Там висели они, вся группа. Они не разложились, как люди, а стали мумифицированными, их кожа потемнела. Позади них, на костлявой паутине, висели их некогда величественные крылья. По остаткам гениталий Венеция поняла, что все они женщины.

- Самоубийство, - пробормотала Венеция.

- Не совсем. Они знали, что мы не можем убить их, люди не могут убить Ангелов, поэтому, пока они висели, они вырывали друг у друга сердца. Это единственный выход. Они убивали друг друга.

При ближайшем рассмотрении Венеция увидела дыры в груди каждого существа, и каждый держал в иссохшей руке уродливый комок, который мог быть только сердцем.

Полная растерянность заставила ее умолять Уайтвуда:

- Как мы можем ждать, когда они прибудут? Они уже здесь?

- Вспомни, что я говорил о времени и его непостоянстве, когда Сердцевина заряжена. Уловка сатаны может сработать только в два этапа. Теперь он возвращается в прошлое, чтобы осуществить второй этап. Только тогда он сможет вернуть себе то, что родилось здесь много лет назад.

Венеция чувствовала, как все больше и больше статики покалывает ее кожу.

- Что здесь родилось?

- Пора тебе самой узреть. - Затем он повел ее в другую кирпичную прихожую слева. Его фонарик раздвинул тени, чтобы показать...

Коробки?

Бетонные коробки – их было шесть – стояли в ряд, каждая длиной в ярд, шириной в два фута и глубиной в два. Гробы. Это слово всплыло у нее в голове.

И на каждом лежала пожелтевшая кость.

- Кости св. Игнациуса, - прошептала она.

- Да, самые мощные Реликвии Силы, которые мы смогли придумать. Как только Ватикан понял, что сделал Тессорио, было уже слишком поздно, поэтому мы похоронили их. Кости держат скрещенных внутри парализованными. Конечно, они продолжают расти, но они не могут сбежать, пока присутствуют Реликвии Силы. Ничто злое не может коснуться такой Реликвии. - Старик подошел к первому гробу. - Помоги мне, дитя...

Скрежет заскрипел у нее в ушах, когда она помогла откинуть первую половину крышки коробки.

Венеция чуть не упала, когда увидела то, что находилось внутри: морщинистое лицо и искривленная лысая голова с кожей цвета слизи. Мерзость заполнила все пространство цементного гроба, явно разрастаясь с младенчества, пока стены гроба не запретили дальнейшее развитие. Венеция заметила не только грудь, но и что-то похожее на безволосый пенис.

Чувствуя головокружение, она откинула крышку.

- Это отпрыск ангела, изнасилованного демоном, - сказал Уайтвуд самым низким тоном. - Каждый из них индивидуален, разновидность мерзости.

Во второй коробке лежало гибкое, раздавленное существо, бледное, как масло, с хрустальными шарами вместо глаз. Между сломанными спицами крыльев виднелись складки гвоздично-розовой кожи. Губы цвета печени дрожали, а между ними торчали растрепанные клыки.

- Он все еще жив, не так ли? - спросила Венеция, содрогаясь.

- Да. - Ответ прозвучал эхом. - Они все.

- Даже несмотря на то, что они живы, как вы могли похоронить их заживо? Как могли служители Церкви быть такими варварами?

Тень Уайтвуда шевельнулась на стене.

- Мы были в ужасе, Венеция. Мы не знали, что делать, поэтому последовали приказу Ватикана. Мы должны были стать такими же ужасными, как их создатель. Они никогда не смогут убежать, пока Реликвии Силы удерживают крышки.

Венеция заглянула в следующие три, одну за другой. Уайтвуд был прав; каждый из них демонстрировал множество гибридных черт, отвратительное уплотнялось в прекрасное. Один казался почти идеальным, если бы не залепленные гелем глаза и синеватые крылья, рассеченные черными венами. У другого были идеальные человеческие глаза и нос, но рот, как у шакала, а третий – если бы он не был искривлен в неподатливой коробке – был безупречно человеческим с одной стороны и безупречно чудовищным с другой. Один был мужчина, другая женщина, а третий – двуполым.

Отступил ли Уайтвуд, когда Венеция склонилась над шестым гробом? Она должна была увидеть последнего, просто увидеть их всех, прежде чем время повернется вспять и их испорченные матери снова появятся в Живом Мире.

Крышка скрипела, пока не отвалилась наполовину.

Венеция уставилась вниз.

Она была пуста.

- Это твой, - нараспев произнес Уайтвуд.

Светящийся красный туман медленно сгущался. Мой. Это слово стучало в мозгу Венеции. Она слышала, как бьется ее собственное сердце.

Сердце только наполовину Человеческое.

- Я одна из них...

- Да. Ты была единственной, кто родился совершенным.

Мозг Венеции был перегружен.

- Вот почему ты так ценна для стражей Ада. Твоя христианская вера и добровольное целомудрие победили твое генетическое наследие.

