- Уже поздно. Ты должна спать.

- Я знаю, миссис Ньюлвин, - ответила Венеция и ухватилась за перила лестницы, чтобы не упасть. - Этот день был насыщенный для меня.

- Очевидно, он был насыщен и для Бетты. Ты ее видела?

- Нет, не видела.

- Возможно, она вышла прогуляться...

Да, прогулка прямо в лес, где ждет Джон.

- Ну, сегодня ясная ночь, - пробормотала она.

- Приятных снов, дорогая, - сказала высокая женщина с типичной для нее натянутой улыбкой.

- Спокойной ночи.

"Господи! Я чуть не упала лицом вниз!" - подумала Венеция, вернувшись в свою комнату. Переход из теплой прихожей в прохладную комнату потряс ее, она даже почувствовала легкое головокружение. Заметила ли миссис Ньюлвин ее опьянение? Венеция уронила полотенце на пол и, обнаженная, легла на кровать. Так-то лучше. Она задумалась, действительно ли кровать вращается, или это просто клише. "Я больше никогда не буду пить", - поклялась она, глубоко вздохнув.

Кондиционер загудел, и прохладный воздух порывами заставил ее соски сжаться и мгновенно охладил место между грудей. Затем в ее голове неожиданно возник образ: рот Дэна на ее соске, сосущий...

- Стой!

Но как только она прогнала этот образ, он сменился более ярким. Теперь это была Энн Макгоуэн, сосавшая ее сосок, в то время как ее рука ласкала другую грудь Венеции.

Это бесполезные, глупые фантазии, так что хватит!

А потом образы сменяли друг друга, пока Венеция не начала дрожать. Сначала Дэн, потом Энн, вот так, взад и вперед, их теплая нагота прижималась к ее. В конце концов, они оба оказались на ней одновременно, соски Энн на ее лице, Венеция отчаянно подняла голову, чтобы пососать, и рот Дэна, ласкающий ее лоно, его сильные руки, раздвигающие ее бедра. Ее бедра вздрогнули, когда его пальцы погрузились внутрь, и она почувствовала, как ее захлестнуло смутное наслаждение.

Венеция застонала на грани оргазма.

- Вот и все, детка, - произнес густой женский голос. Венеция ртом сосала предложенный сосок, как соску. - Просто ложись и кончай. Позволь Лотти расслабить тебя, а потом ты сможешь сделать это со мной, - и затем раздался влажный щелкающий смешок.

После запоздалой реакции Венеция подумала: "Лотти?" А потом она открыла глаза и откинула с лица обнаженную грудь. Ее сердце стукнуло один раз, затем, казалось, остановилось; это уже не Энн Макгоуэн и Дэн ласкали ее – это были сестра Патриция Стивенсон и Лотти Джессел, обе обнаженные и бледные, как сливки, они улыбались ей, обе с огромными ножевыми разрезами на шеях и похожими на молнии линиями черных швов от вскрытий.

Венеция закричала, но не раздалось ни звука. Патриция пыталась взобраться на лицо Венеции, ее мертвые синие соски сморщились, в то время как сморщенный шестидесятилетний труп Лотти Джессел снова приложила свои синие губы к ее лону.

- Ты уже спускалась в подвал? - спросила одна из них предсмертным хрипом.

Венеция проснулась, съежившись. О Боже, это было отвратительно! Она приподнялась, обливаясь потом, несмотря на прохладный воздух в комнате. Я заснула и даже не заметила этого...       Возмущенная, она спрыгнула с кровати, накинула халат и выскользнула из комнаты.

Ей нужно было выбраться отсюда. "Может, мне попросить другую комнату?" - подумала она, спускаясь по лестнице. Но это прозвучало бы глупо. Отец Дрисколл подумает, что она верит в привидения. Это был просто дурной сон, убеждала она себя, но потом...

Она вспомнила то, что рассказала ей Энн Макгоуэн в туалете. Он бродит по ночам и отравляет наш сон...

Разве сны Венеции не были тоже отравлены?

Она остановилась на полпути через атриум. Она не знала, куда идет, но Энн сказала что-то еще, что-то о призраке Тессорио, призывающем ее спуститься в подвал.

Рассмотрим источник. Пьяная проститутка, наркоманка. Она выдумала страшную историю, чтобы напугать "Маленькую Бо-Пип". Тем не менее следующие полчаса она провела в поисках двери в подвал, но не нашла ее.

Снаружи?

Венеция была измучена, но, по общему признанию, слишком напугана сном, чтобы вернуться в свою комнату. Недолго думая, она отперла заднюю дверь своим ключом и вышла наружу...

Ее ждала жаркая звездная ночь с ее почти оглушительным хором сверчков; ночь, казалось, пульсировала. Пока босые ноги несли ее по периметру дома, она все время смотрела вниз в поисках каких-нибудь окон на уровне фундамента или пары слегка наклоненных дверей, лежащих на земле, которые наверняка открывались на заплесневелые ступени, ведущие в подвал.

