7 ноября [1961, Ереван]
Дорогая Катюша, пишу тебе в ясный, солнечный день. Из окна виден Арарат, круглая вершина его сияет на солнце. Снизу доносятся оркестры, пение – сегодня праздник, идут демонстранты.
Был я в Эчмиадзине, в резиденции католикоса Вазгена I. В Эчмиадзине изумительной архитектуры храмы, о каждом из них написаны книги. Главный храм построен тысячу с лишним лет тому назад, под ним в земле языческий еще более древний храм, с языческим котлом-жертвенником. А над ним тысячу лет стоит алтарь христианского храма, и при мне молодой священник крестил девочку.
Я был принят в патриарших покоях католикосом, беседовали минут 15–20. Это красивый светский человек лет пятидесяти, с добрыми глазами, но совсем не святым ртом.
Католикос угостил меня чашечкой черного кофе и рюмкой коньяку и выпил, вернее, пригубил коньяк за мое здоровье. Подавал кофе монах.
Он очень образован, любит литературу, знает много языков. Беседовали о Толстом и Достоевском. Его любимый писатель Толстой, и я, уж уйдя, подумал, что странно – вот патриарх, высшее церковное лицо, говорит о своей любви к Толстому, а ведь Толстого церковь предала анафеме.
Пока мы беседовали, за спиной католикоса стоял монах в черном шелковом капюшоне и черной рясе, такой потрясающей красоты лица я не видел в своей жизни. Ты знаешь, Катюша, это нечто потрясающее – лицо это не выходит у меня из головы. Это не конфетная красота – лицо демона, горящие глаза, нос, ноздри, рот, все поражает. Оказывается, что многие монахи здесь так красивы и что красота их помрачает сердца и умы женщин. И знаешь, я подумал, – действительно, такой красоте невозможно противостоять женщине. Это сила неописуемая.
Меня интересует – а ты бы как подумала, увидев этого божественного демона в черном шелке? Здесь в прошлом году был английский писатель Олдридж с женой, и она сказала моему Кочару: «Мне в Армении понравились три вещи – Севан, Арарат и красота монахов».
Но знаешь, какое-то у меня странное, смутное чувство, хотя я не верующий, а как-то нехорошо – бог не чувствуется в этих прекрасных, тихих покоях, очень все светское – и беседы патриарха, и красавцы-монахи, у которых из-под рясы видны модные замшевые туфли и нейлоновые носки. А с каким безразличием прошел этот красавец-монах мимо жалкого, слепого, оборванного нищего. Где же он, бог?
Я, между прочим, сказал католикосу, что книги надо писать, как эти древние армянские храмы, – скупо, выразительно, необычайно просто, и чтобы в этой писательской постройке, как и в церкви, – жил бог. Но где он – в церкви я видел прекрасный, трогательный обряд, – не бога.
Катюша, милая моя, хотя католикос и пил за мое здоровье, но со здоровьем что-то у меня подгуливает, нехорошо себя здесь чувствую, прямо-таки неважно. Вот посмотрю, надеюсь, что получшает.
Я уж много работаю – как бы контрабандой, – то утром, то днем, то поздним вечером – надо мне спешить. Боюсь я, что затянется и это дело – а я полон какой-то плохой тревоги, не оставляет она меня и под голубым небом, и на берегу синего озера. Тяжело мне.
Катюшенька, ты телеграфируй мне о переезде в Москву, чтобы не вышло путаницы с письмами. От тебя письма еще нет, не знаю, как ты и что, здорова ли, все ли благополучно вокруг.
Был я тут на базаре. Это – базар-царь. Боже, как он шумит, гудит, трещит, лопочет! А какие краски, какие овощные и фруктовые чудеса, какие неведомые лакомства, стручки, коробочки, лепешечки. Но вот цены, к сожалению, не чудесные – высокие, московские, а кое в чем и повыше московских.
Виноград здесь янтарно-желтый, чрезмерно сладкий. Персики очень красивые, но невкусные. Вообще фрукты уже кончаются, может, потому и дороги.
Катюша, пиши, жду письма, писем, телеграммы, думаю о тебе, целую тебя, моя хорошая, крепко.
Твой Вася.
7 ноября
15 ноября 1961, [Ереван]
Дорогая моя Катюша, поздравляю тебя с днем рождения, целую тебя, всего тебе, всего желаю, – ты знаешь, чего желаю.
Получила ли ты моих два письма в Ленинград с описаниями первых дней моей армянской жизни? Одно послано – 5-го, второе – 8-го. От тебя получил две телеграммы и письмо, почему так редко, скупо пишешь? Нехорошо. В Москве телеграмму твою перед отъездом тоже получил, пришла аккуратно, к счастью.
Я уж работаю очень много, – работы масса – 1) надо закончить перевод, 2) надо перечесть его весь перед перепечаткой, 3) надо вновь прочесть его после машинки. А все это 60 листов, 1420 страниц! Я очень устал, измотан, но если бы не было этой работы с утра до ночи, то было бы еще хуже. Живу я все еще в Ереване в гостинице, – Кочар (ты его в своем письме назвала Арчилом, и я его теперь про себя так зову) занят, не может уехать из Еревана пока: он член ЦК партии, армянской, и у него сейчас пора заседаний.
Я с утра до вечера один – работаю, похожу по улице, снова работаю.
Все думаю о морском путешествии, это свет, но далеко еще он, добираться к нему через груды бумаги, вот и поэтому тоже – работаю много. Теперь еще трудно определять сроки, но, очевидно, не раньше второй половины декабря. Как трудно мне быть переводчиком, Катюша, я, очевидно, приспособлен лишь к одному – быть самим собой. Я понял сладость переводческой жизни, и оказалась эта сладость мне горечью, тяжестью. Тяжело жить человеку, если он может быть лишь самим собой, но я рад своей этой тяжести, в ней и счастье. Впрочем, какое это счастье, видишь, к чему оно меня привело.
Кочар хороший человек, но чрезмерно влюблен в себя, в свою честность, порядочность, принципиальность, в свою работу. Все люди так – полностью или частично, но он любит говорить об этом, это постоянная и главная тема. Вот это уже не все люди, к счастью, делают. Он тут очень знаменит, – к нему на улице подходят дети, старики. А как тут люди любят, уважают своих писателей, ученых, причем самые простые люди! Мне это нравится, трогательно это.
Тут деятели литературы очень большие патриоты, так же как в Грузии грузины, в Абхазии абхазцы – они буквально влюблены в каждый камень, горды своим прошлым. А вот у русских больших писателей страстная любовь к России совсем, совсем по-иному выражается. Как любили Россию Гоголь, Пушкин, Достоевский, Толстой, Чехов, Тургенев, но сколько боли в их любви. А здесь лишь одно упоение, как чеховский Дымба: «У нас, в Греции, все есть, и кашалоты есть»[1031]. Показывают мне развалины языческого храма и все время повторяют: «Посмотрите, какая суровость, величие… Ведь развалины Акрополя, Афины кажутся сладенькими, жалкими по сравнению с этими развалинами».
