3 июня [1959, Москва][1001]
3 июня
Дорогая Катюша, вот уже пошел четвертый день, как ты уехала[1002]. Пишу тебе хронику событий за эти дни. Начну с себя, хотя это и не очень скромно. С рассказом появились кое-какие просветы. Прочел его наконец Поликарпов, я говорил с ним по телефону, – он за. Однако для снятия запрета нужно, чтобы еще кое-кто прочел, Поликарпов обещал не затягивать. Условились с ним о встрече в ближайшие дни. Буду сообщать тебе, как только появятся новости. Я тружусь, живу на Беговой, так как молодых выперли с дачи и, как я и предполагал, они приехали на Ломоносовский. После известного тебе дождика меня малость прихватила астма, но затем все быстро прошло, и сейчас я совсем здоров, чувствую себя хорошо.
Перехожу к Кате. Позавчера я был у них в гостях, меня угощали ужином, пили шампанское. От Катиной меланхолии не осталось следов – они оба счастливы попросту. И ничего лучшего им не придумать. Саша мне понравился при этой встрече больше, – он хороший человек, мне кажется, не глупый. Явный подкаблучник, причем не отрицает этого, а даже гордится таким званием – так он мне заявил.
На даче у них вышла неприятность: Дуня неожиданно устроила им грандиозный скандал за то, что они жгут много дров. Они очень обиделись, Катя даже плакала, и в тот же день уехали в Москву. Они решили на даче не жить, а энергично заняться поисками комнаты, снять ее и жить в городе. Но пока что жить им вместе негде, и я, естественно, предложил им пожить на Ломоносовском. По правде говоря, они это сделали сами, до моего предложения.
В конце июня они поедут в Харьков, а из Харькова к морю – у Кати будет отпуск. Саша, видимо, человек беспомощный в практических делах – это и хорошо, и плохо. Были они в гостях у его мамы – обе дамы как будто остались довольны. Катя говорит, что женщина она славная, веселая, видимо, не злая, но обе они очень стеснялись и были скованны. Лицо у Кати все время счастливое – я такого у нее никогда не видел.
Перехожу к Сёме Липкину. Вышел «Новый мир» с его стихами[1003]. У стихов большой успех, много звонят, говорят о них в самых превосходных степенях. Видимо, я очень люблю Сёму – счастлив так, словно все это со мной. Он даже как-то изменился, и внутренне, и лицо, – но очень по-хорошему, лучше стал. Яшкино дело он, кажется, дожал – его обещали восстановить в Нальчикском университете. Интересно, как влияет на людей внешний успех, – Нина, которая была четверть века смертно равнодушна к Сёминым стихам и, кажется, ни одного его стихотворения не дослушала до конца (засыпала или уходила на кухню), теперь не выпускает из рук книжки журнала и перечитывает стихи с утра до вечера.
Случилось это и с некоторыми поэтами.
Теперь сообщаю тебе печальную новость: у жены Бека – Наташи Лойко обнаружили злокачественную опухоль прямой кишки. Сегодня ее оперировали в Ленинграде, какой-то знаменитый хирург по полостным операциям. Жалко мне ее, она хорошая женщина.
Катюша, очень хочется, чтобы ты отдохнула получше, была душевно спокойна, подышала свежим воздухом – погода улучшилась, стало тепло. Грустно мне, что мы не видимся с тобой в эти дни, прохожу мимо наших заповедных мест и вспоминаю, как издали вижу тебя, бежишь, улыбаешься.
Целую тебя, моя хорошая, моя дорогая.
Твой Вася.
Думаю, завтра уже будет твое письмо. Если найдешь удобным – передай мой привет Екатерине Ивановне.
6 июня [1959], Москва[1004]
Дорогая Катюша, заходил сейчас на почту – письма не оказалось.
Позвонил Кате на работу – она сказала, что получила от тебя письмо и есть письмо для меня. Вечером буду на Ломоносовском, возьму его, а пока пишу тебе.
У меня новостей нет – телефон молчит, возможно, в начале будущей недели что-нибудь прояснится – впрочем, если прояснится, то прояснится окончательно, т. к. дело добралось до верхних этажей. Чувствую я себя хорошо: астма молчит. Это, видимо, связано с тем, что установилась очень хорошая погода, – тепло, но не жарко, сухо, ясно.
Если в Ленинграде такая погода хорошая, то обязательно живите на даче, – подыши воздухом, отдохни немного. Болит ли голова у тебя, как чувствуешь себя? Может быть, все же поглядела бы тебя докторица? Поправилась ли Екатерина Ивановна, передай ей привет (опять же, если находишь это удобным).
