5 ноября [1960, Гагры]
5 ноября
Дорогая Катюша, вот сижу у открытой балконной двери, море рядом, слышно, как шуршит, набегая на берег.
Приехал три часа назад, первым делом выкупался в море, вода теплая – 19°, после чудовищной духоты вагона оказалось это необычайно хорошо, затем завтракал – это тоже было хорошо, но уже не столь хорошо.
Отдыхающих немного, но, к сожалению, среди них имеются мои московские знакомые, подобранные по формуле Гейне: «О, боже, почему так велик твой зоопарк»[1026].
Катюша, милая, какой мягкий воздух, какой был восход солнца, как красивы горы, ущелья, пальмовый сад, мимо которого я проезжал. И как плохо, что нет тебя здесь, чтобы вместе мы делили и шум моря, и покой, и тепло воздуха, и кислые сырники, которые я ел на завтрак.
Узнал, что письма из Москвы идут сюда безбожно долго, некоторые приходят на седьмой день. Вот я и стал высчитывать, когда-то получу твое письмо. И ты, наверное, не скоро получишь мое, хотя я его пишу сразу же после приезда.
В дороге думал о тебе, думал о том, как хорошо, что ты есть у меня.
Думал о книге, и странно мне было, что впервые за 10 лет я уехал, не имея при себе ни одной страницы из нее.
Катюшенька, пиши мне о всех своих делах, о жизни, здоровье. Как прошел ваш праздничный банкет?
В дороге было очень душно, нога побаливает, оказалось трудно ходить босиком по гальке, а особенно вылезать из воды. Думаю, что это было только при первом купании, а потом нога приспособится.
Трудно сказать уверенно в первый день приезда, но мне кажется, что я хорошо сделал, что поехал, – надо прийти в себя, отдышаться и надышаться, впереди еще много событий.
Катюша, жду твоего письма, буду писать, целую тебя, родная.
Твой Вася.
Привет Наташе.
[5 ноября 1960, Гагры]
Дорогая Катюша, вот прошел первый гагринский день, хочется тебе рассказать о нем.
Комнату мне дали над самым морем, с балконом. Ночью над морем луна, звезды, но балконную дверь мне велели закрывать, говорят, что воры лазят, не только луна смотрит.
Начну с утра. Пошел купаться. Удивительно странно, вода теплая, светит тепло солнце, а три дня назад – снег, морозный ветер.
Откушав завтрак, отправился, как полагается иудею, на базар. Милая Катя, как хороши эти маленькие домики, садики, полные цветов, деревья, украшенные огромными оранжевыми плодами хурмы, дозревающими мандаринами и грейпфрутами. На большой высокой пальме висит дощечка: «Зубной врач, вход со двора».
Старики и старухи в домашних туфлях сидят на скамеечках, полно собак, щенков, уток, кур. Красавцы-грузины (абхазцы), не обремененные трудами, беседуют у входа в магазины и винные лавочки, некоторые мчатся на собственных «Волгах» и «москвичах», но чувствуется, что и у мчащихся на автомобилях дел не так уж много.
Купил я на базаре на 2 рубля вареных каштанов. Базар пестрый, бескровный, – груши, яблоки, хурма, каштаны, орехи, перец, маленькие мандарины, виноград, кукуруза, редис, огурцы, соленое лоби.
Обедал. Кормят прилично. Знакомых много, но никто меня не раздражает, все очень любезны и заняты своими делами.
Вечером сел в автобус и поехал в парк. Парк огромный, полный замечательных деревьев, пруды, фонтаны, пальмовые рощи. Представь себе – весь парк залит светом – фонари, лампы дневного света, прожектора – и ни души! Курортный сезон кончился. Так странно и даже страшно ходить по дорожкам, фонтаны, цветы, южные деревья, и пусто, пусто, тихо, тихо. Словно нет уже на земле людей, остались одни деревья. Как-то очень жутко…
Ну ладно, бог с ней, с жутью. Городок украшен к празднику. Всюду портреты Сталина, в орденах, в мундире генералиссимуса; картины – Сталин среди народа, Сталин – говорит речь. На доме, в котором я живу, тоже большой портрет – Сталин в маршальских погонах, в гирляндах цветов. Как все же хорошо, что это в Гаграх, а не в Москве.