И действительно, храм, развалины замечательно интересны, величественны, но, боже мой, зачем же при этом принижать Акрополь.
Вот ты уже в Москве, знаешь московские новости, звонила близким по телефону. Как ты после поездки ленинградской, очень ли измотана, радуешься ли дому? Все ли благополучно, здорова ли ты, здоровы ли все домашние? Что Наташа? Говорила ли с Сёмой, Кларой? Я им написал, да еще никто мне не ответил. Как голова твоя – болит по утрам, как насчет полноты-худобы? Дочитала ли Фолкнера? Мне приятно, что «Особняк»[1032] тебе так сильно понравился. Да-да, у меня сходное чувство.
А я сейчас читаю биографию Флеминга, написанную Моруа, – это надо бы Наташе прочесть, прямо по ее департаменту[1033].
Расходы тут большие, все очень дорого, ресторан в гостинице особенно дорог. Но я нашел скромную столовку в подвальчике, да притом еще вегетарианскую, – и сразу дешевле стало. Фрукты очень дороги, я раза два покупал. А библейский Арарат все смотрит мне в окно.
Денежная сторона работы складывается хорошо, мне скоро выплатят большую сумму, т. к. тираж книги утвержден большой, и аванс мне решили платить с потиражными. Беда только, что у издательства нет денег, и эти выплаты несколько затягиваются, но первую сумму мне заплатят завтра-послезавтра.
Писатели здесь ко мне полностью равнодушны, ни один человек не позвонил, не пришел, при знакомстве на улице смотрят в пространство, молчат, уходят. Совершенно как бродячая собака себя с ними чувствую. Секретарь Союза Топчян (местный Абашидзе)[1034] встретился, когда мы шли с Кочаром. Кочар нас познакомил и на несколько минут отошел по каким-то своим делам. И этот первый секретарь молча простоял со мной, не проронив ни слова, пока не подошел Кочар. И я пошел дальше. Единственный человек, кто проявил ко мне интерес, – командующий войсками генерал Драгунский. Узнав о моем приезде, пригласил меня, устроил торжественный завтрак, был его начальник штаба генерал с генеральшей, тосты за меня были сердечные на тему – за битого двух небитых дают (имелась в виду давняя история с моей книгой «За правое дело»).
Чувствую я себя по-прежнему неважно, чего-то во мне развинтилось, ну да ничего. Ты все же не забывай меня, помни, родная, что твое хорошее письмо лучше, чем рецепты Райского. Вот меня и огорчает, что за эти две недели до Еревана добралось лишь одно письмо твое. Ну, моя хорошая, любимая моя, как говорят старые еврейки – будь мне здорова.
Еще раз поздравляю тебя, еще раз целую крепко-крепко.
Твой Вася.
Передай привет Наташе.
15 ноября 1961 г.
Катюшенька, получил только что твое письмо, – подошел к окошечку, прежде чем опустить письмо тебе. Очень оно меня обрадовало, но и огорчило: коротенькое слишком.
Неужели пропало мое первое письмо?
Это целый очерк о моей поездке, жаль.
Пишу на почте. Целую, милая моя, пиши. В.
19 ноября 1961, Цахкадзор
МОСКВА ХОРОШЕВСКОЕ ШОССЕ
2—1 КОРПУС 3 КВАРТИРА 25
ЗАБОЛОЦКОЙ ЕКАТЕРИНЕ ВАСИЛЬЕВНЕ
ДОРОГУЮ КАТЮШУ ПОЗДРАВЛЯЮ ДНЕМ РОЖДЕНИЯ ЦЕЛУЮ ЖДУ ПИСЕМ АДРЕС ПРЕЖНИЙ ВАСЯ
21 ноября [1961], Цахкадзор
Дорогая моя Катюша, получил сегодня твое третье письмо из Ленинграда. Телеграмму вторую, которую ты послала в ответ на мою, не получил. Тебе пишу четвертое письмо – 2 в Ленинград, 2 в Москву. Видимо, первое письмо в Ленинград пропало, послал его 5-го – очень жаль, оно большое, с подробным описанием дороги, первых впечатлений. Получила ли в Москву мое письмо с овечкой и поздравительную телеграмму?
Я уже четыре дня живу в Цахкадзоре, в горах, над Ереваном. Тут высоко, около 2000 метров. Чувствую себя хорошо – воздух изумительной чистоты, дышать им хорошо удивительно; мама говорила – воздух, как вино.
Дом большой, двухэтажный, стеклянные террасы, вид на горы, долины. Здесь холодно, сегодня шел снежок. Милый очень поселок горный, домики лепятся по склонам, все «крутое», – улицы, дворы. Есть удивительной архитектуры храм XIII века[1035] – прекрасный, строгий, простой, во дворе – кровь, куриные перья – приносят жертвы верующие. В поселке, кроме армян, живут молокане, все бородатые, выпивают по 40 стаканов чаю в день из больших медных самоваров. Армянские дети прелестны – один мальчик, когда смотришь на него, плачет, пугается, а не смотреть на него нельзя, глазища большущие. Вчера тут была в поселке свадьба, танцевали на улице, размахивая бутылками, бросали в толпу пригоршнями орехи, били в барабан. А ночью вдруг страшно закричал бычок – его убили к свадебному пиру.
Катюша, родная моя, дом пустой – только Кочар с женой, Таронян – переводчица, сделавшая подстрочник и аз грешный. Носки целые, ботинки мне почистили добрые люди, стирать еще не отдавал – очевидно, отдам уборщице. К моему ужасу, к нашему приезду зарезали овечку. Вчера нам привезли с озера Севан ведро форели. Представь, я не только не потолстел, но худею – в Ереване полно весов на улице, – я за 10 дней похудел на 2 с лишним кило. Правда, я болел, теперь уж вроде ничего. Дышу на горе хорошо. И сердце хорошо. Вес 84,5 кг. Работаю как каторжник – с утра до глубокой ночи. Думаю, что в середине декабря закончу. Тогда с горы спущуся к морю. Каждый день об этом думаю, волнуюсь, как это все будет. О подробностях напишу, да и ты пиши. Только помни, что, оказывается, становится вся наша жизнь известна, даже наша поездка за грибами и то – какие грибы ты нашла, и все довольно точно. Мне еще неясно, освобожусь ли я от работы здесь во второй половине декабря или в самых первых числах января.
Катюшенька, я скучаю по тебе, хочу очень видеть тебя, моя родная, хорошая, все думаю о тебе, разговариваю с тобой.
Как встретила тебя Москва? Как чувствуешь себя. Напиши мне о себе = Катюше – мне все интересно, каждая мелочь. Как прошел твой день рождения? Пришла ли моя телеграмма из Цахкадзора: тут малюсенькая почта, телеграммы передают по телефону и никто не знает русского языка. Пиши мне, моя родная, почаще – письма твои меня радуют. Пиши на Ереван, тут ездят почти каждый день, я даю свой документ, и мне сегодня привезли твое письмо. А на местную почту писать не стоит – очень долго идут письма – дней 10, ведь деревушка.