Тридцать бесплодных минут спустя она поняла, что в этом доме нет подвала. Какая же я идиотка.

Она направилась обратно к кухонной двери. Легкий ветерок взъерошил ее волосы, но было жарко, и она снова вспотела. Луна расплывалась в ее глазах. По крайней мере, ночная экскурсия позволила ей немного развеяться от пивного кайфа.

Она остановилась перед самой дверью. Это был треск ветки?

Ее взгляд метнулся в дальнюю часть участка.

И она увидела фигуру, белую фигуру, движущуюся между деревьями.

Венеция посмеялась над собой. Неужели это призрак Амано Тессорио?

Или это просто Бетта на очередном тайном свидании с Джоном?

Она знала, что это последнее, потому что заметила движение в том же районе, что и бухта.

Пора спать. Поиски несуществующего подвала утомили ее еще больше. Но...

Она проскользнула к линии леса. Я шпион. Что со мной не так? Она знала, что увидит, так зачем же она это делает?

Но никаких споров с самой собой. Венеция очень осторожно двинулась по опушке леса к выходу.

Тут же она услышала шорох, потом стон.

- Дэн – заядлый курильщик и пьяница, - полушутя заметила она. - Я что, латентный вуайерист? - Она так не думала; тем не менее, она призналась, что испытала легкий трепет тайного наблюдателя. Лунный свет пятнами падал на лощину; белые закорючки плыли по пруду и прямо перед ним.

Венеция прижалась щекой к дереву, спрятав половину лица, чтобы наблюдать одним глазом. Бетта – в расстегнутой белой блузке – стояла на коленях перед Джоном, спиной к Венеции. Его голые ягодицы напряглись; было ясно, что она делает. Джон застонал, пробормотав: "Детка", и после еще одной оральной прелюдии упал на колени между ног Бетты. То, что произошло, было гораздо более неистовым, чем "любовные ласки"; это было примитивно, по-животному, но даже на таком расстоянии Венеция могла видеть в глазах Бетты беспричинную страсть. Джон вонзился в нее на какое-то время, затем остановился как раз в тот момент, когда спина Бетты выгнулась дугой; затем он скользнул вниз между ее ног, чтобы продолжить свои оральные щекотки.

Бетта извивалась в листьях, стонала, но не могла произнести ни слова одобрения. В любом случае слова вряд ли были нужны. Бетта продолжала извиваться от удовольствия, в то время как Венеция...

Ее разум оставался мертвым безмолвием, пока она смотрела, но ее руки начали обводить изгибы ее собственного тела через халат. Горячие ощущения – которые, как она знала, были запрещены во время целибата – начали задерживаться вокруг ее паха. Все это время она напряженно вглядывалась в залитую лунным светом темноту...

Бетта забилась в конвульсиях, ее вздохи не оставляли сомнений в том, что она достигла оргазма.

- Вот так, детка, - донесся из темноты голос Джона, он перевернул ее на четвереньки и быстро вернулся в нее. Волосы Бетты висели в листьях, когда она позволила себя взять, ягодицы Джона качались, а висячие груди Бетты подпрыгивали с каждым толчком.

Глаза Венеции превратились в щелочки. Ее собственные руки уже давно скользнули под халат, чтобы погладить ее обнаженную плоть, пальцы сжимали ее соски, пока она почти не взвизгнула, а другая рука ласкала ее лоно. Жаркая ночь и ее плотские зрелища, казалось, высасывали пот из ее пор. Теперь поток удовольствия пронизывал ее нервы, как скрученные провода; она чувствовала, как бьются кровеносные сосуды в ее груди, чувствовала, как напрягаются соски, чувствовала, как...

Она знала, что близка к оргазму, но также знала, что не должна позволить этому случиться. Враждебные слова Энн Макгоуэн не давали ей покоя, когда ее руки выдавали себя: какой Бог даст Своей пастве желание, а потом потребует, чтобы они подавили его?

Затем ее собственные мысли взорвались: "Я не могу этого сделать! Это грех!"

И она остановилась как раз перед кульминацией.

Она стояла, парализованная, за деревом, ее сердце билось так громко, что она удивилась, что Бетта и Джон не слышали его. Когда она снова посмотрела на них, они уже закончили. Они стояли в объятиях друг друга и целовались.

Потом они расстались.

Венеция застыла. Они увидят меня! Что же мне сказать?

Джон прошептал что-то ласковое и исчез на тропинке, ведущей в город. Бетта смотрела ему вслед – белый призрак в темноте. Может быть, она ласкала себя, пока смотрела? В конце концов, Бетта повернулась лицом к дереву, за которым пряталась Венеция, и – да – она очень откровенно провела руками вверх и вниз по своей обнаженной плоти. Еще один вздох, когда ее пальцы скользнули ниже, чтобы подразнить ее лоно, как будто она пыталась справиться со своими чувствами после оргазма.

Затем она покинула поляну и направилась обратно к дому.