Наследие зла, подумала она.

- И моя настоящая мать... висит там...?

- Нет, - сказал Уайтвуд.

Глаза Венеции расцвели.

Голос Уайтвуда звучал разбито, и он умолял самым тайным шепотом:

- Все это было предвидено, дорогая девочка. Не забывай делать то, что тебе велено.

Теперь Венеция не могла ничего понять... когда другой голос – женский – начал говорить в подземелье.

- Sextus rhytzum despiritae devorare...

Уайтвуд со стоном рухнул на землю, заскрежетал зубами, словно сопротивляясь порыву, и завыл...

Господи, подумала Венеция.

Уайтвуд начал есть мясо с собственных рук. Кровь размазалась по его лицу, когда жуткие звуки ударили по своду.

Перед алым светом стояла закутанная в плащ фигура, которую Венеция уже видела в приорате.

Не призрак Тессорио, поняла она теперь.

Плащ упал, открыв мать Венеции.

Она стояла обнаженная, раскинув руки, словно в ликовании. Пот блестел на ее крепких грудях, а чуть выше лобка виднелась Инволюция.

- Мое дорогое, милое дитя, - раздался ее голос. На ее лице была восторженная улыбка.

- Но... все ангелы убили друг друга, - запинаясь, пробормотала Венеция.

- Да, все, кроме меня – я была последней. Они думали, что смогут искупить свою вину перед Богом, но я решила искупить свою вину перед Эосфором.

Глаза Венеции метнулись к массе повешенных трупов. Только тогда она заметила числовой факт: их было всего пять, а не шесть.

- Но... мой отец...

- Твой отец был Демоном по имени Койтазавр, - сказала Максин Барлоу. - Человек, которого ты считала своим отцом, был просто дураком, которого я обманула с помощью Заклинаний Одержимости. Я попросила Люцифера помочь ему разбогатеть на его дурацких компьютерных чипах, и эти деньги позволили нам с легкостью вырастить тебя. Он делал все, что я ему говорила, никогда не видел того, что я не хотела, чтобы он видел. Я воспитывала его ради денег и секса – вот и все. - Максин, казалось, возбуждалась, просто говоря об этом. - Кстати, прошлой ночью я сожгла его заживо. А что касается моих крыльев? - Мать повернулась, чтобы показать свою голую спину... и два обрубка на лопатках. - Я их отрезала.

- Значит, это ты все это время бродила по дому, - заключила Венеция.

- Помогая тебе подготовиться к этой нечестивейшей из ночей.

Венеция упала на колени.

- Но почему я?

- Потому что ты была единственным совершенным ребенком, как и было предсказано.

В глазах Венеции блеснули слезы.

- Но зачем я понадобилась Аду? Я христианка.

- По собственной воле, да, дорогая, - блаженно вздохнула мать. - И как только тебя снова утащат в бездну, то же самое Благочестие вернется к противоположному. Ты станешь первой настоящей женой Люцифера.

Венеция поперхнулась.

- Ты будешь развращена и разграблена, замучена и унижена, твоя добровольная девственность и вера в Бога будут отброшены ради забавы. Свободная воля твоих убеждений будет вывернута наизнанку, после чего ты столь же охотно отречешься от Бога и будешь служить Господу Несчастья.

Венеция дрожала на коленях.

Останки отца Уайтвуда корчились на полу. К этому времени он уже съел всю плоть с рук и ног и теперь копался костлявой рукой в своем животе, чтобы получить еще.

- Что ты сделала? - Ахнула Венеция.

- Простое заклинание Антропофагии, - ее мать с ликованием посмотрела вниз; отец Уайтвуд пытался впустить в рот всю свою печень. - Но в Аду, моя любимая дочь, ты будешь обладать такой силой в миллион раз сильнее.

- Почему? - воскликнула Венеция.

- Потому что после твоего разврата и добровольного отречения от Бога ты будешь послана обратно сюда через Сердцевину, чтобы родить сына Люцифера до конца времен. Это прекрасно.

Венеции хотелось сжаться в комок.

Ее мать шагнула вперед, алый свет вспыхнул на ее блестящей коже. - Ну-ну, дорогая. За это ты будешь сидеть в Аду гораздо выше меня. Ни одно существо – ни Человек, ни Демон – никогда не пользовалось такой привилегией. - Алое свечение комнаты становилось все ярче, статическая грань обострялась. - И подумай о привилегии увидеть чудо гения Люцифера, увидеть, как он голыми руками лепит время. - Глаза матери сияли, когда вокруг ее головы образовалась черная аура. - Ты сейчас увидишь, как тебя убьют...

Лицо Венеции вытянулось вперед, когда мать схватила ее за волосы.

- Смотри!

Статика усилилась. Было ли это плодом воображения Венеции, или шлакоблоки вокруг нее кровоточили?

- Инволюция заряжена! - торжествующе воскликнула мать. - Сердцевина оживает!

