- О, это замечательно. Наконец-то я отдохну от твоего храпа. - Ричард снова ехидно ухмыльнулся Венеции. - Твоя мать храпит так громко, что кажется, будто в комнате работает бензопила.
- Вы двое убиваете меня! - закричала Венеция, прижимая руки к ушам.
Ее родители продолжали пререкаться, когда Венеция последовала за ними в магазин. За кассой стоял мужчина лет двадцати с небольшим, с черной прической и в футболке "ДОРОГА В АД". Его глаза расширились, когда они все вошли. Он бросил явный взгляд на грудь Максин, потом на Венецию. "Почему бы тебе не поглазеть на нас до смерти?" - подумала Венеция, но ей было все равно. Даже в довольно суровом католическом колледже Венеция научилась отклонять все возрастающую волну мужского сексизма, но, с другой стороны, она знала, что крошечная часть ее самой была слегка польщена оценивающим взглядом парня. Венеция унаследовала не все мамины молочные железы, но с 36С она считала, что у нее целых две трети, и двух третей было достаточно.
- Эй, сынок? - спросил ее отец. Он посмотрел поверх очков в черной оправе. - Ты слышал счет "Ред Сокс"?
- Янки ведут шестерых, чтобы застегнуть четвертую, - ответил парень.
- Черт возьми.
- Ричард! - возразила Максин.
- Бог ты мой! Я хотел сказать "бог ты мой" - Затем он направился к стойке с чили-догами. - Эти чертовы отрыгивающие деньги янки могут поцеловать меня в задницу.
- Простите, - сказала Венеция. - А где туалет?
Парень указал на угол.
- Вон там, сзади.
- Я принесу тебе кофе, дорогая, - сказала мать.
Была ли это ревность, которую она почувствовала потом? Глаза долговязого продавца метнулись к груди матери, а не к Венеции, когда Максин бросилась к автомату с кофе. Глаза Венеции сузились, когда она повернулась к углу. Я в это не верю! Похоже, на Максин не было лифчика.
- Наверно, это происходит, когда становишься старше, - рассуждала она. Ты делаешь что-то, чтобы снова почувствовать себя живым, вернуть себе молодость, даже если знаешь, что она позади.
Но если это так... тогда как чувствует себя Венеция, которой едва исполнился двадцать один год?
Чувствовала ли она себя живой? Или десексуализировалась с тех пор, как задумалась о монашеском призвании?
"Все, что я сейчас чувствую, это усталость", - подумала она.
Когда она включила свет в туалете, комната наполнилась белым светом. Это был унисекс-туалет. Она заперла дверь, вымыла руки, опасаясь микробов на дверной ручке, и, вспомнив о клерке, положила туалетную бумагу вдоль края сиденья. Этот извращенец, вероятно, нарочно мочится на сиденье, потому что знает, что на нем будут сидеть женщины. Странная мысль, но она понимала, что сейчас находится в реальном мире, пусть и ненадолго. На стене кто-то написал: "ЛУЧШЕ НЕ РОЖДАТЬСЯ". Это Софокл, сразу поняла она. Держу пари, что парень на кассе не писал этого. Пока она справляла нужду, ее внимание привлекло что-то на полу, похожее на желтый целлофан, но с кольцом. О, мерзость, подумала она, когда поняла, что это, должно быть, использованный презерватив.
Мгновение спустя она поймала себя на том, что просыпается.
Это просто смешно! Я чуть не заснула на унитазе в магазине!
Она покраснела, но тут же энергично замотала головой. Ее усталость, казалось, усиливалась. Возьми себя в руки. Ты собираешься встретиться со священником, у которого были поручения в Ватикане. Взбодри свою задницу!
На нее из зеркала смотрели усталые глаза. Ей потребовалось время, чтобы оценить себя.
Неудивительно, что этот подонок снаружи пялился... Ей пришло в голову, что простая белая блузка, которую она купила всего год назад, теперь стала тесной. Думаю, они все еще растут. Она отступила назад, чтобы лучше видеть, и почувствовала себя комфортно в консервативном наряде: плиссированная черная юбка до колен, дополняющая белую блузку, и крестик на шее. Белокурый конский хвост, блестящий и прямой, свисал до самых лопаток. Ее грудь, натягивающая блузку, была единственной вещью, которая могла испортить строгий вид католической школьницы, на который она надеялась.
Как только она пришла в себя, ее внимание привлекло еще больше граффити. Во имя...
Она поняла, что это вульгарно, еще даже не взглянув на него полностью: рисунок черной шариковой ручкой, грубый, как у школьника.
Но ни один ученик начальной школы не нарисовал бы этого.
Это был грубый набросок обнаженной женщины с раздвинутыми бедрами и закорючками на лобке. Точка пупка и пара кружочков с точками сосков. Рот был разинут, с чернильными капельками в каждом углу – вероятно, изображение спермы. Глаза женщины превратились в пару крестиков.
Столь же грубо изображенный нож перерезал женщине горло. Художник, хотя и совершенно бездарный, был достаточно добросовестен, чтобы взять дополнительную красную ручку, чтобы обозначить кровь, льющуюся из горла женщины.
