Луч-17 появился на экране как серая чёрточка на фоне звёзд.

Эш сидел в пилотском кресле шаттла, единственный пассажир и единственный пилот. Корпус подрагивал от работы маневровых – старая модель, сервоприводы изношены, каждое включение двигателя отдавалось в подлокотники мелкой вибрацией. Шаттл был арендован на Мерикасе за сумму, которую Эш предпочитал не вспоминать. Обратный рейс через шесть недель. Если шаттл не развалится.

Три километра. Ретранслятор Луч-17, возраст тысяча девятьсот один год, сто сорок миллионов обработанных сообщений, три рабочих дрона из двадцати. Дом.

Слово пришло само, и Эш удивился. Он провёл на Луче год до поездки на Мерикас. Год – это не так много. Но на совете Спайки, в зале с высокими потолками и чистым воздухом, среди людей в хорошей одежде, которые смотрели на него как на курьёзный экспонат, Эш чувствовал себя чужим. Здесь, глядя на тусклую полоску ретранслятора, он чувствовал себя тем, кем был: техник, работающий с машиной, которая старше любого государства в галактике.

Стыковочный узел был третьим от носа – остальные два заблокированы, один из них триста лет назад, другой Эш заблокировал сам, потому что уплотнитель рассыпался и замену взять негде. Стыковка прошла мягко. Замки встали, давление выровнялось, индикатор загорелся зелёным. Эш отстегнулся, забрал из-под сиденья сумку с инструментами и личными вещами и вошёл в шлюз.

Воздух Луча пах по-своему. Не затхлый, не свежий – другой. Системы рециркуляции работали тысячу девятьсот лет, и за это время воздух приобрёл оттенок, которому Эш не мог подобрать сравнения. Чуть сладковатый, чуть металлический. Живой.

Коридор от шлюза к центральному узлу – двести метров, полукруглый потолок, мягкий свет стенных панелей. Половина панелей не работала, Эш знал каждую рабочую по номеру секции. Между секциями двенадцать и тринадцать стена была вскрыта, и за панелью виднелись пучки кабелей, часть из которых Эш заменил в прошлом году.

– Добро пожаловать, – сказал Луч.

Голос шёл из потолочных динамиков – спокойный, ровный, с паузами между фразами. Не человеческий, но и не механический. Тысяча девятьсот лет практики в коммуникации с органическими видами. Луч говорил на лингве, как и все ИИ Сети, но его лингва была архаичной – он использовал грамматические формы, вышедшие из употребления столетия назад.

– Здравствуй, Луч.

– Продолжительность отсутствия: сорок один стандартный день. Состояние станции: без критических изменений. Есть некритические изменения, требующие обсуждения.

– Сколько?

– Четыре. Первый по приоритету: трафик.

Эш дошёл до центрального узла и положил сумку на пол. Узел – круглое помещение диаметром двенадцать метров. Рабочая консоль, три экрана, кресло, которое Эш принёс с собой год назад (штатное кресло рассыпалось при Обрыве, по словам Луча). В углу стояла раскладушка. На стене напротив – экран мониторинга, главный.

Эш сел и включил экран. Данные загрузились за секунду – Луч держал их наготове.

Трафик: 7 сообщений в сутки.

Когда Эш улетал, было одиннадцать.

– Падение тридцать шесть процентов за сорок один день? – сказал он вслух, хотя цифра была на экране.

– Падение нелинейное. Первые двадцать дней: стабильно десять, иногда одиннадцать. Далее: резкое снижение в течение пяти дней, стабилизация на уровне семи. – Пауза. – Причина снижения установлена.

– Ретрансляторы?

– Два ретранслятора в цепочке замолчали. Узел-19 и Узел-22. Последнее подтверждение активности Узла-19: двадцать три дня назад. Узла-22: девятнадцать дней назад. Я отправил диагностические запросы через резервный канал. Ответа нет.

Эш потёр лицо. Руки были холодные, на станции всегда было прохладно – Луч экономил энергию на отоплении, направляя ресурсы на обработку сигналов и поддержание дронов.

– Что на резервном маршруте?

