На пятьдесят втором километре коридоры перестали быть коридорами.

Юна заметила это не сразу. Первые одиннадцать километров после боковой щели на сорок первом она шла по знакомой логике Остова: прямоугольные сечения, металлокерамические стены, регулярные ответвления. Фонарь на шлеме выхватывал стыки панелей, крепёжные узлы, следы монтажа. Всё читалось, всё укладывалось в опыт. Потом стены начали меняться.

Сначала материал. Металлокерамика уступила место чему-то другому, матовому, чуть шершавому на ощупь. Юна остановилась и провела пальцами по поверхности. Тёплое. Не от внутреннего нагрева, как бывает у работающих систем, а ровно тёплое, будто сам материал поддерживал температуру.

– Чувствуешь? – спросила она.

Гедо стоял за её левым плечом. Он прижал ладонь к стене и подержал секунд пять.

– Тридцать два, может тридцать три градуса. Стабильно. – Он убрал руку. – Живой материал?

– Или самонагревающийся композит. Сеть использовала и то, и другое.

Дол шёл замыкающим. Двадцать пять лет, худой, жилистый, с фонарём в одной руке и маркером в другой. Каждые пятьдесят метров он ставил метку на стене – светящуюся точку, которая продержится восемь часов. Их путь назад, если всё остальное откажет.

– Ещё три километра до пятьдесят пятого – сказал он. – Кислород?

Юна посмотрела на индикатор. Семьдесят один процент. Они вошли в щель с восемьюдесятью тремя, и двенадцать процентов ушло на одиннадцать километров. Расход выше, чем она рассчитывала: уклон, напряжение, незнакомая среда. У каждого был резервный баллон, рассчитанный на четыре часа. Без резервных баллонов она бы уже повернула назад.

– Достаточно – ответила она. – Но на обратный путь оставляем тридцать процентов и резерв. Не обсуждается.

Дол кивнул. Гедо промолчал, что означало согласие.

Они пошли дальше, и коридоры продолжали меняться. На пятьдесят третьем километре прямоугольное сечение стало овальным. На пятьдесят четвёртом пол начал пружинить под ногами. На пятьдесят четвёртом с половиной исчезли стыки: стены, пол и потолок стали единым целым, как если бы коридор не собрали из панелей, а вырастили.

– Или выдавили – сказал Гедо. – Как трубу.

Юна не ответила. Она думала о виде 0412. Инженеры коридоров, строители складок пространства. Они работали здесь, в этом Остове, сотни лет назад. Может быть, тысячу. Следы термической обработки кремния, которые Пина нашла на поверхности в двух километрах отсюда, были поздними. Сто, двести лет. Кто-то приходил после. Но сам архив был старше.

На пятьдесят пятом километре коридор расширился.

Юна вышла из овального сечения в пространство, которое её фонарь не мог охватить. Луч уходил вперёд и терялся в темноте. Она повернула голову: луч ушёл влево и тоже потерялся. Вправо – то же самое. Потолок – луч достал: двенадцать метров, может пятнадцать. Стены – нет.

– Зал – сказала она.

– Большой – добавил Дол.

Они стояли на краю открытого пространства, и воздух здесь был другим. Не затхлым, как в верхних уровнях Остова. Свежим. С запахом, который Юна не могла определить: что-то минеральное, чуть сладковатое, живое.

Гедо включил широкий луч. Свет залил ближайшие тридцать метров и обнаружил: зал был не пустым. Структуры росли из пола, как сталагмиты, но правильной формы – цилиндры, конусы, спирали. Некоторые доставали до потолка. Некоторые были полыми, и внутри мерцало что-то тусклое, еле различимое.

– Не трогаем ничего – сказала Юна. – Ничего, пока не поймём, что это.

Они двинулись вдоль левой стены, если это можно было назвать стеной. Поверхность изгибалась, уходила вверх, покрытая рельефом, который мог быть орнаментом, мог быть текстом, мог быть чем угодно. Юна вела рукой в сантиметре от поверхности, не касаясь. Рельеф менялся: плотные мелкие элементы сменялись крупными, редкими, потом снова мелкими. Ритм. Повторяющийся, но не регулярный.

На семидесятом метре от входа Гедо остановился.

– Юна.

Она обернулась. Он стоял у одной из полых спиралей и светил внутрь. Мерцание, которое она видела издали, оказалось экраном. Или чем-то, что функционировало как экран. Плоская поверхность внутри спирали, слабо светящаяся, покрытая символами.

– Интерфейс – сказал Гедо.

Юна подошла. Символы были незнакомыми: угловатые, с элементами, которые напоминали одновременно буквы и схемы. Не лингва. Вид 0412 не использовал лингву, это было известно из фрагментов, которые находили другие старатели в других Остовах. У них был свой язык, и никто из людей его не читал.

– Попробуй осколочнический синтаксис – сказала она.

Гедо посмотрел на неё с выражением, которое означало одновременно – ты серьёзно – и – я уже думал об этом —.

– Базовый осколочнический – это сорок два корневых знака. Половина – жесты, половина – графика. У меня нет осколочнических конечностей, Юна.

– Графическая половина. Можешь нарисовать?

– Могу. Но осколочнический базовый – это язык посредников. Он создан для перевода между видами. Если вид 0412 использовал посредников, их интерфейс может распознать базовый запрос.

– Если.

– Если.

Гедо достал стилус и планшет. Нарисовал знак – три концентрических круга с разрывом в верхней дуге каждого. Базовый осколочнический: – запрос на контакт —. Он показал рисунок экрану внутри спирали.

Ничего.

Он подождал десять секунд. Нарисовал второй знак: два параллельных зигзага, пересечённых вертикалью. – Идентификация получателя.