В «Известиях» за 3-е число помещена омерзительная, подлая и лживая статейка о стихах Липкина,[1005] – подумай, скорость-то: журнал еще не поступил в продажу, а Сёму, ожидавшего 25 лет напечатания своих стихов, облили уже помоями с головы до ног! Но надо сказать тебе, что это вызвало лишь еще более горячие и высокие отзывы о его стихах, ему продолжают звонить самые разные люди, хвалят очень.
У Кати все хорошо, – оба довольны, счастливы, позавчера она ходила на день рождения к Сашиной маме. Видимо, надо и мне с ней познакомиться, вот соберусь и схожу.
На Беговой мне пока тихо, молодое поколение на даче, я один, работаю. О〈льга〉 М〈ихайловна〉 приедет числа 11–12-го.
Гуляем с Сёмой, правда, как всегда, у него каждый день по три-четыре дела, и встречаемся мы в промежутках между его делами, и, как всегда, это меня раздражает.
Яшка завтра отбывает в Нальчик.
Катюша, пиши мне, береги себя, будь здорова, а если недомогаешь, пусть обязательно врач тебя посмотрит.
Целую тебя, моя дорогая, крепко.
Твой Вася.
Читаешь ли, занимаешься ли шитьем?
6 июня, Москва
Получила ли мое письмо на городской адрес?
9 июня [1959, Москва]
Дорогая Катюша, получил твое письмо и телеграмму и письмо, вложенное в письмо к Кате. Тебе тоже пишу третье письмо, ты уже, наверное, получила те, что послал тебе – одно в Ленинград, второе на Комарово.
Спасибо тебе за цветок, он очень милый, любовался им.
Был в воскресенье у Кати, они меня принимают очень сердечно. Саша этот очень славный, заботливый. Ко мне относится тепло, хорошо. Чувствую, что действительно хорошо. Но мне и радостно смотреть на их счастье, и грустно за себя. Я им совсем не нужен, мешаю им быть вдвоем. Катя от счастья заметно поглупела. Грустно мне и в зеленой комнате, еще недавно мне казалось, что это мой угол, единственный угол, в котором я есть я[1006], а теперь и здесь я гость, все поглядываю на часы – не пора ли мне смываться. Липкин прислал Кате корзину цветов, вообще комната полна цветов – это уж Сашина работа.
Шум вокруг Сёминых стихов идет, люди разные продолжают ему звонить. Эренбургу они очень понравились, он написал в «Известия» протестующее письмо по поводу пасквильной статейки о них. Но Слуцкий говорит, многим они не нравятся, напр〈имер〉 Мартынову[1007]. Сёма по-прежнему очень мило и трогательно переживает радость своего позднего литературного рождения. Правда, что-то непередаваемо милое в толстом, полуседом, полуоблысевшем человеке с выражением детской и грустной радости в глазах.
Вчера мы – Сёма, Слуцкий и я – отпраздновали Сёмино литературное рождение – встретились с утра и провели вместе день, расстались в двенадцатом часу ночи. Начали с визита к скульпторам (известным тебе), они хорошие люди, мне понравились – хорошие люди делают хорошие вещи. И они уж от нас не отставали до ночи. Вместе с нами поехали к художнику Глазунову (помнишь, ты ходила на его выставку[1008]) – очень интересен, красив, между прочим, очень. Мне работа его не нравится, Сёме же он понравился больше, чем скульпторы.
Потом со скульпторами мы обедали в ресторане, потом с ними же отправились в Кунцево на катере, вернулись уж ночью. Поэты читали стихи, скульпторы показывали свои работы, художники – свои. День был хороший, приятный очень. Помнишь, ездили мы с тобой в Кунцево, милиционер кричал в рупор: «Эй, купающие на пляжу!» Но мы вчера ходили далеко от пристани, там оказались красивые места…
Прервал на несколько минут письмо: пришел Райский. Все хорошо, и давление 140 на 80. Он ушел довольный, и я не был огорчен.
В моих литературных делах нет ничего нового, и значит, ничего хорошего. Хорошо лишь то, что этот угол действительно тот, где я есть я, и его уж я не уступлю, как зеленую комнату, никому, ни государству, ни близким людям. Да, собственно, никто не претендует всерьез на жизнь в этом углу, так что и говорить особо нечего на эту тему.