Получил два письма от Сёмы, Нина дома, чувствует себя сносно. Сёма спокойней несколько. Жалко мне, что первое письмо мое к тебе пропало, а может, в конце концов дойдет?
Катюшенька, ты не волнуйся обо мне, – здесь, в этой горной деревне, я себя хорошо чувствую, да и кормят меня в срок, и даже кислое молоко – мацун – ставят на столик перед сном. А в Ереване, конечно, было хуже – очень много ушло денег, одна гостиница стоила больше сорока рублей. Да и чувствовал себя плохо, а знаешь, так страшно болеть одному, в гостинице, где из окна виден Арарат и до Москвы 3000 километров, а ночью лежишь и слышишь, как в соседнем номере пьют, орут, звенят бутылками, поют непонятно. А в окно крик слышен – во дворе режут кур.
Так обрадовался твоему письму, а через час уже хочется еще письмо получить. А дело, конечно, в том, что нет тебя рядом, и я это чувствую все время, и с каждым днем все сильней и сильней.
Златые горы, которые мне обещали в здешнем издательстве, я не получил, они, как и полагается для горы, кажутся рядом, а дойти до них не так просто и быстро.
Сплю я с открытым окном, одеяло теплое, ватное, постель удобная, мягкая. Комната большая – два окна, – в одно видны горы и домики, которые лепятся к горе. Видна жизнь людей, – дерутся дети, маленький двухлетний человечек сидит на горшочке. В другое окно видна далекая долина, по ней ползут тени облаков и ходят крошечные овцы – серые и черные. Потолок высокий, есть шкаф с зеркалом, маленький письменный столик, за которым сидит переводчик с армянского. Ночью слышно, как журчит ручеек по камням. Прохожие при встрече здороваются, снимают шапки. Много страшных собак – овчарок. Путевка до 13 декабря, стоит 100 р. Если потребует работа, можно продлить, а возможно, снова в Ереван, в гостиницу – теперь еще не знаю, как будет, зависит от работы, как тут сложится с погодой и пр.
Вчера повезли в город перепечатывать первый кусок – 230 страниц. Готовлю второй и одновременно перевожу – перевод – это самое тяжелое – его осталось сравнительно немного. Сколько? Секрет – открою его тебе, когда поставлю точку или когда буду совсем близко от точки. Напиши мне, Катюшенька, все о своей жизни, о себе, как насчет поездки к сестре Оле[1036], какие у тебя соображения. Здорова ли Наташа?
Целую тебя крепко.
Твой Вася.
21 ноября
Цахкадзор
Ты пишешь – хочу хоть глазком заглянуть, как живешь. Вот я и описал, но, наверное, увидев, ты бы сказала: а я по-другому представила – и комнату, и что из окна видно. Невозможно, трудно, чтоб совпала жизнь и представление о ней. Ну а вдруг совпало!
25 ноября [1961, Цахкадзор]
Дорогая Катюша, получил твое письмо, написанное карандашом в поезде, с припиской, сделанной в Москве.
Как ты в Москве? Отдохнула ли немного после Ленинграда или, наоборот, еще больше устала? Как Наташино здоровье, поправилась ли?
Я работаю с утра до ночи, даже не помню, когда мне приходилось так много работать, – часов по 10 в день. И перевожу, и правлю, и подготавливаю материал для машинисток – их три. Огромная рукопись, – я в ней тону.
Очень устаю, уж читать ничего не могу, лежат на ночном столике книжки нечитаные. А уж меньше работать не получается – как зубчатые колесики, – и автор, и сопереводчица («подстрочница»), и машинистка, и директор издательства[1037] – все обращены ко мне с одним только – давай, давай, давай. Ну вот я и даю, что шкура трещит.
Погода резко изменилась. Двое суток лил дождь, все было в тумане, а потом вдруг ударили морозы, пошел снег. Ночью бывает около 20°, днем 12–15° мороза. Гулять нельзя, т. к. очень сильный ветер с гор, при морозе это злая штука – и я в своем пальтеце мерзну, не экипирован я на эти морозы.
Зато в комнате тепло, уютно. А рано утром, когда светать начинает, – горы, покрытые снегом, становятся совершенно розовыми. В Ереване гораздо теплей, снега нет, но тоже погода испортилась, дожди и дышать трудно. Ереван стоит в котловане, и дым фабричных и домовых труб смешивается с туманом и висит темной пеленой.
Первые дни в Цахкадзоре чувствовал себя хорошо, а сейчас снова хвастать нечем.
Получил письмо от Кати, – в нем все, что полагается быть в письме дочери, – и тревога о моем здоровье, и вопросы о том, как устроен, и вопросы о красоте Армении. Но какой холод за всеми этими вопросами и безразличие. И все же мне легче, что написала она. Огорчило меня то, что болеет она, жалуется на недомогания всякие.
Катюшенька, доходят ли мои письма – это пятое – два в Л〈енингра〉д и три в М〈оск〉ву?
От тебя все аккуратно доходит, кроме одной телеграммы, письма все доходят – слава богу.
Я что-то тревожусь все, видел какой-то мучительный сон, касающийся моей работы. Хочется видеть тебя, поговорить обо всем, как говорим мы с тобой, хорошая ты моя.
Звонила ли ты Кларе, она не ответила на мое письмо, здорова ли она?
Все жалею, что пропало мое первое письмо к тебе. Знаешь, теперь вспоминаю поездки, встречи, впечатления первых дней, и мне кажется, что я то ли видел это в кино, то ли прочел об этом, а сейчас проза жизни, служба.
В доме по-прежнему, кроме нас четверых, никого нет. Иногда Кочары и Таронян уезжают в город ночевать, и я остаюсь один на весь большой двухэтажный дом. Теперь полнолуние – горы ночью красивы, освещенные снегом.
Катенька, береги себя, отдыхай, спи побольше, не простуживайся, ешь масло, не худей, читай книги.
Не знаю, как у Сёмы, когда Нина ляжет на операцию – они, вероятно, уже имеют решение врачей.
О Кочаре я тебе писал. Жена его – славная женщина, похожа, видимо, на знакомых тебе грузинских жен, она очень больна – тяжелая астма. Переводчица Таронян – маленькая, очень толстая – у нее лишних 40 кило, – но подвижная. Она по утрам делает гимнастику в своей комнате – прыгает, – и от этого дрожит весь дом и дребезжат стекла.
Кормят меня армянской едой, и при всей моей любви к острому я несколько изнемог – уж очень все горит огнем от перца – даже пот прошибает. Зато форели я поел много, – но говорят армяне, что она весной вкусней.
Перечитываю твои письма, делается мне лучше, теплей на душе.