– Есть. Через Узел-31 и Узел-34. Трафик от отправителей, которые шли через 19 и 22, частично перенаправился автоматически. Частично потерян. Три отправителя не имеют альтернативного маршрута.

Три отправителя. Три точки в пространстве, которые отправляли сообщения через цепочку ретрансляторов, и для которых Узел-19 или Узел-22 были единственным путём. Теперь они замолчали. Не потому что им нечего сказать, а потому что некому передать.

– Кто эти три?

– Обозначения в моей базе: Дельга-малая-ретрансляционная, «Кочевой-9» и неидентифицированный источник, который я обозначил как «Источник-Г». «Источник-Г» передавал нерегулярно, в среднем раз в восемнадцать дней. Последняя передача: тридцать один день назад.

– Что он передавал?

– Короткие пакеты, зашифрованные, адресат неизвестен. Я ретранслировал без расшифровки, согласно протоколу.

Эш кивнул. Протокол ретрансляции – ретранслятор не читает содержимое, только направляет. Луч соблюдал протокол тысяча девятьсот лет. Статус наблюдателя, который Эш выбил для него на Мерикасе, не менял этого. Луч был ретранслятором. Он передавал. Это его работа, его функция, его смысл.

– Второй пункт, – сказал Луч.

– Давай.

– Перехваченная передача. Незашифрованная, открытый канал, диапазон хранительских частот. Перехвачена семнадцать дней назад. Содержание: обсуждение деградации прыжковых коридоров.

Эш замер.

– Покажи.

На экране появился текст. Плохо структурированный, с ошибками в терминологии, явно не профессиональный. Кто-то – без подписи, без идентификатора – обсуждал потерю коридоров. Цифры были приблизительные: «потеряно не менее двадцати за последние сто лет», «скорость увеличивается», «каскадный эффект вероятен». Выводы грубые, местами неверные. Автор путал дрейф параметров с резонансной деградацией, не различал классы коридоров, использовал устаревшую терминологию. Но общий вектор был верным.

– Это не мои данные, – сказал Эш.

– Подтверждаю. Стилистика, терминология и уровень детализации не совпадают с вашими материалами. Источник работал независимо. – Пауза. – С ошибками.

Эш перечитал текст. «Потеряно не менее двадцати» – на самом деле двадцать три, по его данным. «Каскадный эффект вероятен» – не вероятен, а подтверждён его моделью. «Скорость увеличивается» – верно, но автор не понимал почему.

Кто-то, независимо от Эша, пришёл к тем же выводам. Грубее, с ошибками, но к тем же. Это означало одно: данные не были секретом. Они были очевидны для любого, кто смотрел.

– Луч, эта передача – она была адресная или широковещательная?

– Широковещательная. Хранительский диапазон, открытый канал. Любой ретранслятор в цепочке мог принять.

Широковещательная. В хранительской сети. Это значило, что через несколько недель или месяцев – в зависимости от длины ретрансляционных цепочек – этот анализ дойдёт до сотен точек. Мерикас, Ворн, Тинна, Далмесса. До Спайки.

До Мессена.

Эш откинулся в кресле и закрыл глаза. Двенадцать терабайт его собственной аналитики лежали в сейфе на Мерикасе, засекреченные координатором Спайки. «Независимая верификация», сказал Мессен. На практике это означало: данные не увидит никто, пока Мессен не решит, что время пришло. Мессен контролировал информацию, потому что верил – или говорил, что верил, – что паника опаснее угрозы.

А теперь кто-то другой, не связанный с Эшем, не знающий о его данных, выложил свой анализ в открытый доступ. Хуже качеством, но в открытый доступ.

Мессен узнает. Мессен узнает и решит, что утечка идёт от Эша. Или не решит, но будет подозревать, что вполне достаточно.

– Третий пункт, – сказал Луч.

Эш открыл глаза.

– Подожди. Вернись ко второму. Ты сохранил метаданные передачи?

– Полные метаданные: время, частота, мощность сигнала, приблизительный вектор источника. Источник на расстоянии не менее двух и не более восьми световых лет. Направление совпадает с сектором, где расположены станции Ворнского пояса.

– Ворнский пояс. Старатели?