Катюша, я очень рад, что погода хороша, что ты можешь отдохнуть получше, гулять, дышать свежим воздухом.
Когда собираешься в Москву, напиши мне. Почему ни разу не написала мне, как чувствуешь себя, болит ли голова у тебя, принимаешь ли лекарство или обходишься без него.
В Москве чудные солнечные дни, и ночи тоже напоминают ленинградские – светает рано. Правда, солнца даже много слишком, вчера было душно в городе, а за городом, на реке, очень хорошо. Один из скульпторов, Володя, купался, говорит, вода теплая – но мы убоялись, не полезли.
Катюша, целую тебя крепко.
Твой Вася.
9 июня. Застанет ли тебя это письмо? Обязательно сообщи, когда едешь.
3 сентября [1959, Москва]
3 сент.
Дорогая Катюша, лишь в среду получил твое письмо, тотчас отвечаю на него. Телеграмма пришла в понедельник, и я из нее узнал о тяжелой болезни Екатерины Ивановны. Передай ей, пожалуйста, мое пожелание выздороветь, привет мой.
Погода наша тоже испортилась, холод, сыро. Должно быть, поэтому я и поехал к Сёме на дачу, провел у него там два дня.
У Сёмы новости невеселые. Он был в «Нов〈ом〉 мире» у Твардовского, прочел ему новый цикл стихов, т. е. не новый, а те, что подготовил для печати. Твардовский их прочел при нем и все 6 стихотворений зарезал. Разговаривал, правда, с ним вежливо, даже уважительно. Но, конечно, от этого Сёме не легче.
С Катей почти не вижусь, собираюсь в субботу пойти к ним в гости. Они жалуются, что шумят очень дети, не дают спать.
Ехал вместе с Никитой в троллейбусе, он мне рассказал о своих делах, о том, что дорабатывает диссертацию[1009]. Выглядит он, мне кажется, не очень хорошо, мало загорел, худой.
Катюша, когда думаешь в Москву ехать, напиши мне, пожалуйста, обо всех своих новостях и перспективах.
Ты спрашиваешь обо мне. У меня тут была очередная и весьма острая порция неприятностей, возникшая в связи с печатанием «За правое дело». Задержали на время, вот теперь жду, как будет. Был сильный трезвон. Как, вероятно, ты догадываешься, дела мои от этого не поправились, богаче я от этого не стал, не стану[1010].
Катенька, как себя чувствуешь? Болит ли голова? Принимаешь ли лекарство? Ведь у Екатерины Ивановны бывает врач, хороший врач. Очень прошу, пусть посмотрит тебя, обещай мне сделать это. И прошу тебя, не переутомляйся, спи побольше. Больные не должны по ночам играть в «Камбалу»[1011]. Больные должны ночью спать.
Катюша, с нетерпением жду твоего письма.
Целую тебя крепко,
Вася.
На улице холод, осень, а мне все вспоминается жаркий, летний, зеленый день.
Ты спрашиваешь о Катиной прописке – я ничего не предпринимал.
7 сентября [1959, Москва]
Дорогая Катюша, получил твое письмо. Прости, моя родная, что доставил тебе тревогу, но не моя вина, что не смог пойти на почту, так все сложилось, что не мог. Расскажу, когда увидимся. Я писал тебе – письмо мое ты получила, наверное. Получил сразу два твоих письма и телеграмму. Ты пишешь – «может быть, хочешь на меня злиться?». Ты ведь знаешь, что злюсь я на тебя минутами, а чтобы не писать и мучить, надо злиться долго. А долго злиться на тебя я не умею. Скажи, Катенька, как твои планы? Пиши мне, милая. Когда соберешься ехать, напиши, и я тогда телеграммой сообщу тебе о встрече нашей.
Чувствую, что скоро приедешь – раз стала тяготиться в Комарово.
У меня ничего хорошего нет. Есть плохие новости, но они уж так привычны мне, что я их воспринимаю не как новости, а как законную и естественную часть своей жизни.
По-прежнему давит меня затяжка с издательскими делами.
С Катей отношения напряженные, она очень чувствительна и требовательна до истеричности, но считает себя целиком свободной от любых душевных обязательств. Перессорилась со всеми родными. Все это запутано, тяжело мне и раздражает меня. Расклеиваются совсем ее отношения с Кларой.
Все меньше мне нравится Саша – может быть, оттого, что я тяжелый человек, а может быть, оттого, что человек. Он весь сделан из темного войлока. А люди не должны быть из войлока.