Венеция почувствовала что-то вроде изменения силы тяжести, когда каменная плита, казалось, наложилась на такую же плиту...

- Слава тому, кто был изгнан первым, - прошептала ее мать.

Внезапный порыв заставил Венецию взглянуть на часы, стрелки которых беспорядочно двигались вперед и назад. Дни и даты тоже менялись с каждой секундой, и когда она снова посмотрела на Сердцевину...

Висящие трупы исчезли, как и цементные гробы. Вместо этого, каждое моргание ее глаз показывало ей еще один проблеск того, что произошло за двадцать лет.

Шесть униженных ангелов содрогались на плите, все беременные, как будто вот-вот лопнут; каждый тяжелый живот содрогался, а затем рушился, когда извергались крошечные монстры; шесть ангелов стонали, без малейшего сопротивления вешаясь и вырывая сердца друг у друга из груди... все, кроме одной – матери Венеции, которая сняла с себя петлю, схватила единственного ребенка, который был совершенен, и убежала.

И последнее моргание.

Торжественные священники укладывают пятерых вопящих новорожденных в гробы и запечатывают каждую крышку одной из костей св. Игнациуса.

Сердцевина пульсировала в его свете, стоя теперь пустой. Когда Венеция посмотрела, ей показалось, что она видит сквозь него похожий каменный алтарь, в то время как зеваки смотрели назад – Демоны вне описания – но одна фигура была более отвратительной, чем остальные

Человек в папской митре, с соляным лицом.

- Пора, любовь моя, - поманила ее мать.

Венеция поднялась навстречу своей судьбе, но слова старого священника не давали ей покоя: "Не забывай делать то, что тебе велено".

Венеция застыла.

Что ей было приказано?

"А теперь, - подумала Венеция, - я должна пойти туда..."

Когда Максин надела плащ, Венеция схватила кость с крышки шестого гроба и сунула ее в карман.

Потом они с матерью ступили на плиту и растаяли.

7

Сохранять хладнокровие было нелегко, когда древняя красавица Пасифая повела ее вниз по лабиринту. Гнилостное лицо казалось еще более липким в этих влажных пустошах, и языки ее ужасной юбки, казалось, тем сильнее набрасывались на нее, чем глубже они уходили. Единственным облегчением для Рут было то, что Александр был совсем рядом – и незаметен.

Наконец она увидела алый свет, мерцающий за огромной каменной аркой. Должно быть, это он – Нижний Алтарь...

Но Пасифая не отвела ее; вместо этого бездонная женщина остановилась, ее бездонные глаза впились в Рут.

"О, черт, точно, - без энтузиазма вспомнила Рут. - Она ко мне неравнодушна".

Она знала, что должна все исправить.

Сияющее обсидиановое лицо приблизилось, и тут же неописуемые руки Пасифаи обняли Рут. "Я и раньше целовалась с цыпочками, - напомнила она себе. - Но не с... чудовищными цыпочками".

Рут сделала все, что могла.

Холодные губы были на ее губах, холодный язык жаждал исследовать. Рут ответила непристойной женщине поцелуем на все сто...

Потом Пасифая отпрянула, на ее черном, как ночь, лице отразилась тревога.

- Она знает! - воскликнул Александр. - Не дай ей закричать!

Блядь, блядь, блядь, блядь, блядь, БЛЯДЬ! Рут задумалась. Она вцепилась в горло Пасифаи и сжала его сильнее, чем когда-либо в жизни.

Усилие заглушило крик, который выдал бы их. Затем...

Шульп-шульп-шульп...

Бестелесная рука Александра вылетела из тени, чтобы вонзить нож в живот Пасифаи. После еще нескольких погружений маслянисто-черные органы упали вперед вместе с потоком смоляной крови.

Пасифая, Мать Ночи, упала замертво.

- Что, черт возьми, случилось? - растерянно спросила Рут.

- Полагаю, ты целуешься не так хорошо, как Сладострастие, - предположил голос священника.

Рут нахмурилась.

- Я могу сказать – судя по свету, Инволюция почти заряжена, а это значит, что Сердцевины сольются...

- Когда?

- С минуты на минуту. Иди туда. Иди к Бонифацию и постарайся отвлечь кого-нибудь из них от наблюдения за Дымовым Фонарем.

Затем невидимая рука толкнула Рут в арку.

Нахальный придурок!

Рут вернулась к своей роли и пошла по короткому коридору из кровавых кирпичей к широкой, высеченной в скале комнате, в которой алый свет, казалось, плыл, как туман.

Минотаврийка стояла на страже у последнего входа, гладкое женское тело поднималось к высокой груди, которая затем сходилась к голове быка. Черные бусины вместо глаз смотрели вниз под заостренные рога.

- Отойди в сторону, - приказала Рут. - Великий Герцог ждет меня. - Потом Рут вошла, стуча костяными сандалиями по каменному полу.