила, казалось, могла лопнуть – тогда лохмотья плоти вспучатся и попрут наружу этакой кошмарной мясной пастой, еще больше обезобразив и без того дико искалеченное тело.

Уэстлейк был согнут в три погибели. Его конечности были так вывернуты, что даже смотреть на них было больно. Биолога сильно покорежило – пузырьки азота скопились в его крови, ломая кости.

Люк хотел отвернуться, но не мог.

Сильнее всего досталось лицу Уэстлейка. В других местах шрамы, казалось, были нанесены как попало, но те, что на лице, выглядели куда более продуманно. Они были нанесены с особой тщательностью. Его глаза запечатало внутри опухших комков плоти; Люк решил, что на ощупь они как мячики из индийской резины, и каждый – такой огромный, что выступает из загубленного гобелена лица ученого, точно спелая слива. Губы Уэстлейка, будто пропущенные через шредер, плохо срослись – плоть верхней перепуталась с тканями нижней, и получился один толстый неравномерный рубец, задранный кверху в вурдалачьей гримасе. Ноздри биолога выглядели как перья – изрезанная кожа обнажала белые, как воск свечи, носовые пазухи.

– Закройте дверь, – слабым шепотом взмолился Люк. – По… пожалуйста. – Изначально он хотел сказать «поскорее». Эл так и сделала. Люк резко согнулся, упершись руками в колени. – Что за?..

– Хотела бы я знать, – тихо сказала Эл. – Мы нашли скальпель в субмарине. Его лезвие было иззубрено, тупое, как нож для масла. Мы думаем, им резали плоть, сухожилия, хрящи. В конце концов оно затупилось о кость.

– Небывальщина какая-то. Тут еще и запущенный случай кессонной болезни. Много ли времени нужно, чтобы все стало настолько плохо?

– Обычно восемь или девять часов. Но беда в том, что Уэстлейк нарушил все правила безопасного подъема. Он рванулся наверх с отчаянностью безумца. По правде говоря, мы тут все понимали – ничего хорошего на борту не будет. Но такое мы никак не могли вообразить.

– Он сам это с собой сделал?

– Кто же еще? Больше в аппарате никого не было.

«Совсем-совсем? – подумал Люк. – А что, если Уэстлейк вез эту слизь?»

– Мы не нашли ни грамма амброзии, – сказала Эл, прежде чем Люк успел спросить. – Перевернули всю подлодку – ни следа этой штуки. Только скальпель, тело Уэстлейка и еще кое-что.

– И что же?

– Люк, – осторожно сказала Эл, – Фельц показывал видео с мышью, верно? Вы видели, на что эта штука способна. «Божий дар»? Я это понимаю. Но я вижу в ней кое-что еще.

Ей не нужно было развивать мысль. Люк живо представил себе то же самое. Уэстлейк поднимается из Бездны Челленджера, кромсает себя ножом, и каждый новый порез заживает так быстро, что это происходит почти мгновенно. Плоть Уэстлейка разверзалась… и сама по себе срасталась через несколько мгновений после увечья лезвием. Крови почти нет, и только уродливые шрамы свидетельствуют о расправе. Уэстлейк мог резаться часами, потихоньку уменьшая себя – смеясь, крича, плача, а может, не издавая ни звука; бессмысленно – или же осмысленно? – накладывая шрам на шрам, пока не… пока что? Как именно он умер? Из его тела вышла амброзия? Или она исчезла в нем, как упоминал Фельц?

Люк закрыл глаза. Самым ужасным казалось выражение, застывшее на лице Уэстлейка. Люк был совершенно уверен, что ученый умер с улыбкой.

– Что еще, Эл? Что было внутри подводного аппарата?

Она положила руку на плечо Люку. Тот не осознавал, как сильно его трясло, – и эта дрожь не имела никакого отношения к температуре в помещении.