Тут меня фотографировали – конечно, на фоне гор и древних развалин – выгляжу я величественно, – особенно новое пальто. Но по нынешней погоде тут нужна шуба.
Жду твоих писем, моя милая и хорошая, береги себя, целую тебя крепко.
Твой Вася.
25 ноября
Делаю приписочку на Ереванском почтамте, – получил твое письмо и телеграмму. Как здоровье? Пиши чаще, подробней о себе. Спроси Клару – получила ли она мое письмо?
Сегодня теплей, но в горах снег не тает. Пиши! Катюшенька, целую тебя… Вася.
Дался нам этот демон котенок собачий.
29 ноября 1961, [Цахкадзор]
Дорогая Катюша, жду письма от тебя. В своем последнем письме ты писала о своей болезни, и никаких подробностей не знаю, как ты и что, – только телеграмма твоя косвенно подтвердила, что лучше тебе. Но я все же беспокоюсь, не осложнилась ли как-нибудь твоя болезнь после того, как ты послала телеграмму.
Вообще письма так медленно обращаются, – напишешь «нездоров», ты встревожишься и напишешь, а я уж забыл о своем нездоровье. Хорошо бы, чтобы и с тобой так.
Вот писал тебе в последнем письме, что тут морозы и ветры, а, вероятно, письмо не успело дойти – мороз прошел, а стал морозец – 2–5° днем, небо голубое, ветра нет, и очень хорошо гулять.
Я тружусь по-прежнему – стали поступать с машинки перепечатанные страницы, – мне кажется, что поработал я недаром, получается вполне литературный текст. Но меня огорчает и раздражает, что мой купец-работодатель даже спасибо не говорит, строит кислое лицо и явно недоволен. Ему не нравится, видимо, что я убрал всю выспренную безвкусицу, декламацию, сантиментальность и ошеломляющие красивости[1038].
Разговоры еще впереди, но разговорики уже были. А я-то думал, что буду кончать работу под восторженные крики. Какое там! А работаю, по-прежнему, как вол, буйвол и ишак. Думаю, что закончу к концу месяца (декабря) и тотчас поеду к морю – хочется скорей, скорей уйти от этой с каждым днем все более тягостной для меня работы, – тягостной и умственно, и физически, и морально. Уйти и не возвращаться, если судьба позволит. Теперь еще трудно точно предвидеть, когда я закончу работу, но думаю, что после 20-го. Напишу об этом еще, а подробней, когда уж станет ясно, точней – ближе к концу.
Как бы еще машинистки не подвели – их 3, но, знаешь, одна болеет, другая на 5 дней уезжает в Баку к сестре, третья женит сына.
Да и я с каждым днем чувствую все большую усталость.
Вчера сделал отдых – работал с раннего утра до 11 ч. (утра), и затем поехали в Дилижан – слыхала ли ты о таком городе? Ах, Катюшенька, как я жалел, что тебя не было со мной, сколько раз говорил тебе: «Посмотри, посмотри, посмотри!» Было на что глядеть – мир был так прекрасен, такие белые, розовые горы, такое фиолетовое озеро Севан (мы мимо него проезжали), такие горные леса сосновые, такой милый, странный, совершенно из иного, не нашего мира – город Дилижан. К нему нет железной дороги – он какой-то совсем необычайный, весь на крутой горе, деревянные дома в балкончиках и сосны, сосны кругом. А какие там деревни, какие картины сельской жизни! И закончили все это на берегу горной реки, где наш шофер зажарил шашлык из розовой севанской форели. А вернувшись, я снова сел работать до ночи, а ночью себя плохо чувствовал – сердце гуляло, – тут, я думаю, сыграло роль, что ехать пришлось через перевал 2300 метров туда и обратно, да и здесь все же 1850. Пить я здесь не могу – чувствую себя плохо даже от 2 рюмок коньяку.
Сегодня же снова вкалываю с утра до ночи, и не хочу я розовых гор и розовой форели, а хочу свое разбитое корыто. Не буду я ходить в ремесла, лучше буду чернушку кушать. Хочешь чернушки?
Катюшка, милая моя, ты меня насмешила и напугала пожеланием мне: быть овечкой. Худо барашкам в Армении – столько их тут режут! Столько я видел содранных кровавых овечьих шкур, отрубленных голов, распотрошенных барашков, что не дай бог стать овцой. Уж пожелай мне быть ишаком – его не едят, а только бьют, притом он упрям и может тянуть тяжело в гору – все это нужно русскому писателю. Кроме того, ослы очень милы – писаные красавцы. Верно, они очень славные.
Катюшенька, несколько дней нет писем от тебя, и я не знаю о тебе, о твоей жизни, здоровье. Звонила ли ты Кларе? Так она мне и не ответила на письмо: пропало ли письмо, здорова ли она?
Моя славная и хорошая, пиши мне, крепко целую тебя.
Твой Вася.
Как здоровье Наташи, что у Екатерины Ивановны? Что делает тигроподобный кот?
29 ноября 1961 г.
Тут, между прочим, какое-то сорочье царство – никогда я не видел такого количества сорок – скачут перед носом, кричат, качаются на ветках. Птица нахальная, неверная, но с характером особым.
Говорила ли ты еще с Сёмой? Последнее письмо его какое-то очень тоскливое, тяжелое, – видимо, очень волнуется перед определением срока Нининой операции. Жалуется на сердце.
Не болей, Катюша. Целую тебя еще раз.
В.
3 декабря [1961, Цахкадзор]
Дорогая Катюша, ты пишешь в последнем своем письме, что получила только два моих письма, а я пишу уже седьмое письмо, – значит, так медленно идут письма из Цахкадзора, потому что не представляю, чтобы столько писем моих пропало. Ясно уже, что первое письмо пропало, а остальные дойдут, доплетутся. А может быть, они уж дошли, но я еще не получил твоего письма, извещающего об этом.
Катюша, очень было мне дорого твое последнее письмо, с маленькой живой звездочкой, приклеенной к странице. Как чувствуешь себя сейчас, прошел ли окончательно твой грипп, как глаз, не осталось ли каких-нибудь осложнений? Очень прошу тебя, береги себя, родная моя.
Я продолжаю работу, работаю так же напряженно. Уже виден берег, и это очень хорошо. Теперь уже очевидно, что где-то между 20-м и 25-м я работу закончу, и, если не возникнет каких-нибудь неожиданных внезапностей, поеду к морю. Я очень устал. Знаешь, у меня вдруг к вечеру какие-то синие пятна на лбу выступают, думаю, от усталости.
Когда ты поедешь к сестре? Мне кажется, что самое простое, чтобы ты с ее помощью или без ее помощи сняла комнату и написала бы мне, вернее, телеграфировала. А может быть, в Сухуми – как ты смотришь? В общем, время еще есть, подумай, напиши, как кажется тебе удобней? Как проще, лучше?
Получил наконец письмо от Клары, большое, трогательное, полное тепла. Я ей написал второе письмо за день до того, как получил письмо от нее. Она пишет, что ты звонила ей.