Был вчера у папы на могиле, посадил астры. Лежат там веточки рябины, которые положил в годовщину его смерти.
Пишу тебе на Ломоносовском, комната полна солнца и пыли. Татары в сборе, но я их не видел, ушли куда-то. Слуцкий завтра выезжает, обменял комнату. Модный он человек по натуре. Сёма на даче еще. Наши отношения с ним запутались, но уж настолько, что писать об этом не стоит, расскажу при встрече.
Работать продолжаю, но видит ли бог мою работу. Хоть бы он глянул на нее, не надеюсь я на людские глаза. Не надеюсь, прижато, зажат я уж очень[1012].
Цветы на окне растут хорошо, бегония выпустила два красных цветочка на длинной ножке. Вот здесь, в этой пыльной, проклопленной комнате, мне на душе спокойней. Поглядываю в окошко, не идешь ли ты? Кто-то позвонил, подумал, – Катюша, Слуцкий? Но оказалось, «Пеликс»[1013] – глянули на меня его воровские глаза.
Пиши, моя родная, целую тебя крепко.
Вася.
7 сентября
3 октября [1959, Москва]
Милая моя Катюша, вот я сижу в зеленой комнате накануне отъезда и пишу тебе.
Все эти дни неотступно думаю о тебе, сердце мое полно любви и нежности к тебе, но почему любовь наша всегда связана с такой болью, почему так сложно и трудно все, что должно быть просто и ясно.
После нашей прогулки под дождем я немного простудился, схватила меня астма, но ненадолго. Сегодня уж здоров.
Квартирные дела оставляю в неполной ясности. Союз предпринял шаги и в отношении Кати и разговоров с соседкой.
Только что говорил с Галиной Дм〈итриевной〉, она от всего отрекается, божится, что говорила об этой комнате и писала о ней, лишь имея в виду то время, когда будет построен дом.
От разговора у меня отвратное впечатление осталось, и я уж жалею, что затеял его, хотя был беспредельно тактичен и спокоен, не сказал ни одного раздраженного слова. Но, может быть, от этого и противно, надо было сказать не одно раздраженное слово.
С Катиным вступлением в жил〈ищный〉 кооператив дело трещит, их всех (библиотечных) не утвердили.
Забил я себе голову всей этой житейской суетой, нервничаю.
Нет в моей душе покоя, издергался, а впереди, совсем уж рядом, большие и жестокие испытания, которые связаны с главной моей работой в жизни. Кто поможет, на кого опереться, как писал Гоголь: «…все чужие, враждебные лица»[1014]. К ним и пойду.
Милая моя, ласковая, терпеливая и жестокая, хорошая Катенька.
Говорил с Кларой по телефону сегодня, она мне будет писать, договорились, что будет передавать твои приветы, буду хоть в двух-трех словах узнавать от нее, здорова ли ты. Потому звони ей.
Милая, хорошая моя. Ты все хочешь понять все мучительные события своей жизни в последние годы. Подумай, Катенька, напряженно и серьезно, о наших с тобой отношениях. Пойми, моя хорошая, что только в серьезности, в глубине этих отношений и рождается понимание всего, что было. Постарайся осознать это. А если нет серьезности, силы и глубины, то не будет понимания, и нет оправдания.
Милая моя, хорошая, я уезжаю с мыслью о тебе, буду жить этот месяц, думая о тебе, с мыслью о том, что увижу тебя, что будет для нас покой и свет.
Я тебя люблю, крепко тебя целую, моя родная.
Вася.
3 октября
[Начало октября 1959, Крымское Приморье]
Милая моя, Катюша, хорошая моя!
Получила ли письмо, посланное из Москвы перед отъездом?
Писал тебе, что Катины кооперативные дела лопнули, теперь уж окончательно[1015]. Мы с ней виделись за день до отъезда. У меня очень тяжелое впечатление от этой встречи, разговор у нас был тяжелый. Она очень равнодушна и неискренна стала. Вся душа ее в Саше и как-то не по-хорошему, по-бабьи слишком.
Приехал вчера утром, тут все по-старому, не изменилось. И так же неизменно все душевное смятенье, горе мое прошлогоднее[1016].
Ты знаешь, странно писать во время крымской поездки о том, как люблю тебя, и о том, что неотступно думаю о тебе. Но в этом нет ничего странного, и причина та, что это правда. Вот пишу тебе и думаю, – ведь это такое счастье писать тебе, думать о том, что увижу тебя, верить в то, что дает мне силу.