Катенька, милая моя, вот написал тебе это письмо, чтобы вместе с тобой побродить по этим улочкам, побывать на фруктовом базаре, пройти по ночному пустынному парку.
Целую тебя, моя хорошая, славная, любимая.
Твой Вася.
После 10-го не пиши, письма приходят на шестой-седьмой день, а путевка моя до 16-го.
9 ноября [1960, Гагры]
Дорогая Катюша, пишу тебе третье письмо. Получила ли 2 предыдущих?
Небо по-прежнему безоблачно, очень тепло, купаюсь по 2 раза в день.
Из Москвы никаких вестей нет[1027], и я подумываю продлить свое гагринское пребывание еще на 10–12 дней. Впрочем, рано еще задумывать эти сроки, подожду 3–4 дня, может быть, и произойдут новости московские, которые определят дальнейшее.
Вчера ко мне приехал Кугель из Сочи, провели с ним вместе чудный день. Так радостно и странно было мне ходить с ним под чудным южным небом по берегу моря, – ведь 12 лет с ним связывались самые тяжелые и трудные мысли, его лагерная жизнь, и думал ли я, что будем мы с ним гулять в Гаграх. Он поправился, но руки у него по-прежнему сильно дрожат.
7-го я много ходил по городу, легковые машины, украшенные портретами Ленина и Сталина, гирляндами цветов, разноцветными детскими шариками, с невероятной скоростью мчались по улицам – туда и обратно – от площади к базару, от базара к площади. Водители были одеты в ослепительно прекрасные костюмы. Собаки с лаем носились по тротуарам. Было много пьяных, но все были веселы и пьяны безобидно.
Вечером в доме творчества был торжественный ужин, он принес мне неожиданно кое-какие неприятные ощущения, но в общем обошлось. Речь идет о смешных страстях, внезапно вспыхнувших при застольных тостах между моими выдвигателями-энтузиастами и задвигателями. Но все обошлось вполне благополучно.
Нога у меня после длительной прогулки снова разболелась и немного опухла. Но сейчас она пришла в норму.
Читаю я мало, не работаю – гуляю, купаюсь, хожу на базар.
Чувствую, что такая жизнь полезна для здоровья, но полезно ли быть мне здоровым?
Катюша, милая моя, письма от тебя еще нет, но я еще не волнуюсь, срок не вышел для его прихода. Я уж писал тебе, что письма сюда приходят на шестой-седьмой день.
Катались мы вчера с Кугелем на катере, и так остро вспомнились наши московские прогулки на речном трамвае, так сильно, томительно захотелось, чтобы мы были вместе, глядели бы на эту черно-синюю воду, слушали крик чаек.
Милая моя, хорошая моя, пиши мне все о себе, целую тебя, хочу тебя видеть, Катюшенька.
Твой Вася.
Передай привет Наташе.
9 ноября
[12 ноября 1960, Гагры][1028]
Дорогая моя, хорошая Катюшенька!
Получил твое письмо, оно мне доставило большую радость. Пришло оно удивительно быстро, на третий день, – видимо, удачно проскочил самолет. Вообще же самолеты почти не ходят, публика по 2–3 дня сидит в Адлере, ждут у моря погоды и в конце концов едут поездом.
Милая моя, хорошая, тут по-прежнему теплая погода, нет дождей, ясное небо.
Срок моего пребывания истекает через 4 дня (если не продлевать путевку двенадцатидневную). Поскольку я до сих пор не получил из редакции «Знамени» никаких вестей, одно лишь мертвое молчание, я решил продлить свою путевку еще дней на 10. Поэтому ты мне пиши числа до 18–19-го (т. е. из Москвы 18–19-го). Если же меня внезапно вызовут, я тотчас дам тебе телеграмму.
Ох, Катюшенька, мое солнышко, и мне по несколько раз на день приходит мысль, – почему бы не приехать тебе, хоть на несколько деньков в эти благословенные края! Все думаю я о тебе, думаю о нас с тобой, моя хорошая, моя любимая.
Начала во мне расти тревога по поводу редакционных дел, первые дни совсем меня оставила, а сейчас гложет. Нелепое, странное это молчание, ведь ни гугу, а уж скоро полтора месяца, как отдал им книгу.