Последние дни уж никуда не ездил, работаю. Мне неприятно – я уже писал тебе об этом, – что мой работодатель даже спасибо мне не говорит, а можно бы рабочему, да не такому уж молодому и работающему по две упряжки в день хоть разок сказать спасибо. Ну ладно, это ведь случай в жизни, занял он 4 месяца. Индо еще побреду[1039].
Но кормят рабочего хорошо. Вот директор опять съездил сегодня на Севан – привез форели. И много видел я. Вот только со здоровьем тут подгулял малость.
На высокой горе здесь чувствую себя лучше гораздо. Воздух очень хорош – дышать им наслажденье. Стало теплее, термометр почти на 0°. А днем на солнце бывает 9–12° тепла.
Зашел в деревенский дом. Старуха-крестьянка пекла лаваш – очаг в виде огромного полого кувшина, в земле, под полом. Дым выходит в комнату. Когда внутренность тундура – печки этой – раскаляется, тонкие листы теста с помощью выпуклого приспособления – вроде щита – пришлепываются к раскаленному камню. Через минуты две старуха отлепляет от камня горячий испеченный лаваш.
Оказывается, некоторые крестьяне пекут лаваш на целый год, а перед едой опрыскивают его немного водой. Удивительно красивыми плавными движениями кусок теста превращает женщина в тончайший лист. Она не раскатывает тесто, как у нас делают это на доске с помощью качалки, а подбрасывает его вверх и ловит руками, и, падая на ее руки, тесто делается все тоньше и тоньше. Движения рук удивительно красивы, как музыка.
А старуха была веселая, смеялась, ей было приятно, что смотрят, как она печет лаваш. Маленькая девочка принесла в блюдечке острого деревенского сыра, и я, плача от дыма, ел горячий лаваш, заворачивая в него кусочки сыра. И старуха смеялась, и девочка смеялась, и сын старухи носатый, с небритой черной щетиной смеялся. Здесь люди очень гостеприимны, и гостеприимство их приятней грузинского – проще как-то, без парада и позы, человечней.
Катюшенька, милая, пиши мне, отвечай на мои деловые вопросы. Кстати, подумал я, времени не так уж много – письма идут очень медленно.
Целую тебя крепко, моя милая и хорошая.
Твой Вася.
3 декабря
Катюшенька, это письмо отправлю из Еревана, сейчас поеду на автобусе, – оно, наверное, пойдет быстрее, чем те, что отправляю из Цахкадзора.
7 декабря [1961, Цахкадзор]
Дорогая Катюша, пишу тебе вечером, в тихом пустом доме.
Вот сообщаю тебе хорошую новость – сегодня закончил перевод, поставил точку. Я и не думал, что эта работа меня так вымотает. Правда, не надо было гнать ее – от темна до темна. Но если б я не гнал, то работа бы растянулась, и это бы меня вымотало бы еще больше, – очень уж стало мне невыносимо.
Теперь докладываю тебе – переведено 1420 страниц. Первый том – 690 страниц весь – уже у машинисток. Второй надо вычитать и перепечатать. После этого остается прочесть всю рукопись после машинки и поставить точку. В предыдущем письме писал тебе, что предполагаю все закончить между 20 и 25 декабря. Жду с нетерпением твоего письма, надо нам уже договориться, когда ты едешь к сестре (кстати, какой у нее адрес), как и где встретиться. Я уже писал, что лучше всего было бы мне приехать, когда ты доберешься до сестрицы. А может быть, добраться мне до Сухуми, а оттуда уже ехать к тебе в Сочи, либо тебе приехать от сестры. В общем, я очень соскучился по тебе, очень хочу видеть тебя, с нетерпением жду твоего письма. Надо все уточнять уже.
Последнее письмо твое получил 3 декабря, оно коротенькое, ты пишешь, что масса дел у тебя скопилось, так как болела. А что со здоровьем у тебя, поправилась ли совсем, как чувствуешь себя сейчас? Пишешь, что без наших прогулок захирела. Вот видишь, родная, моя хорошая, мы так давно не виделись, ведь ты уехала в Ленинград в конце октября, а сейчас уже декабрь! Одна мысль о том, что мы увидимся, делает меня счастливым.
Катюшенька, тут было у нас развлечение – три дня назад в 10 ч. 30 вечера произошло землетрясение – длилось 30 секунд. Ужасное чувство растерянности и беспомощности, когда пол дрожит, шатаются стены, скрипят двери. Во вчерашней газете ереванской было написано, что землетрясение было местное – силой в 5 баллов.
Погода стоит прекрасная – снег стаял, небо голубое, яркое солнце, замечательное соединение легкой прохлады горного воздуха и солнечного тепла. Ночью маленький морозец – 5–6°.
Катюшенька, так мне было хорошо сегодня закончить перевод, ведь это главная, самая выматывающая и самая трудоемкая работа – и хоть вычитки еще много мне осталось, но это совсем не то, знаешь, такое хорошее чувство освобождения, ведь как-то и внутренне себе не принадлежал в это время. Хоть и разбили мне мое корыто, но я ничего не хочу, кроме своего разбитого корыта.
Не знаю еще, что у Сёмы, как решилось с Ниной – когда операция? Легла ли она уже в больницу? Очевидно, сегодня или завтра получу от него письмо. А Яша остался дома – это очень хорошо, хорошо и для него, и для Нины, ей, вероятно, очень горько было бы с ним расстаться, не зная, доживет ли она до его возвращения.
Напиши мне о себе подробно, прежде всего, как чувствуешь себя, что твои головные боли?
Как Наташа? Мне очень хочется, чтобы у нее в жизни стало хорошо.
От Кати имел одно письмо, ох, дочка, не спешит узнать, как отец, жив ли в далеких краях?
Я тебе не писал о том, что побывал в Ереванском зоопарке – давно уже, еще до переезда в Цахкадзор. Зоопарк на горе, над Ереваном. Звери смотрят из клеток на дикую гору, в обломках скал, осыпях, колючках – и от этого им не легче, а тоскливей, тяжелей. Животные очень беспокойные – многие кричат, зовут. Я тебе расскажу, писать трудно об этом – впечатление странное, тяжелое, совсем не такое, как в Московском зоопарке.
Катюшенька, с нетерпением жду письма, пиши подробно на мои вопросы.
Крепко тебя целую, моя хорошая, Катюша.
Твой Вася.
7 декабря
13 декабря [1961]
Дорогая моя Катюша, получил одновременно твоих два письма и телеграмму поздравительную. Спасибо, моя родная, спасибо Наташе, пусть будет здорова, тревожит меня то, что пишешь о ее t°. Мне было приятно, что мои армянские письма ей интересны. День рождения прошел грустно – я пошел с утра по горной дороге, думал о маме. Потом ночью ходил по пустынному поселку, снег выпал, небо было очень ясное, и снова думал о ней.