Погода очень жесткая, всю дорогу до самого Крыма был снег. Но здесь получше, – ясно, не так холодно. Вода холодная – 7–10°.
Вчера с места в карьер начал работать, хочу за этот крымский октябрь выправить всю третью часть, привезти ее готовой в Москву. Она самая тяжелая. Вот ты ее увидишь.
Прихватила меня тут астма, сразу же после приезда, примерно так же, как весной в Ялте, но не с такой силой. Надеюсь, что через денек приспособлюсь, пройдет.
Катюшенька, хорошая моя, думаю, думаю о тебе. Буду ждать хоть «косвенного» привета, хоть бы знать, что ты здорова.
Катюшенька, прочел в поезде книгу для юношества «Март» – Юрия Давыдова[1017]. О народовольцах. Купи ее, прочти. Хорошая книга, хотя и не так уж силен писатель. А есть в ней что-то очень хорошее, я под сильным ее впечатлением.
Милая моя, помни, что я всегда чувствую, что чувствуешь ты, всегда, мне кажется, связан тесно, прочно с твоими мыслями, с твоей болью, расстояние не порывает этой связи. И именно поэтому мне хочется преодолеть это расстояние сегодня.
Целую тебя, моя хорошая, любимая, крепко.
Вася.
Письма отсюда идут долго, приходят иногда на четвертый-пятый день. Буду писать тебе. Еще раз, любимая моя, целую тебя. Как хочется мне знать о тебе. Так странно писать, зная, что не получу ответа на свои вопросы. Но мне кажется, что я раскрываю твое письмо и вижу знакомые буковки.
Будь здорова, моя родная, не болей, береги себя.
9 октября [1959, Крымское Приморье]
Дорогая моя, милая Катюша, пишу тебе третье письмо. Получила ли два моих предыдущих?
Все думаю о тебе, моя хорошая, днем и ночью думаю. Тоскую по тебе, хочу видеть тебя.
Погода мягкая, теплая, но очень пасмурно. Сижу в комнате два дня, болит нога. Помнишь, ты заметила, что я как-то не так хожу, как обычно, и несколько раз меня спрашивала, не болит ли нога? Но сегодня лучше гораздо – намазал на ночь ее йодом. Думаю походить немного. Астма чуть-чуть тревожит, гораздо меньше, чем весной. Раза два принимал эфедрин, а вчера и сегодня обхожусь.
Очень много работаю, с утра до ночи. Никогда так много не работал. Какая-то тревога меня охватила, хочу обязательно кончить третью часть, привезти ее в основном готовой. Работа эта напряженная, но совсем другая, чем та, что была в предыдущие года, сокращаю, правлю, кое-что дописываю.
Милая моя, хорошая, не знаю, нужно ли тебе это в эти дни, но знай, что я все эти дни думаю, думаю о тебе, всё возле тебя, знай хоть об этом. Думаю и о том, что было, думаю и о том, что впереди.
Здорова ли ты, как чувствуешь себя, болит ли голова, принимаешь ли лекарство? Что у тебя дома, теперь Лида уже вернулась, как отношения? Задаю тебе вопросы и задал бы еще десятки вопросов. Вот еще вопрос – узнала ли ты о Саше у Коли Т-го?
Сегодня утром передали по радио, что в Москве 2° мороза было, снег. Очень ясно себе представил московское утро, двор, деревья, опавшие мокрые листья.
Все московские тревоги не отошли, сидят во мне, будоражат. Вспоминаю твои руки, пальцы, ногти маленькие. Вспоминаю, как мы встречаемся, – в пальто ли ты теперь ходишь, в желтом жакетике?
Помни, Катюша, что я с тобой, думаю, думаю о тебе.
Целую тебя крепко, моя милая, хорошая. Вася.
Буду писать тебе.
9. X
[Октябрь 1959, Крымское Приморье]
Милая Катюша, получаешь ли ты мои письма? Я ведь ничего не знаю о тебе, как здоровье твое, как живешь ты, что у тебя дома?
Я по-прежнему работаю очень много, с утра до вечера. Погода была все эти дни очень плохая, дождь, ледяной ветер, сидел, не выходя из комнаты. Лишь изредка, на полчаса-час, проглядывает солнце, но оно какое-то зимнее.
Катенька, все я думаю о тебе, знаешь ли, чувствуешь это. Я не пишу тебе, но ты знаешь эти мысли. Пусть они будут с тобой.
Дорогая, хорошая, моя дорогая, моя хорошая.
