27 октября 1962, [Москва]
Дорогая Катя, получил твою телеграмму, рад, что хорошо доехала и решила остаться в Гурзуфе[1044].
Отдыхай, пожалуйста, хорошо, не волнуйся о Москве, сиди у моря и читай «Моби Дика» – мне кажется, что читать эту книгу и поглядывать на море – наслаждение. Не отказывай себе в нем.
Наташу вчера видел впервые после твоего отъезда, она поздно возвращалась в предыдущие два дня с работы.
Выглядит она хорошо, мне кажется, что несравнимо спокойней, чем в предыдущие дни, и голос другой даже – мягкий, спокойный. В общем, впечатление хорошее. Телеграмму твою она получила.
Вчера ко мне приехал Твардовский – был очень хорош, и разговоры были хорошие, оптимистичные, и вообще, и касательно меня. Говорили долго, сейчас он уезжает, очевидно, на несколько недель и хочет по возвращении продолжить этот разговор. Но пока, конечно, ничего конкретного, а только «вообще». Но ты-то понимаешь, что и «вообще» не мало для меня.
Конечно, водки не хватило, и мы отправились к Заксу[1045] – по дороге на минутку зашли к Наташе. У Наташи был Коля Каверин – и хотя мы пробыли там не больше минуты-двух, могу тебе сообщить свои наблюдения – Наташа была мила, спокойна, ровна, но, мне показалось, не оживленная. Коля мне показался очень худым, осунувшимся. Глаза у него были грустные, печальные; был он взволнован, взбудоражен. Но может, и не так – ведь видел я их минуту только, да и был сильно выпивши.
Может быть, Наташа тебе напишет подробней. Мне хочется верить, что наладится у них.
А мы пошли к Заксу – вот тебе поглядеть показательную однокомнатную квартиру, – маленькую кухоньку ухитрились превратить в нарядную «гостиностоловую». А комната вся из подвесных польско-финско-немецких изысков.
Я сказал хозяевам, что все хорошо устроено, но когда придет время помирать – негде будет.
Там уж Твардовский нагрузился окончательно и выдал мне такого фимиаму, что уж дальше буквально некуда. Эх, был бы я помоложе – порадовался бы, а то не в коня корм.
Заключительную часть мы провели, сидя на строительных камнях, и, как полагается мастеровым людям, клялись в дружбе и лили слезы.
Ты не сердись, Катюшенька, это все «так», и суть ведь была важная, ее-то мы не пропили, о ней расскажу, когда приедешь.
Родная моя, хорошая, отдыхай, набирай силы, здоровья.
Любимая моя, целую тебя.
Твой Вася.
Передай привет Ирине Николаевн〈е〉.
Жду писем твоих!
27 октября 1962
30 октября 1962, [Москва]
30 окт. 62
Дорогая Катюша, пишу несколько слов. Получила ли мое письмо? Вчера Наташа послала тебе письмо. Писала, говорит, при свече. От тебя писем пока нет.
Вчера весь вечер просидел у Наташи, она очень трогательно кормила и поила меня, – я ей сказал, что похож на медведя, который пришел к маленькому медведику из сказки и съел и выпил все, что было в маленьких чашечках.
Наташа была спокойна, оживлена, разговорчива. Возможно, на праздник поедет во Владимир с Валей. Потом сказала, что, может быть, какие-то обстоятельства ей помешают совершить эту поездку – по-видимому, какое-то приглашение московское. Мы хотели заключить с ней пари, дочитаешь ли ты «Моби Дика» в Гурзуфе, но, так как оба сошлись на том, что не дочитаешь, пари не состоялось.
У меня новостей нет, наступил период нормального штиля (но, кажется, не мертвого). Зашевелилась «Неделя», возможно, договоримся о двух маленьких рассказах[1046].
Катюшенька, отдыхай хорошо, не волнуйся, посиди побольше у моря, об этом тебя просят четвертый и первый этаж[1047], хотя по тебе скучают сильно оба эти этажа.
Есть и плохая новость – Федина Леночка заболела скарлатиной, в больницу ее не дали, лежит дома. У Сёмы все кружится голова.
С нетерпением жду писем твоих, очень, очень мне хочется, чтобы ты окрепла, почувствовала себя лучше.
Целую тебя крепко, все время скучаю по тебе, скучать начал с первого же дня, беда, да и только.
Твой Вася.
Пишу тебе, а воробей поглядывает в окно с балкона и спрашивает: «А добавок будет?»
1 ноября 1962, [Москва]
1 ноября 62
Дорогая Катюшенька, получил твое письмо. Оно очень обрадовало меня. Рад я, что тебе хорошо в Гурзуфе, что хорошо встретила тебя И〈рина〉 Н〈иколаевна〉, что тебе спокойно, смотришь на море.
Отдыхай, моя родная, набирайся сил, ведь ты же совсем была измотана перед отъездом. Не забирайся на крутые горы, не падай со скал, будь осторожна, косолапая Катюша, ты ведь умеешь и на асфальте споткнуться.
Только что был у Наташи – посидел у нее час. Сегодня она была особенно оживленной, смешливой, разговорчивой. Выглядит хорошо. Рассказывала смешные истории о службе своей, рассказывала о редакционных делах Каверина – они хороши, рассказала мне, что Всев〈олоду〉 Иванову два дня назад сделали операцию – удалили почку, пока нет подтверждений, что опухоль злокачественная, будет известно окончательно через несколько дней – есть надежда, что опухоль доброкачественная.
Вопрос о поездке на праздник во Владимир Наташа еще не решила, очевидно, решится это через день-два. Пишу подробно, – мне кажется, что дни твоего отдыха могут быть спокойными днями, тревожиться о Наташе в эти гурзуфские дни тебе не нужно.
И в большом мире, как видно из газет, стало спокойней, кубинский кризис разрешился.
У меня в редакциях нового ничего нет, – штиль. Движение может возникнуть кое-какое с рассказами уже после праздников, ибо худые мои дела для праздников не годятся.
Катюша, я уже писал тебе, что каждый день скучаю по тебе и каждый день радуюсь твоему отдыху. Но скучать буду все сильней и сильней, а радоваться поменьше, а потом вовсе перестану. Крепко целую тебя, моя родная, хорошая отдыхающая.
Твой Вася.
Зовет меня Веня на праздник – 7-го в Малоярославец. Хочется поехать, да немного пугает пьяная, праздничная электричка.
Сегодня получил выписанную тобой газету.
Погода пасмурная, но совсем теплая.