Тут о моем рождении мой работодатель и сопереводчица узнали заранее, – вычитали в книге в биографии дату рождения. Я тревожился, что они закатят мне пир, но тревога была напрасной. Работодатель уехал в Ереван накануне, пира не было. Я купил бутылку коньяку, на ужин был пирог с яблоками. Пили чай – сопереводчица, 90-килограммовая Асмик (а ростом она ниже Сёмы нашего на голову), уборщица Роза – очень милая и грустная, ее муж-шофер сидит за убийство; истопник Иван, молоканин, сорокалетний огромный мужик, сын пресвитера – молоканского главы; и старик-сторож – глухой Арутюн – у него пять сыновей – один убит в драке, другой сидит за убийство в драке, третий уехал на целину и пропал без вести, четвертый ударил отца (этого самого Арутюна) ножом – и они оба недавно вернулись – отец из больницы, сын из тюрьмы, и, наконец, пятый, меньшой, как Алеша Степанов[1040]. Самые грустные, тоскливые глаза, которые я видел в своей жизни, – это глаза старого Арутюна, – боже, сколько в них безнадежной тоски. Но зато уж когда он улыбается, какая милая у него улыбка. А вчера он улыбался и пил чай с пирогом.
Разговор был о молоканах, о прыгунах. Молокане не признают креста, и Иван мне с важностью объяснял, что детей они не крестят, а кстят – старики пьют чай и благословляют новорожденного, «одним словом, ставят его в этой жизни на учет». В воскресенье пойду в молельню, хочу послушать.
Катюшенька, теперь пишу тебе о делах – ты что-то перепутала, или я не так написал.
В общем, слушай внимательно. Я кончаю работу к 25-му. Однако не уверен, что к этому дню получу деньги в издательстве и договорюсь обо всех технических, редакционных делах. Все это может затянуться еще на 2–3–4 дня. Поэтому, я думаю, сделаем так: встречайте с Наташей Новый год в Москве – по нерушимой традиции, и сразу же после Нового года выезжай к сестре – лучше самолетом, это всего 2 часа. Я думаю, что к 1-му поеду в Сухуми – и нам надо заранее договориться о том, где встретиться. Я перед выездом, вернее, когда закажу билет, дам тебе телеграмму – после этого ты мне уже пиши, телеграфируй, не в Ереван, а Сухуми – почтамт. Я не знаю ведь и адреса твоей сестры – словом, устрой так, чтобы 2–3-го быть у сестры, не позже. Вот, и чтобы я знал заранее твои координаты. Ну а когда будешь у сестры, а я в Сухуми – мы в тот же день по телеграфу сговоримся и встретимся. Тут я заранее не могу сообразить – мне ли приехать к вам в Сочи, тебе ли в Сухуми – ведь ходит электричка. Я уж писал тебе в последнем письме, что мне хотелось бы к тебе приехать, но ты мне еще не ответила на это письмо, а я уже пишу, не получив ответа, – и уже сдаю позиции. Очевидно, Новый год я проболтаюсь в гостинице, в одиночестве, без тебя. Ну ладно, ладно, – скажу тебе, что так все же легче, чем на Беговой, когда ты рядом и все же нет тебя.
Если ничего не случится неожиданного, мне хочется побыть на берегу моря 2–3 недели, но один я сидеть там не буду, т. е. без тебя – и дня не хочу.
Катюшенька, моя милая, помоги в этом – подумай, сообрази все, – я до того устал, задерган, замучен, да к тому и болен, теряюсь от малейших неурядиц, что ты уж, родная моя, сделай так, чтобы от тебя пришли ко мне ясность и успокоение.
Значит, вот: пиши мне на Ереван, пока не получишь моей телеграммы о выезде и перемене адреса на сухумский. Ну вот, и главное, это чтобы подготовить тебе заранее отъезд без задержки – в сроки, о которых говорю. И держи меня в курсе, а я жду твоих писем и тебя, гоню работу, томлюсь сильно от этого своего бытия, мне оно очень тяжело, раздергивает меня. Если возникнут какие-либо изменения, я тотчас напишу, телеграфирую. Ну вот, как будто все.
Насчет Поли, что ее задерживают в декабре, мне кажется, ты ошибаешься. Наоборот, получше было бы именно в январе не бывать ей, но она нужна, ты пишешь, вести хозяйство.
А Лида? Да, почему ты ни разу не напишешь, как жизнь идет: Лида, Никита, Наташа, есть ли трения, все ли благополучно, как с тобой у них отношения? Ладно, расскажешь, когда увидимся.
Целую тебя, моя хорошая, родная, крепко целую.
Твой Вася.
Господи, да неужели увидимся и вместе будем смотреть на море.
13 декабря
Теперь не деловая часть, а, как пишут в повестках собраний, – разное.
Представь, вдруг вручили мне твою пропавшую ленинградскую телеграмму – около месяца она где-то пропадала. Может быть, и мое письмо первое дойдет. Все, что ты написала мне, дошло теперь.
Получил поздравления от Сёмы, от Кати, Клара прислала письмо, с Беговой от О〈льги〉 М〈ихайловны〉 и Феди.
Катя пишет об Алеше – он знает много слов; Катю приняли в групком. Письмо ее очень холодное, пустое, вымученное какое-то. Клара пишет о Грише, Вите, Дуне. Сёма написал письмо мне и телеграмму прислал, Нина уже в больнице, письмо спокойнее несколько, предыдущее было какое-то безумное, нехорошее.
Меня то раздражает, то смешит мой работодатель – правда, все больше раздражает и все меньше смешит. Он очень важный, очень влюблен в себя, строит дачу из розового туфа, собирается закладывать персиковый сад, строит квартиру грандиозного размера, ну и конечно, борется за все разумное, доброе, вечное, за правду.
Катюшенька, очень ясно себе представил нашу комнату – темное окно, стало грустно, представил тебя – бежишь, бежишь… В каком пальто ходишь сейчас? В каком поедешь? Ну вот – последний вопрос опять о деловом нашем – оно и в начале, и в конце. Милая моя, хорошая, чего это ты пишешь, что страшно показываться мне, – ты ведь знаешь, для меня ты самая красивая. Еще раз крепко целую тебя. В.
18 декабря [1961, Цахкадзор]
Катюшенька, милая, письма твоего ответного на мое деловое еще нет – пишу «просто так». А деловое уже у меня ясно, завтра получу последние страницы от машинисток – к концу месяца справлюсь со всеми техническими делами и выезжаю в Сухуми. Как только куплю билет, дам тебе телеграмму, а дальше, детонька, не надо будет нам почт – и все не верится, до того мне кажется это хорошо, до того не в плане тяжелой, трудной жизни.
Пока ты пиши на Ереван, я уже тебе объяснял, что дам телеграмму: тогда уж адрес переменится. С нетерпением жду письма твоего, Катюшок, чтобы все уж было окончательно ясно и договорено. Мое письмо, где подробно пишу обо всем, – послано 14-го, значит ты его получила. Не задерживай ответа, в общем, готовься в путь.