Чувствую я себя в общем сносно – дыхание тяжелое, но не очень. Нога перестала болеть, но ходить не приходится в последние дни из-за погоды. Работаю с какой-то лихорадкой, никогда у меня не было такой лихорадки в работе, даже когда на фронте был и телеграф из Москвы требовал: скорей, скорей! Почему это пришло ко мне, сам не знаю. Может быть, от внутреннего ощущения, что вот-вот и закончу и сама работа того требует, рвется к концу.
А ведь дальше некуда будет спешить, телеграф не будет звать – скорей, скорей, и я отлично понимаю это, отдаю себе полный отчет.
Но ведь то, что я сейчас делаю, могу сделать я один, а там уж все будет делаться без меня, моя роль перестанет значить.
Вот, может быть, и поэтому спешу, чтобы сделать то, что должен сделать. Думаю, что если не сбавлю темпа, то к концу месяца справлюсь, поставлю точку.
Катюшенька, милая, хорошая, из Москвы еще не имел ни одного письма. Ничего не знаю, что и как там.
Тоскую по тебе все время, волнуюсь за тебя, мысли жгут, хочу тебя видеть, вспоминаю сотни, тысячи милых мелочей, а о главном не вспоминаю, ведь главное всегда со мной, во мне, не уходит. А о том, что не уходит, не вспоминаешь, а постоянно думаешь, постоянно чувствуешь.
Катюшенька, здорова ли ты, как твоя голова, болит ли по утрам? Как с Наташей, Лидой? Не простуживайся, моя дорогая, ведь в Москве в это время столько подлых гриппов.
Читаю я мало, может быть, оттого, что устаю, то ли книги какие-то неинтересные.
Целую тебя, моя родная, целую много раз, целую твои глаза, твои руки.
Твой Вася.
20 октября [1959, Крымское Приморье]
Дорогая Катюша, получаешь ли письма мои? Тревожусь я все время, здорова ли ты? Все ли здоровы у тебя?
У меня было какое-то суеверное чувство – в прошлом году, живя в Крымском Приморье, о стольких несчастьях и горьких потерях узнал. Вот вчера пришло первое письмо из Москвы от Феди – и едва открыл его, прочел: скоропостижно умер Субоцкий[1018]. Двадцать лет мы с ним были дружны. Вот и не обмануло суеверное чувство.
Я продолжаю много работать. Закончу здесь.
Погода в последние три-четыре дня резко улучшилась. Безоблачное небо, солнце греет, ветра нет. Я набрался храбрости, полез в воду – вода ледяная – 10°. Но ощущение приятное – не в воде, а после, когда вылез на берег.
Чувствую себя средне, подуривает сердце, может быть, оттого, что давление изменилось.
Вчера пошел гулять не к морю, а в горы. Ходить тяжело, но до чего прекрасно все, когда сидишь на высокой, пустынной горе, – море вдали, кусты шиповника, поздние цветы, шум ветра в сухой траве.
Боже, как хочется знать хоть что-нибудь о тебе. Катюшенька, милая моя, как ты там, что ты?
Говорил уже с санаторным эвакуатором об обратной дороге.
Говорит, что перед праздником большой разъезд, трудно достать билеты дикарям, обещал узнать; возможно, что удастся до праздника достать. Я напишу, когда все определится. Несколько дней назад неожиданно на берегу встретился приехавший с супругой из Коктебеля на экскурсию Твардовский. У него огромный синяк под глазом, скула залеплена пластырем. Я не подошел, повернулся и пошел в обратную сторону. Странно это, ведь были так дружны, и такое серьезное было общее дело, и не менее, а, может быть, более серьезное могло быть. Но вот так сложилось, встретились на берегу, и молча повернулся, ушел. И, знаешь, не ругайся, так оно должно было быть, и так оно и было, и иначе не могло быть. Это не дурной характер. Не из-за гусака поссорились Иван Иванович и Иван Никифорович.
Все думаю о судьбе своей работы, вот и вчера на горе думал о ней. Но не только о ней думал, сидя на горе. Думал о тебе. Казалось, вот ты рядом и видишь то, что вижу я, и слышишь вместе со мной тревожный крик птиц, готовящихся к перелету, и тихий звон высоких сухих стеблей. Как странно передается звук в горах – на дальнем склоне паслось стадо – так далеко, что коровы казались муравьями, а пастух был с просяное зерно. Но когда пастух покрикивал на коров, голос слышался ясно, совсем рядом. И ты его слышала вместе со мной.