Экран мигнул.

Мерцание изменилось: символы на поверхности сдвинулись, перегруппировались. Часть исчезла. Появились новые, и среди них – три концентрических круга. Без разрыва, замкнутых, но узнаваемых.

– Она ответила – сказал Гедо. Голос охрип. – Система ответила на осколочнический базовый.

Юна почувствовала, как пересохло во рту. Она сглотнула.

– Продолжай.

Гедо нарисовал третий знак. Волнистая линия, пересечённая тремя точками. – Запрос на передачу данных. – Он держал планшет перед экраном, и руки у него были ровными, стабильными, как у навигатора на подходе к прыжковому коридору. Бывший флот – Полынья —. Семь лет с Юной, и она ни разу не видела, чтобы у него дрожали руки. Сейчас тоже не дрожали, но пальцы на стилусе побелели от нажима.

Экран отреагировал. Символы перестроились полностью. Центральная часть экрана очистилась, и на ней появилась структура, которую Юна узнала, хотя никогда не видела раньше: дерево каталогов. Универсальный принцип организации данных, который, видимо, был универсальным не только для людей. Корневой узел, ветви первого уровня, под-ветви. Обозначения на языке 0412, нечитаемые, но структура прозрачная.

Четырнадцать ветвей первого уровня. Каждая содержала от трёх до сорока под-ветвей. Общий объём данных система отобразила числом, которое Юна не смогла перевести, но порядок величин оценила: много. Очень много.

– Мне нужно найти конкретный раздел – сказала она. – Коррекция резонанса. Обслуживание коридоров. Если у них была процедура…

– Я попробую. – Гедо нарисовал ещё два знака. Осколочнический базовый: – навигация в пространстве – и – техническое обслуживание —. Приблизительно. Осколочнический не различал пространственную навигацию и навигацию в данных, этот каламбур был известен всем, кто работал с осколочниками.

Экран выделил три ветви из четырнадцати. Одна замерцала ярче остальных.

Гедо коснулся её на планшете. Экран раскрыл ветвь: двадцать две под-ветви, каждая с обозначением и числовым индексом. Восьмая под-ветвь содержала символ, похожий на спираль. Спираль – коридор? Может быть. Юна указала на неё.

Раскрылось содержимое: тексты, схемы, числовые массивы. Язык 0412, нечитаемый. Но схемы… Юна наклонилась ближе. Схемы были геометрическими, и геометрия не зависит от языка. Она видела кривые, которые могли быть профилями коридоров. Видела точки, соединённые линиями, которые могли быть узлами сети. Видела последовательности символов, повторяющиеся с вариациями, которые могли быть параметрами настройки.

Могли быть. Всё – могло быть —. Без полного перевода она смотрела на тени смысла.

– Скачиваем всё – сказала она. – Всё, что система отдаст. Формат – какой есть, разберёмся позже.

Гедо нарисовал ещё один знак: – передача полного объёма —. Экран ответил. Поток данных пошёл на планшет, и Юна видела, как полоса заполнения ползёт по экрану. Медленно. Слишком медленно.

– Скорость?

– Ограничение на стороне источника – ответил Гедо. – Система отдаёт порциями, с паузами. Может быть, проверяет целостность после каждого блока. Может быть, просто старая.

– Сколько?

– При текущей скорости – четыре часа на полный объём выделенной ветви. – Он посмотрел на индикатор кислорода. – У нас нет четырёх часов.

Юна посчитала. Кислород: шестьдесят четыре процента основного, резервные баллоны нетронуты. Обратный путь – одиннадцать километров до щели, потом через зону Шестого стража, потом тридцать с лишним километров до базы. Семь часов минимум, если без задержек. На семь часов нужно тридцать процентов основного и полный резерв. Значит, на скачивание можно потратить кислорода до тридцати четырёх процентов основного. При текущем расходе – около двух часов.

– Два часа – сказала она. – Скачиваем два часа, потом уходим. Что успеем – то наше. Остальное подождёт.

Дол, молчавший всё это время, подошёл к соседней спирали. Заглянул внутрь.

– Юна. Тут ещё один экран. И вон там – ещё. Они все рабочие.

Юна посмотрела на зал. Десятки спиралей, может сотни, уходящие в темноту за пределами света фонарей. Каждая – интерфейс. Каждая – доступ к части архива вида, который строил коридоры между звёздами и который оставил свои знания здесь, внутри мегаструктуры на орбите ворнского карлика, на глубине пятидесяти пяти километров от поверхности.

Она закрыла глаза на секунду. Открыла.

– Дол, ставь маркеры. Каждая рабочая спираль – метка. Считай. Мы вернёмся.

Дол кивнул и двинулся в темноту, фонарь в одной руке, маркер в другой.

Юна осталась рядом с Гедо. Данные текли на планшет, и она смотрела на символы, которые не могла прочитать, на схемы, которые могла лишь угадывать, и думала о том, что через два часа она выключит этот поток и уйдёт. И оставит здесь, в темноте, на глубине пятидесяти пяти километров, ответы, которых наверху ждали шестьсот лет.

Она вернётся. С кислородом, с оборудованием, с людьми. Она вернётся.

Гедо смотрел на экран.

– Знаешь, что самое странное? – сказал он.

– Что?

– Осколочнический базовый – язык посредников. Его создали для того, чтобы виды, которые не могут общаться напрямую, могли обмениваться хотя бы базовыми запросами. Сорок два знака на всё. И вот я рисую эти знаки перед системой, которой тысяча лет, и она отвечает. Не потому что знает осколочнический. А потому что осколочники были здесь раньше. Они уже переводили для 0412. Система помнит.

Юна не ответила. Она смотрела, как данные текут, и считала минуты.