Когда я купаюсь, а на море волна, я сердито кричу тебе: «Не заплывай далеко, плыви к берегу!», и купальщики удивленно на меня поглядывают.
Катюшенька, вчера была тут экскурсия на озеро Рица. Посылаю тебе цветок, сорванный на крутом обрыве над самым озером. Озеро темно-зеленое. Катя, Катя моя милая, почему это диво – жаркое солнце, пестрая листва, зеленое озеро, заснеженные горы, все это я вижу без тебя? А какой там воздух – ясный, прохладный, чистый, как божья чистота.
Завтра приедет еще раз Кугель, проститься, проведет день-два в Гаграх и поедет в Москву поступать на службу.
Милая моя, хорошая, как хорошо, что ты есть у меня. Береги себя, Катюшенька. Напиши мне, как чувствуешь себя, болит ли голова?
А у меня нога почти не болит, но, представь, должно быть, от морской воды на руке опять началась экзема.
Катюшенька, неужели так долго не увидимся мы с тобой?
Целую тебя крепко, родная. Твой Вася.
Привет Наташе.
13–14 ноября [1960, Гагры]
13 ноября
Милая моя Катюша, вчера отправил тебе письмо, получил сегодня второе от тебя. Хорошая моя, милая моя, так радостно было читать его.
Я еще не продлевал путевки, хочу подождать до последнего дня, вдруг произойдут какие-нибудь катастрофы, и мне придется ринуться в Москву. Но мне кажется, что ничего не произойдет особого и что на дней 10 смогу остаться здесь.
Сегодня первый день без солнца, небо в облаках, накрапывает дождь, но и эта погода оказалась хороша: грустная, мягкая, теплая. Утром купался, вода чудесная. Море сегодня беспокойное, шумит сильно. Ночью просыпался, и море шумело. Снилось мне что-то мучительно-тревожное: мне нужно сказать тебе что-то необычайно важное, о какой-то опасности, а дозвониться до тебя по телефону не могу, все автоматы заняты либо испорчены – совсем какой-то московский сон, а снился он под шум моря. Боже, как было бы хорошо, легко, естественно, просто если б всегда, каждый день, каждый час мы могли бы с тобой говорить о том, что нужно, важно и не важно словами, взглядом, шепотом, кивком головы, движением руки, были бы всегда рядом, всегда вместе и не нужны б нам стали письма и телефоны. И так все трудно, и мы мечтаем с тобой о том, чтобы увидеться хоть на несколько дней, и робеем, что это слишком большое счастье…
Любимая моя, что-то стал я волноваться по поводу своих московских редакционных дел. И все же как правильно сделал, что уехал из Москвы, – эта пытка молчанием была бы в Москве куда чувствительней, а здесь она проходит легче. Да и моя тоска по тебе здесь легче, чем в Москве, когда дом твой рядом. Катюшенька моя.
Написал письмо Кларе с Витей, а Кате все еще не раскачался написать – сержусь на нее, не могу забыть разговор с ее мамой, разговор, в котором есть доля Катиного участия.
Целую тебя крепко-крепко, моя родная, моя милая, моя любимая.
Твой Вася.
14 ноября
Катюшенька, продлил сегодня путевку до 28-го, рассердился на то, что из Москвы ни одного звука, ни весточки из «Знамени» нет, и решил остаться еще на 12 дней, а т. к. срок первых 12 дней истекает 16-го, то взял до 28-го.
Столько меня ждет тяжелого впереди, безрадостного.
Сегодня опять солнце. Буду писать тебе все время. А ты, родная, последнее письмо отправь 18–19-го, а может, телеграммку мне пришлешь. Каждая весточка от тебя для меня такая радость. Сегодня у меня был ночью ужасный кошмар, это даже нельзя назвать сном, не хочется говорить в письме, расскажу, когда приеду. Не спал после до утра, и сейчас больной какой-то после этого сна.
А море все шумит и шумит.
Моя родная, моя любимая, целую тебя.
Твой Вася.
Привет милой, колючей Наташе.
23 ноября [1960, Гагры]
Милая Катюша, хорошая моя, я очень обрадовался твоей телеграмме. Не знал, где ты, и потому не мог писать тебе. Особенно это было больно в день твоего рождения[1029], не думай, что забыл, да ты и не думаешь. Выпил за тебя коньяку и чокнулся с Кугелем (он гостил у меня в этот день). Катюша, здорова ли ты?