Катюшенька, милая моя, любимая, хорошая моя, целую тебя крепко. Вася.
Будь здорова, не болей, прошу тебя, Катенька.
20. X
[Конец октября 1959, Крымское Приморье]
Здравствуй, Катюша, милая моя! Получаешь ли мои письма, родная моя? Так странно писать, не получая ответа. Словно глухой, который поет в дуэте. Может быть, не то, может быть, не так, – не слышу твоего голоса, моя родная, не знаю, что ты, не знаю, как ты, здорова, думаешь ли обо мне, вспоминаешь ли?
Ругаешь ли меня, помнишь, ты говорила, что ругаешь меня особенно крепко в метро? Часто ли ты ездишь, Катюшок, в метро сейчас? Милая моя, хорошая, а я все думаю о тебе, скучаю, хочу тебя видеть.
Погода очень холодная, часто почти на 0°, и солнце какое-то не крымское, а московское, зимнее – светит, но не греет. А главный враг – ветер, ледяной совершенно и очень сильный. Когда нет ветра, все же хорошо – и море, и горы в красном кустарнике, и красный шиповник на каменистом, глинистом берегу, и печальный крик чаек, и бакланы, ловящие рыбу в пустынных бухтах.
Катюшенька, продолжаю так же усиленно работать. Теперь уж вижу, что успею закончить до отъезда. Так это хорошо и так печально. Задумываюсь, как же я расстанусь с людьми, с которыми был связан каждый день в течение почти шестнадцати лет. Как печальна и неясна их судьба, и как печальна и неясна судьба моей работы.
Вот прочел вчера вечером слова индийского мудреца: «Выполняй предназначенную тебе работу, но не пользуйся ее плодами – работай, – не имея желания вознаградить себя, работай!»[1019]
Может быть, я не хотел и не хочу, но по этому правилу работал и я. Но ведь не для себя работает человек, и ведь только одного я хотел и хочу, чтобы работа эта была не для меня.
Но ведь жизнь идет, посмотрим, ничего я еще не знаю, как сложится.
То, что зависит от меня, я сделаю, да вот уже почти сделал, а то, что не зависит от меня, сделается. Что может сделать человек в том, что не зависит от него?[1020]
Катюшенька, хорошая и милая моя, как же ты живешь, здорова ли ты? Я до сих пор из Москвы не получил ни слова ни от кого, но это естественно, пока не волнуюсь, – письма идут очень долго, иногда на пятый день приходят.
Позавчера был очень холодный день и особенно свирепый ветер, и сотни ласточек бились в окна, залетали в форточки, не боясь людей, сидели, прижимались друг к другу. Видимо, еще не пришло время их перелета, а холод такой для них невыносим. А вчера немного потеплело, и они снова летают, ловят мошкару, замерзших все же не было.
Вчера прошел 18 километров пешком, шел один по тропинке и на протяжении всей дороги встретил лишь одного человека – пастушку. Она шла, искала коров своих, а за ней неотступно шли две овцы. Она мне жаловалась на них – куда она идет, туда и эти две овцы, не отходят от нее, даже привязывать их приходится. А овцы, пока она мне жаловалась на них, стояли рядом и тыкались в нее мордами.
Когда-то Леонид Андреев сказал своей матери, что писателю писать письма – все равно что почтальону гулять после работы, но, видимо, это не всегда так. Я бы тебе писал да писал, да, собственно, пишу да пишу – вот только получаешь ли ты мои письма?
Милая моя, родная, хорошая моя, все хочется спрашивать, задавать бесконечные вопросы, и насильно сдерживаю себя, зачем заполнять письмо вопросами, на которые нет ответного письма. Но ты ведь знаешь, Катенька, все эти вопросы, ты и отвечаешь на них, и я как-то шестым чувством получаю твои ответы, и они нужны мне, доходят до меня.
Целую тебя, моя милая, хорошая, крепко, будь здорова.
Вася.
24 октября [1959, Крымское Приморье]
Катюшенька, милая моя, хорошая, пишу несколько слов, спешу на почту.
Вот и прошли хорошие, солнечные дни, и снова холод, воет ветер, дождь идет.
Стосковался я очень по тебе, думаю о тебе день и ночь. Здорова ли ты?
А я чего-то простудился, два дня не выходил из дому, сегодня выйду.