– Возможно. Хранители Ворнского пояса ведут собственные наблюдения, это документировано. Уровень подготовки совпадает с качеством анализа.

Эш помолчал.

– Ладно. Третий пункт.

– Дрон-2 требует ремонта. Повреждение левого сенсорного массива, предположительно микрометеорит. Функциональность снижена на сорок процентов. Дрон-2 переведён в режим ожидания. Рабочих дронов: два.

Два дрона из двадцати. Эш помнил, как год назад, в первые дни на Луче, он спросил: зачем ретранслятору дроны? Луч ответил без паузы: «Дроны – мои руки. Без рук я могу думать, но не могу действовать.» Теперь рук осталось две.

– Четвёртый пункт, – сказал Луч.

– Давай.

– Статус наблюдателя, который вы получили для меня на Мерикасе. Я получил три запроса с Мерикаса за время вашего отсутствия, связанных с этим статусом. Два от архивного отдела секретариата Спайки, один от неидентифицированного источника. Запросы касались объёма и характера данных, которые я обрабатываю. Я ответил в рамках протокола: подтвердил статус, отказал в раскрытии содержания трафика.

– Неидентифицированный источник?

– Использовал частоту секретариата, но идентификатор не совпадал с реестром. Подделка низкого качества.

Кто-то проверял Луча. Кто-то, не слишком умелый, пытался выяснить, что именно проходит через ретранслятор. Секретариат или кто-то, прикрывающийся секретариатом.

Эш встал и прошёлся по узлу. Двенадцать шагов от стены до стены. Раскладушка, консоль, экран, сумка на полу.

– Луч, – сказал он, остановившись. – Ту перехваченную передачу, про деградацию коридоров. Ты её анализировал?

– Анализировал. Двадцать три фактические ошибки. Семь методологических. Общий вывод о деградации корректен, но количественные оценки занижены на тридцать – сорок процентов. Каскадная модель отсутствует. Автор не учитывает взаимозависимость коридоров в кластере.

– Если эта передача дойдёт до Мерикаса и Мессен на неё отреагирует, что будет?

– Я не прогнозирую поведение координатора Мессена. – Пауза. – Однако. Фраза «паника опаснее угрозы» содержится в отчёте станции мониторинга, датированном восемьюдесятью двумя годами до Обрыва. Координатор Мессен использовал идентичную формулировку на совете Спайки шесть недель назад. Та же фраза. Другой век. – Ещё одна пауза, длиннее. – Тот же результат.

Эш стоял неподвижно. Луч редко позволял себе выводы. Обычно он давал данные и ждал, пока собеседник сделает вывод сам. Когда Луч говорил что-то, выходящее за рамки фактологии, это означало, что он думал об этом долго. Применительно к ИИ с тысячелетним опытом «долго» – понятие относительное. Но Эш научился различать.

Он вернулся к консоли и сел.

На экране мониторинга – семь сообщений в сутки. Четыре года назад, когда Луч ещё не имел статуса наблюдателя и Эш о нём не слышал, было четырнадцать. Восемьдесят лет назад – по записям Луча – тридцать одно. Кривая шла вниз. Не потому что людям нечего было сказать. Потому что каналы, по которым они говорили, умирали один за другим. Ретрансляторы глохли, коридоры рассыпались, и пространство между людьми становилось шире.

Двенадцать терабайт в сейфе. Анализ, модели, прогнозы. Засекречено. А кто-то из Ворнского пояса, без моделей, без терабайт, с грубой аналитикой на коленке, взял и сказал то же самое в открытый канал.

Решение пришло не сразу. Эш просидел у консоли ещё два часа, разбирая повреждение дрона-2, составляя план ремонта, проверяя резервные каналы связи. Руки делали привычную работу, голова думала о другом. О Рене Галвасе, который тоже принял решение нарушить правила, о скрытом разделе в навигационном массиве «Зарницы», о котором Эш знал из письма Олина. О Мессене, который контролировал информацию, искренне веря, что защищает людей от паники. О том, что защита от паники выглядит точно так же, как подавление правды, и отличить одно от другого можно только по результату, а результат будет виден через годы.

– Луч, – сказал он. – Я хочу отправить выборку твоей аналитики в хранительскую сеть.