Катюшенька, редакционных новостей нет по сей день. Столько возникает соображений на этот счет, что лучше вообще от них отказаться (от соображений) и подождать возвращения в Москву. Теперь расскажу тебе о здешней жизни.
Через 3–4 дня после нашей поездки на озеро Рицу произошла катастрофа с экскурсией, ехавшей по этой же дороге, – 13 человек были убиты, 17 тяжело искалечены – в машине отказали тормоза, и она, кувыркаясь, упала с обрыва в горную реку.
Весь городок только об этом и говорил, в больнице умерли еще несколько человек от ран.
Особенно страшно, что все это произошло под голубым небом, на берегу теплого моря.
А сейчас у нас уже нет голубого неба, – несколько дней льет дождь, на горах лежит снег.
Вчера был жестокий шторм, какого не было, говорят местные жители, несколько лет[1030]. Коснулось это и меня – расскажу тебе. Дом, в котором я живу, расположен над самым морем – окно и балконная дверь мои на уровне второго этажа. Берег довольно высокий, крепленный каменной стеной.
Я проснулся от резкого удара в балконную дверь, было 2 часа ночи. Море ревело сильно. Я подошел к окну и увидел, как из темноты возникают огромные волны и мчатся на берег, их белые головы казались на одном уровне с балконом. Это было жутко, и так как я испугался, то назло заставил себя лечь в постель и закрыть глаза. Некоторое время дремал. Потом снова бабахнула дверь, но я не вставал. Вдруг вода хлынула в комнату, это волну выхлестнуло на балкон. Потом стало вышибать стекла из окон, они летели по всей комнате; это камни-галька летели вместе с водой. Меня охватило какое-то странное чувство, злое, веселое, вместо того чтобы драпать, я стал бриться. Потом уж, шлепая по воде, складывал вещи в чемодан, водой залило не только пол, но и письменный стол, книги, стены.
В это время служащие уже вытаскивали поспешно столы, постели, диваны. Паркет размыло, он поплыл. Даже на третьем этаже людей заливало водой. Всех перевели в главный корпус, далеко от моря.
Какая это картина, ноябрьский шторм! Водяные живые стены, пушечные удары, четырехэтажные столбы брызг, летят камни, галька. В нашем саду сломало четыре большие пальмы; несколько домиков было разрушено, население вывозили на грузовиках из прибрежного района. И представь, кочегары, шофера, уборщицы, работая и оглядываясь на море, то и дело говорили: «Какая красота». И действительно красиво – я благодарен судьбе, что увидел впервые в жизни такое бушевание моря.
Катюшенька, вот видишь, обрадовался, что снова обрел твой адрес, и расписался вовсю, буду тебе еще писать, а ты уж, конечно, не пиши – твои письма не дойдут до дня моего отъезда – 28-го.
Сегодня море спокойно, хмуро, и кажется, ему стыдно за вчерашний взрыв бешенства. А может быть, ему не стыдно, его не поймешь.
Милая, хорошая моя, целую тебя нежно, твой Вася.
23 ноября
Передай мой привет Наташе.
У меня множество вопросов к тебе, но я не задаю их – и о твоем здоровье, и что в Ленинграде, и как в Москве, но ведь ответишь ты, лишь когда буду в Москве. Целую тебя, моя родная Катюша, не болей, пожалуйста, береги себя, не переутомляйся.
23 ноября 1960, Гагры
МОСКВА ХОРОШЕВСКОЕ ШОССЕ2–1 КОРПУС 3 КВАРТИРА 25ЗАБОЛОЦКОЙ ЕКАТЕРИНЕ ВАСИЛЬЕВНЕ
ОЧЕНЬ РАД ТВОЕЙ ТЕЛЕГРАММЕ ЗДОРОВ МОСКОВСКИХ НОВОСТЕЙ НЕТ СЕГОДНЯ ОТПРАВИЛ ТЕБЕ ПИСЬМО ТЕЛЕГРАФИРУЙ МНЕ ПОГОДА СОВСЕМ ПЛОХАЯ ЦЕЛУЮ ВАСЯ