Я путевку свою продлил, очевидно, пробуду здесь, в Цахкадзоре, до числа 24-го, а затем перееду в Ереван, в гостиницу – там проживу до отъезда к морю, поскольку последние дни у меня будут связаны с городом, и заказывать билет, и все такое, – издательство, получение денег и пр.
Очень мне понравилась история со свиристелями-птицами, но, знаешь, я совсем их себе не представляю, возможно, не видел их никогда.
А я вчера утром видел ласку крошечную, как молния быстрая, похожа на шерстяной вопросительный знак. Носилась по двору, прыгала на стенку, я долго на нее смотрел.
А сегодня под моим окном на дереве сидел дятел, большой, черно-белый-красный – долбил вовсю. А соро́к – миллион, кричат, нахальничают, скачут повсюду. Сегодня немного похолодало, но солнце светит и, когда нет ветра, чувствуется его тепло. Кутя, очень я видеть тебя хочу.
Получил письмо от редакторши Ивановой, издательство сняло 4 рассказа, те, что именно я хотел особо напечатать, – все делают прямо противоположно моему желанию[1041]. Я написал ей – пусть так уж сдают книгу, спорить, находясь за 3 т. километров от Москвы, нельзя, а в Москву я приеду нескоро. Ну, бог с ними.
Теперь с переводом своим я делаю чистую работу – читаю страницы, пришедшие с машинки, – мне кажется, что книгу мне удалось ввести в сферу русского литературного языка. Автор, к сожалению, видимо, этого не понимает[1042]. Что ж поделаешь.
Что Наташа, как здоровье ее, что сказали врачи? Дай бог, чтобы все было хорошо.
Все боюсь каких-нибудь внезапностей, болезней, которые могут помешать поездке. Но ничего, ничего, бог даст, обойдется, ну и в случае чего – ты меня полечишь. Ты только, Катюшенька, береги себя, будь здорова – не простуживайся, не носись с утра до вечера по улице – в Москве ведь зима.
18. XII. Пишу продолжение письма в Ереване около почты – только что получил твое письмо, написанное 12-го. Я очень счастлив, моя родная, моя любимая, – значит, все ясно – уже в первые числа января увидимся наконец. Ты спрашиваешь – где, в Сухуми или в Сочи? Мне тут сразу трудно сообразить на почте – ясно то, что встретиться надо там, где быстрей всего увидимся – наверное, Сухуми? Пиши, родненькая, пока на Ереван. Какой-то суеверный страх меня охватил – настолько счастливой мне кажется эта встреча, боже, неужели будет это?
Вот сейчас ехали из Цахкадзора, и наша машина налетела на другую – Кочар стукнулся головой об стекло, Асмик толстая возвопила, а я как ванька-встанька; пришлось пересесть на другую машину – наша помята, доехал до почты, получил твое письмо, перечитываю его и думаю: а ведь могло всех нас в этой машине помять, как же мы с Катюней могли бы ходить по берегу моря? Ну вот, судьба милует.
Моя любимая, пиши мне, еще две недели нам переписываться, а там мы будем вместе и не надо будет писем – да и не скажут того письма.
Крепко, крепко тебя целую, моя любовь.
Твой Вася.
18. XII.
Из вещей ничего не надо – белье, носки, все есть, прачка исправно все стирает. Буду писать часто. Помнишь нашу стирку на Ломоносовском?
23 декабря [1961, Цахкадзор – Ереван]
Моя дорогая Катюша, пишу на смятом листе бумаги. Переезжаю сегодня из дома творчества в Ереван, – чемоданчик уже уложил, поэтому и пишу на смятой бумаге – листочек, оставшийся на столе.
Грустно уезжать из этого тихого горного поселка и в то же время радостно – потому что ближе к нашей встрече.
Последние дни был буран, все тонет в снегу, молочная мгла стояла в воздухе, улицы занесло снегом, по улицам этим так редко ходят – больше дети, идущие в школы, да овечки, да женщины за водой, к колонке, да армянский дядька, идущий выпить стаканчик в кабачок Карапета-аги.
А сегодня утром буран прекратился, видны далекие горы, лес, поселок, древняя церковь – весь маленький мир, такой красивый и тихий, с которым я через час расстанусь – по-видимому, навсегда.
Вечер последний был очень интересный, – я был в гостях у пресвитера молоканской сельской общины – большая семья, русые дети-внуки, старуха, молодая, сын Иван и сам старик – Михаил Алексеевич, русская изба, тесно, икон нет. И странное чувство – ближе к богу, чем в прекрасных покоях просвещенного и умного патриарха-католикоса всех армян Вазгена I, где пил кофе и беседовал о Достоевском и Толстом.
Детишки сидят на русской печке, – смотрят на взрослых. Старик объяснял, как надо жить по-божьи, – так это просто и хорошо, и так трудно – идут тысячелетия, а все люди не могут прийти к этой ясной простоте. Пили мы чай с вареньем из черной смородины. Женщины – старая и молодая – в разговоре участвуют свободно, говорят умно.
А про сына своего Ивана старик мне сказал: он отходит, жестокий он, и Иван улыбнулся виноватой улыбкой.
Мне захотелось эту страничку написать тебе перед отъездом из Цахкадзора. А продолжение письма напишу через несколько часов в Ереване. Вот, дорогая моя, пойду погляжу в последний раз на этот милый мир.
23. XII. 3 ч. дня. Продолжаю писать тебе уже в Ереване, в той же гостинице, что и жил, но этажом ниже. День тусклый, дымное небо, ленивый снежок тает на мостовой. В комнате пахнет кухней, даже мой нос чует.
Был на почте – получил письма: твое, Сёмы, Кугеля.
Катюшенька, теперь о наших делах. Сегодня суббота, послезавтра, 25-го, пойду в издательство – тогда станет ясно, когда выплатят деньги, я тебе тотчас же сообщу – видимо, это главная задержка. Рукопись уже перепечатана.
Работы осталось на несколько дней, очевидно, закончу ее 27-го, крайний срок 28-го, в этот же день сдам рукопись издательству.
Думаю, что Новый год пробуду в ереванской гостинице и выеду, очевидно, 1–2-го – езды тут до Сухуми часов 17. О всех подробностях встречи сговоримся окончательно по телеграфу. Я очень волнуюсь – почему-то все боюсь, что мы разминемся, будем искать друг друга. Надо обо всем заранее договориться будет. Во всяком случае, в понедельник (25-го) узнаю, когда получу деньги, – деньги в издательстве есть, люди там крайне любезны – поэтому, думаю, задержек не будет.
Сёма подробно пишет об операции, которую перенесла Нина, волнуется, что естественно и понятно. Дай бог, чтобы все было хорошо, чтобы страдания ее прошли недаром. Он пишет, что его трогает твое внимание к нему. Мне это приятно.