Тишина. Не пауза для точности – настоящая тишина, три секунды.

– Уточните, – сказал Луч. – Какую выборку.

– Каскадную модель. Корреляции между потерями коридоров. Прогноз на двадцать, пятьдесят и сто лет. Без привязки к конкретным системам, без упоминания Спайки, без моего имени. Чистые данные, чтобы тот, кто написал этот грубый анализ, мог исправить свои ошибки.

– Это нарушение режима засекречивания, установленного координатором Мессеном.

– Да.

– Я обязан зафиксировать это в журнале.

– Фиксируй.

Снова пауза.

– Данные, которые вы предлагаете отправить, основаны на моей аналитике. Статус наблюдателя даёт мне право на независимую обработку данных, но не на их распространение без согласования с секретариатом Спайки. – Пауза. – Однако. Статус наблюдателя не содержит явного запрета на передачу обобщённых аналитических материалов, не содержащих персональных идентификаторов и не привязанных к конкретным запросам секретариата. Формулировка допускает интерпретацию.

Эш невольно улыбнулся. Тысяча девятьсот лет. Сто сорок миллионов сообщений. Луч знал, как работает язык.

– Ты согласен?

– Я не согласен и не отказываю. Я фиксирую: техник Эш Табаль запросил передачу аналитических материалов в хранительскую сеть. Материалы подготовлены на основе данных ретранслятора Луч-17. Передача осуществлена по решению техника Табаля в рамках допустимой интерпретации статуса наблюдателя.

– Это значит да?

– Это значит, что я описал то, что произойдёт, точно.

Эш начал отбирать данные. Каскадная модель – ядро. Корреляции – только те, которые подтверждены тройным пересечением источников. Прогноз – три сценария, без указания вероятностей, потому что вероятности требовали допущений, которые автор грубого анализа всё равно не смог бы проверить. Чистые данные, обезличенные, без адреса отправителя.

Он работал до ночного цикла освещения, когда панели на стенах приглушились до десяти процентов, и Луч сказал:

– Рекомендую отдых. Дрон-2 требует физического осмотра, минимальное время работы – четыре часа.

Эш сохранил пакет, но не отправил. Утром, решил он. Утром перечитаю и отправлю, если не передумаю.

Он лёг на раскладушку и накрылся термоодеялом. Потолок узла был высокий – шесть метров, круглый свод, как внутри колокола. В полутьме проступали линии несущих конструкций, проложенные тысячу девятьсот лет назад руками (или не руками), о которых Эш ничего не знал.

– Луч, – сказал он в темноту. – Когда ты обработал первое сообщение – ты помнишь?

– Я помню каждое. Первое: транзитный навигационный запрос, отправитель – вид 0088, адресат – узловая станция Ремм. Содержание: запрос корректировки маршрута через коридор класса один. Дата: год ноль моей активации. – Пауза. – Это было давно.

– Ты скучаешь по тем временам?

Долгая пауза. Пять секунд, шесть.

– Я не использую слово «скучаю». Но объём трафика в первые триста лет моей работы составлял в среднем четыреста двенадцать сообщений в сутки. Сейчас – семь. Разница значима.

Семь. Четыреста двенадцать. Эш закрыл глаза и попытался представить: четыреста двенадцать голосов в сутки, проходящих через одну точку в пространстве. Целая цивилизация, говорящая через Луча. И сейчас – семь.

Утром он перечитал пакет, не изменил ни строчки и отправил.

Лана – личный журнал, станция мониторинга «Полынья-дальняя», дата не указана.

«Паттерн подтверждается. Трафик падает неравномерно: северо-восточный сектор потерял 60% за последние 90 дней, юго-западный – 15%. Корреляция с расположением замолчавших ретрансляторов: 0.87. Это не шум, это структура.

Не могу определить, замолчали ретрансляторы из-за отказа оборудования или из-за потери питающих коридоров. Скорее второе: два из трёх замолчавших узлов расположены вблизи коридоров, которые в последнем обновлении базы помечены как «нестабильные».

Вывод делать рано, но если модель верна, следующий замолчит Узел-34. Через 40–80 дней.

Данных мало. Всегда мало.»