Ничего о тебе, родная, не знаю. Как ты? Получил от Кати письмо, милое, но не вычитал о тебе ничего из него. Видимо, вы не разговаривали это время. Клара не пишет, а она мне обещала написать о тебе – хотя бы здорова ли ты. Меня это отсутствие писем от нее очень волнует, все думаю, не случилось ли с тобой чего-нибудь?
По-видимому, приеду в Москву на праздник, через день-два вылепится точно, на когда эвакуатор сумею заказать.
Напишу, когда узнаю. Хочу тебя видеть, родная моя, знать о тебе.
Целую тебя крепко, моя любимая, моя хорошая.
Вася.
24. X
28 октября [1959, Крымское Приморье]
Дорогая моя, хорошая Катенька.
Снова и снова спрашиваю себя, тебя, как ты живешь, здорова ли ты, получаешь ли мои письма, и снова, снова ни ты, ни я не отвечаем на эти вопросы. Меня очень волнует, что Клара мне не ответила на письмо, ведь только от нее я мог узнать хоть слово, два о тебе.
Мне последние дни все кажется, что произошли какие-то неизвестные мне события и что письма мои лежат на почте, а я их все пишу и пишу. Катюшенька, 4-го выезжаю. Давай встретимся с тобой 9-го, буду считать дни до этого часа – в половине шестого в Марьиной.
Мои труды здесь закончены, успел все, но, видимо, переутомился, пережал. Очень много хочется сказать тебе о своих мыслях и чувствах, связанных с окончанием работы. Но я уж скажу тебе обо всем этом при встрече. Очень трудно, я даже не представлял себе этого, писать письма и не получать ответов, переписка – совсем иное. А я их много написал уже! Катюшенька моя.
Сегодня снова хорошая, теплая погода. Как только теплеет, сразу же из земли появляются жуки, божьи коровки, кузнечики, ящерицы, летают бабочки. Они словно из бомбоубежища высыпают на улицу. И как только ударит холод, задует ледяной ветер – все мертво, голо, жизнь прячется, уходит.
Катюшенька, родная моя, я хочу всей душой надеяться, что ты здорова, что все в доме у тебя благополучно и что мы с тобой встретимся в день и час, которых жду с волнением и нетерпением.
Целую тебя, моя родная, много раз, целую крепко.
Вася.
28. X
Больше до отъезда писать не буду, целую тебя еще раз, моя милая, любимая.
30 ноября 1959, [Москва]
Дорогая Катюша, получил оба письма твои[1021].
Меня взволновал и огорчил твой внезапный отъезд. Обсудим его, когда вернешься. Я уж не сержусь, Катюшенька.
Пишу тебе ночью, сидя в зеленой комнате. Проводил недавно гостя – Сёму. Приехал он рано, сидели долго, – ужинали, пили коньяк, а затем занялись чтением многочасовым[1022]. Уморил я его. Впрочем, не стоит шутить – вечер был серьезный. Ох и дела ведь серьезны, – работа подошла к концу.
Катюшенька, милая моя, не переутомляйся, береги себя, не ложись поздно спать, тебе это вредно очень. Милая моя, хорошая, не мучь себя, не взвинчивай, не «накручивай». Не трать так безрассудно все свои душевные силы, не так уж велик их запас. А силы твои нужны и тебе, и другим – правда, Катенька, нужны! Ты приводишь мои слова и вокруг них «накручиваешь» нервы свои. Право же, родная моя, не то совсем я хотел сказать тебе, только самое хорошее. А вероятно, сказал неловко, и ты их повернула по-плохому. Милая моя, не волнуйся, не тревожься. Ты спрашиваешь о приезде – господи, конечно, чем быстрей, тем лучше. Даже когда не вижу, а от мысли, что мы близко, и то лучше. А 12-е[1023] – бог с ним. Вот как справишься с делами, ты пишешь выехать 8-го, ну вот. Ты мне напиши заранее, когда приедешь. И конечно, до 12-го.
И пиши мне почаще, ведь я месяц тебе писал без ответов, и так мне теперь радостно было получить эти 2 письма.
А печальные новости все продолжаются. Вот Эрьзя[1024] умер – ты, вероятно, уже знаешь об этом. Жаль мне его очень. А жизнь идет – есть такой роман у Гамсуна[1025].
Видишь, Катюша, хотел на тебя сердиться за твой неожиданный отъезд, а пишу письмо не сердитое. И даже не могу позлорадствовать, что начал снова курить – все же не курю я.
Катюшенька, жду твоих писем, жду тебя. Целую тебя крепко, моя хорошая.
Вася.
30 ноября 59 г.