Кугель описывает свою поездку в Ленинград и посещение музеев, пишет, что был у Шуры Ниточкина на рождении – праздник был пышный.
Катюшенька, меня прямо-таки лихорадит от того, что приближается день поездки к морю, – скорей бы окончательно уточнить все.
Напишу в понедельник – 25-го – т. е. послезавтра. Целую тебя крепко, моя родная.
Твой Вася.
23. XII
Вот на 60 километров стал я к морю сегодня ближе.
О самолете надо узнать заранее, – если очень неверно из-за погоды, то не стоит, может быть. Но, с другой стороны, заманчива быстрота, да и 2 ночи в душном вагоне тяжелы.
27 декабря [1961, Ереван]
Дорогая Катюша, вот наконец и совершилось событие – я кончил работу, поставил точку. Вчера вечером все материалы перекочевали к Кочару, а затем отправятся в издательство.
Вся деловая часть теперь уточнена – и сроки согласования рукописи с автором, и оформление денежных дел. Выезжаю я из Еревана 3-го, значит 4-го буду в Сухуми. Билет закажу (куплю) 30-го, когда билет будет у меня – дам тебе телеграмму.
Ты телеграфируй мне в Ереван, – ведь я уеду 3 января (поезд уходит вечером), – когда выезжаешь, какими «средствами передвижения». Для Поли и соседей ты поезжай к сестре, т. к. на Беговой знают, что еду в Сухуми. Еще не решил – в гостинице остановиться, или комнату нанять сразу, или, когда приедешь, вместе это сделаем, решим.
Перед выездом телеграфируй в Сухуми.
Думаю, что правильно решила надеть осеннее пальто, только не рыжее, ты ведь знаешь, я его не очень люблю. Но если удобней в нем, то, конечно, езжай в рыжем. Захвати коричневые нитки – штопать меня – костюм, который мы с тобой купили, стал расползаться.
Ну вот, получение этого письма подтверди – как говорят деловым языком – телеграммой в Ереван.
На этом деловую часть письма заканчиваю. Господи, как хочется, чтобы этой нашей поездке не помешали никакие случайности, неожиданности, болезни, беды. Хорошая ты моя, родная.
Теперь опишу тебе поездку, которую совершил 3 дня тому назад, – замечательную.
Кочар пригласил меня на свадьбу своего племянника в деревню – сын его старшей сестры, шофер.
Деревня в 60 км от Еревана, на склоне Арагаца, деревня без новых строений, старинная, каменная.
Мы приехали утром, перед домом жениха толпа крестьян стояла. На трех машинах грузовых поехали за невестой – это 24 километра по каменной, очень мрачной, суровой горной дороге. Жених, шафера, кум – это главный хозяин свадьбы – с красными повязками на рукавах. Приехали в деревню к невесте – музыканты забили в барабаны, пронзительно и очень красиво заиграли свирели. Невеста, милая девушка, плачет горючими слезами – она в белоснежном платье, белом венце, в фате. Начался пир, – старики, молодые, музыка, барабан. Но этот пир короткий. Затем невесту выкупили – дают мальчишкам, окружившим двери, деньги.
Затем все танцуют перед домом, начинают выносить приданое, несут танцуя. Идут девяностолетние старики, несут одеяла, подушки, стулья и танцуют. Дядьки несут шкаф, никелированную кровать, швейную машину. Выводят невесту, она плачет, плачет искренно, на лице печаль, печаль, уходит от матери и отца. Когда невесту выводят, ее младший братик, мальчик лет 14, как бы в отместку за то, что уводят сестричку, бросается к одной из женщин, сопровождающих жениха, и целует ее, вернее, пытается поцеловать. И тут его бьют, и бьют жестоко, – лицо его было в крови. Грубо, но трогательно – на глазах его слезы, рожица в крови, – и он так печально смотрит на плачущую сестру.
Невесте мать дает белую тарелку, красное яблочко и белую курицу.
Всю дорогу до деревни жениха в машинах пляшут, размахивают кинжалами, на которые насажены яблоки, машут кусками хлеба, бутылками, бьет барабан, музыка.
Уже стемнело, когда мы приехали, – остановились на околице и под музыку стали обходить дома родичей, дом кума – перед каждым из этих домов стол на улице, накрытый – на столе шашлык, лаваш, овечий сыр, конфеты, водка. А над головой звезды. А невеста плачет. А жених серьезен, хмурый, с красной повязкой.
Затем всю ночь пировали в сельском клубе, было 200 человек гостей. Кум от себя купил 70 кило шоколадных конфет. Много виноградной водки – и вина – своих.
Пир замечательно красив – прекрасные старинные песни, большей частью грустные – о страданиях влюбленных, о страданиях народа. Красивая старинная музыка. Потом свадебный танец – очень поэтичный, медленный, танцуют его и старики: хоровод, и у каждого танцующего в руке зажженная свеча.
Прекрасные речи говорили старики-крестьяне, говорят не только о свадьбе, а философствуют о судьбе народа, о правде, о прошлой жизни.
Многие и ко мне обращались с речами, и я услышал от старых пастухов, шоферов, сельских каменщиков прекрасные, добрые слова сочувствия к страданиям и мукам еврейского народа, пережитым во время войны. Меня это глубоко, глубоко тронуло, впервые я слышал такие добрые речи…
Ночью ехать было поздно. Мы заночевали в деревне. Я спал в доме, просторной, прохладной комнате. Хозяин моложе меня на 3 года – у него 12 детей, все живы, и все обожают самого маленького, черноглазого, курчавого, в рубашечке – каждый раз кто-нибудь подбегает к нему и целует его то в ножку, то в щечку, а он брыкается.
Гостю большой почет в доме – молодая женщина вдруг стала на колени и сняла с меня туфли. Все следят, чтобы предупредить любое движение гостя. Я не мог сам ни шарфа надеть, ни пиджака, ни пальто.
А утром видел молодую – с тем же печальным лицом она прислуживала за столом родителям и родственникам мужа, те с нарочитой суровостью принимали ее услуги. Милая такая, грустная девочка, а руки большие, крестьянские, загорелые, много они еще наработают.
Ну вот, Катюшенька, ты «деловую» часть письма читай внимательно, не спутай ничего.
Передай привет Наташе, очень рад, что со здоровьем у нее благополучно. Поздравляю с Новым годом! А тебя хочу поздравить не в письме.
Целую тебя крепко.
Твой Вася.
27. XII
30 декабря 1961[1043], Ереван
МОСКВА ХОРОШЕВСКОЕ ШОССЕ
2/1 КОР 3 КВ 25 ЗАБОЛОЦКОЙ
ЕКАТЕРИНЕ ВАС
ПОЗДРАВЛЯЮ С НОВЫМ ГОДОМ РАБОТУ ЗАКОНЧИЛ ТРЕТЬЕГО ЕДУ СУХУМИ ЖДУ ВЕСТЕЙ ЦЕЛУЮ ВАСЯ