Как бы вульгарно это ни было, Венецию не шокировал набросок. Она ежедневно читала онлайн-новости, а также местные вашингтонские газеты. Убийства, изнасилования и домогательства доминировали в заголовках газет почти каждый день. Ее усталые глаза скользнули по рисунку. Это больной мир, подумала она, полный больных людей. Как монахине, ей, вероятно, придется часто относиться к таким людям с состраданием.
Сразу под рисунком была бессмысленная схема.
- Эмблема рок-группы? - догадалась она.
Она открыла кран в раковине и подставила под него ладони. Мне нужно взбодриться...
И она чуть не закричала, когда искаженный голос из ее сна крикнул:
- Не лей воду в лицо! Держите себя усталой! Это единственный способ поддерживать связь!
Голос звучал ободранно, но пронзительно, как сломанный динамик.
- Здесь все наоборот! Ты должна понять! Ваша луна белая, а наша – черная...
Венеция рухнула в угол, прижав руки к ушам.
Но она все еще слышала голос.
- Чары – это не чары! Сострадание – это зверство! Ты должна понять! Ты должна понять!
Голос каким-то образом вызвал вибрацию в ее кишках; она начала задыхаться, заставляя себя ползти к двери.
- Я говорю с тобой из города под названием Мефистополис! - Напряженная пауза.
Она не добралась до двери; черные колики в животе взметнулись вверх и вызвали головную боль, как шип в мозгу. Чем сильнее она прижимала руки к ушам, тем глубже погружался шип.
- Убирайся из моей головы! - выдохнула она.
- Меня сейчас схватит отряд Скифов в Погром-парке! У меня мало времени, так что, ПОЖАЛУЙСТА, просто послушай...
Венеция тяжело дышала, прижавшись щекой к грязному полу. Она пускала слюни.
Ободранный голос взревел еще раз...
- Это не сон! Во имя Всевышнего Бога, будь осторожна на...
Нечеловеческий крик оборвал жуткую фразу; затем жуткие колебания в ее животе прекратились. Венеция потеряла сознание на полу ванной.
Капитан Рэй Бернс чувствовал себя таким же обветшалым, каким выглядел крошечный полицейский участок, когда он подъехал к нему после целого дня езды. Его спортивная куртка была вся в складках, и когда он вышел из машины, его колени дрожали от усталости. Он едва ли слышал о городе, в который только что въехал. На белой вывеске выцветшими черными буквами было написано: "ПОЛИЦЕЙСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ ЛЮБЕКА". Само здание выглядело так, будто в пятидесятые годы здесь была заправочная станция – Эссо, может быть, - а крыша выглядела так, словно ее мог обрушить первый снег следующей зимой.
"Надеюсь, это не развалюха", - подумал он.
Оказавшись так далеко на севере, он был удивлен, насколько здесь жарко – больше восьмидесяти градусов. Он вспотел, когда пересек стоянку и вошел в небольшое кирпичное здание.
У местного полицейского за стойкой регистрации была такая же козлиная бородка, как у Бернса. Надеюсь, это не дурное предзнаменование. Он показал свой значок и удостоверение.
- Я ищу сержанта по имени...
- Ли. Это я. А вы, должно быть, капитан из Нью-Гэмпшира. - Сержант был худощав, в темно-синей полицейской форме. Акцент Мэна сразу же сбил Бернса с толку, как и козлиная бородка, хотя она была у самого Бернса. Просто не типично на полицейского в форме.
- Хочешь кофе? Погода действительно паршивая.
- Конечно, - сказал Бернс. Хоть что-то. - И я должен тебе кое-что сказать. Дороги в штате Мэн – отстой. У меня такое чувство, будто я с шести утра ехал на квадратных колесах.
Сержант Ли посмотрел на часы.
- Ты вел машину? У вас, ребята, есть вертолет, почему ты его не взял?
- Одолжил его полиции Манчестера для Парада пожарных.
Ли приподнял бровь.
- Что ж, ты хорошо провел время. И ты прав, дороги здесь отвратительные, но я думаю, что в Нью-Гэмпшире они еще хуже. Ребята, вы когда-нибудь согласитесь с этой программой и начнете платить государственный подоходный налог?
- Вероятно, примерно в то же время, когда Мэн одобрит смертную казнь.
Неужели Ли хромает? "Насколько жесткой может быть служба в этом туристическом городке с почтовыми марками?" - удивился Бернс. Он взял чашку кофе и поморщился от первого глотка.
- Забавно, что вы упомянули о смертной казни, капитан. - Ли схватил связку ключей, как в старом вестерне в офисе шерифа. - Именно об этом и идет речь в рассказе этого парня.
Бернс бросил свою мятую спортивную куртку на стул под плакатом: "ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ГОРОД С САМЫМ НИЗКИМ УРОВНЕМ ПРЕСТУПНОСТИ В ШТАТЕ МЭН".