Тотчас же пот возбуждения Венеции сменился потом ее стыда. "Прости меня, Господи", - послышалась ее слабая молитва.

Когда она повернулась, ее нога что-то задела. Она посмотрела вниз и увидела... канистру с бензином?

Да. Она стояла у подножия нескольких деревьев, но когда она подняла ее, то поняла, что она пуста. Одна из штук Джона. Наверно, для косилки, подумала она. Но зачем оставлять ее здесь? Она понюхала кончик сопла, ожидая запаха бензина, но ничего не почувствовала. Зачем он оставил в лесу новенькую канистру? И ответ стал очевиден. Он, вероятно, собирался отнести ее в сарай, но немного отвлекся...

Венеция зашаркала обратно к приорату. Она чувствовала себя грязной. Какой начинающей монахиней я оказалась. Мастурбирующей в лесу. Не имело значения, что она не закончила. Похоть в сердце – это то же самое, что прелюбодеяние, так сказал Христос.

Она задержалась на улице в лунном свете, давая Бетте достаточно времени, чтобы лечь спать. То, чему была свидетелем Венеция, только ткнуло ее лицом в то, чего у нее, вероятно, никогда не будет: взаимное влечение и страсть, которые приводят к сексу. "Бог испытывает меня, вот и все", - попыталась она пошутить про себя, но ей это не показалось смешным. В конце концов, ночная какофония сверчков загнала ее обратно в дом.

Внутри она остановилась на лестничной клетке, услышав, как наверху шумит душ. Черт возьми, Бетта, должно быть, принимает душ. Она не хотела рисковать быть замеченной, поэтому ждала в кресле под лестницей. Она попыталась сосредоточиться на более слабых молитвах, но образы Бетты и Джона продолжали всплывать, как и ее маленькая фантазия об Энн Макгоуэн и Дэне. Прости меня, Господи, снова подумала она.

Ревновала ли она Бетту и Джона друг к другу? Она знала, что должна в каком-то смысле. "Господи, я же человек, ничего не могу поделать!" - попыталась она возразить. Однако эта дихотомия была интригующей. Рядом с другими Джон был застенчив и замкнут. Но в лесу, подумала она, он сексуальное животное, как и Бетта. Неужели в нем действительно так много плохого? Каждый из их недостатков свел их вместе. "Держу пари, они даже любят друг друга", - подумала она, но снова почувствовала, что спорит с Богом. Что в этом плохого, если они любят друг друга?

А может, и ничего.

Во всяком случае, Венеция знала, что ее следующее признание будет очень интересным.

Она все еще слышала шум душа. Поторопись, Бетта. Вскоре она обмякла в кресле, накапливая все больше усталости. Она попыталась сосредоточиться на картинах вокруг атриума, но они превратились только в размытые пятна. Ее веки начали опускаться.

- Венеция! Венеция! - пронзительно прозвучал в ее голове металлический голос. - Не засыпай! Это отец Александр говорит с тобой по Воксу Унтервельт! Пожалуйста! Слушай! И не засыпай!

Боль, казалось, пронзила ее уши. Только не снова! Венеция согнулась пополам в кресле и, дрожа, опустилась на колени, головой к старому ковру.

Волна чего-то потрескивала сквозь ужасающие слова, как плохой прием. Между болью и помехами она могла различить только обрывки и обрывки маниакального голоса:

- ... разговариваю с тобой из Ада. Ты помнишь мой вчерашний голос?

- Да, - прохрипела она.

- Это не сон, это реальность! - а затем еще одна волна искажения. - ...их шестеро, - а затем - ...не были помазаны Возвышенным герцогом в Аду, которого зовут Бонифаций...

Это имя пронзило ее болью.

Но голос стал громче. Она знала, что упадет в обморок. Она чувствовала, как слезы льются из ее глаз на ковер, но не могла разобрать следующую цепочку слов, только что-то, что звучало как "транспонированный", и и "революция", но затем хруст статических волн рассеялся, и пронзительные слова продолжились.

- Аблисса, Эйлла, Азусис, Белит, Гесмари, Цаэлла. Это их имена. И один из них...

Следующая волна заставила Венецию почувствовать себя так, словно ее голову только что переехал грузовик.

- Нет! Пожалуйста! Не засыпай!

Но ей угрожал не сон, а вызванное болью бодрствование.

- ...шесть ангелов! - Потом статика. - ...шесть гробов! - Еще больше статики, затем:

- ... шесть костей! - Безумный голос завертелся у нее в голове, и ей показалось, что последнее, что она услышала, было:

- Вспомни о костях! Венеция, ради Бога, не забудь взять одну из них.

Голос оборвался так же внезапно, как удар топора.

Венеция перевернулась и легла на спину.

- Слава Богу, - пробормотала она, потому что боль, словно металлические шипы в ее мозгу, исчезла. Ее сердце бешено забилось. Успокойся, все кончено. Она с трудом поднялась, одернула халат. Шум душа больше не был слышен, и она поплелась к лестнице. Позади нее в полной тишине простирался длинный атриум.