- Я не понимаю. Вы сообщили, что он обвиняется в растлении и покушении на убийство ребенка. У меня на него ни хрена нет. Как его зовут? Фредди Джексон?
- Джонсон.
- Мои люди провели проверку и сказали, что он никогда не жил в Нью-Гэмпшире.
Ли пожал плечами. Казалось, он наслаждался каждым глотком этого ужасного кофе.
- Он наемный рабочий. Позвольте мне сказать это так, капитан. Этот парень – белая шваль, просто ездит из города в город, работая на любого, кто его наймет. Но вот в чем загвоздка. Он хочет добиться признания вины – в обратном порядке.
- Слушай, у меня мозг сдох после того, как я целый гребаный день ехал по вашим дерьмовым дорогам. Я видел больше рысей и дикобразов, чем людей, и триста миль еловых деревьев наполовину загипнотизировали меня. Объясняй по буквам.
- Он сознается в паре шестидесяти четырех в вашей юриспруденции, капитан. Вамспорт.
- Эти две женщины...
- Верно, одна была монахиней, а другая – каким-то церковным сторожем. Это случилось пару месяцев назад, не так ли?
Бернс кивнул.
- Джонсон хочет признаться в этом. Говорит, что скорее умрет от смертельной инъекции в Нью-Гэмпшире, чем будет жить без права досрочного освобождения в Мэне в Уоррене. Как тебе это?
- Это звучит более хреново, чем склянка со сверчками. Дай мне взглянуть на этого парня.
Ли нарочно звякнул ключами, отпер одну служебную дверь и повел Бернса по длинному коридору с голым цементным полом. Бернс нахмурился, увидев еще один плакат с надписью "ПОЛИЦИЯ ЛЮБЕКА – ЗАЩИЩАТЬ И СЛУЖИТЬ".
- Позвольте спросить вас кое о чем, сержант. Сколько убийств вы расследовали здесь, в этом вашем захолустном городе?
- Ни одного. За все время. Почти никаких тяжких преступлений. Мы довольно бдительная полиция, капитан. То, что произошло две ночи назад с Джонсоном, было самым близким к жестокому убийству.
- Хоронить маленькую девочку? Да, я бы назвал это жестокостью.
Ли покачал головой.
- Мы набросились на него через несколько минут после звонка в девять-один-один. Свалили подонка еще до того, как он успел насыпать в яму три лопаты земли.
- Он сказал, почему хотел похоронить девочку?
- О, да. Сказал, что сделал это по той же причине, по которой белки закапывают орехи.
Бернс почувствовал внутренний укол.
Ли остановился, чтобы отпереть другую дверь.
- Криминальный психиатр полиции штата говорит, что он, кажется, больной, хочет сделать ему ММПИ. Но психолог из окружной полиции Вашингтона считает, что он симулянт.
- Для симулянта это не имеет смысла.
- В обратном порядке? Черт возьми, это не так.
За соседней дверью тянулся ряд из трех тюремных камер. В двух камерах было темно, но в третьей сидел худощавый, самоуверенно ухмыляющийся человек в оранжевом тюремном костюме. Сколько лет ему было – тридцать или сорок – трудно было сказать, когда речь шла о краболовах; стихия преждевременно обветривает их лица. Длинные, сальные светлые волосы, чисто выбритый, и – Господи, подумал Бернс, - золотой зуб впереди.
- Фредди, это капитан Бернс из Управления шерифа округа Рокингем в Нью-Гэмпшире, - сказал Ли.
- Привет, капитан. Ты не мог бы достать мне здесь телевизор? - Тон Джонсона был спокойным и непринужденным. - Я тут пару дней наблюдал, как облупляется краска.
- Это называется внутренняя поведенческая индоктринация, Фредди, - сказал Бернс. - Они просто ломают тебя, понимаешь? Следующие пятьдесят лет ты будешь наблюдать, как шелушится краска, так что можешь начинать прямо сейчас.
Джонсон тяжело опустился на койку.
- Ай-ай-ай, чувак, это не круто. Я пытаюсь дать тебе что-то, а ты уже давишь на меня. А вы, чуваки, удивляетесь, почему люди называют копов свиньями.
- Хрю-хрю. - Бернс посмотрел сквозь решетку. - Слушай. Я проехал весь путь вдоль побережья штата Мэн, чтобы послушать тебя. Пожалуйста, не говори мне, что я зря потратил время. Зачем я здесь, Фредди? Сделай это хорошо.
Джонсон встал с койки и протянул руки, сверкнув золотыми зубами в усиленной улыбке.
- Я хочу сделать тебе большое одолжение и признаться...
- И не вешай мне лапшу на уши насчет признания в убийстве в Вамспорте. Об этом можно было услышать где угодно. Черт, у меня нет причин даже думать, что ты когда-либо жил в Вамспорте.
Джонсон выглядел оскорбленным.
- Пансион на Пятой авеню, приятель. Номер три, счет и четверть в неделю. Кстати, я заплатил за три месяца вперед – спросите моего хозяина, мистера Коттона. Сказал ему, что буду путешествовать. О, и я все время пил у Эбни.