5 мая [1962, Москва]
Милая Люся, как ты доехала, как устроилась, какой погодой встретил тебя Коктебель, как здоровье твое? На все эти вопросы, пока письмо твое не придет, ответа нет.
Говорил с Женей по телефону, она себя чувствовала лучше, температура упала еще на 2–3 десятых, болей нет, но опухоль растет, и это, естественно, Женю очень тревожит, да и не только ее, видимо, врачи не хотят подробно объяснять ей свои предположения.
В день твоего отъезда она к врачам не попала, приема не было, – очевидно, в начале недели ее посмотрят.
Позвонил Марусе, она плачет, расстроена. Но есть и добрая новость – Ника уже позвонила с дороги по телефону – они в Чите уже – будут в Москве в среду. Конечно, Женя, узнав об этом, очень обрадовалась.
Говорил по телефону с Феней – она потрясена неудачей инсценировки Ваниного рассказа «Под чистыми звездами» – слышала по радио. Объявили – автор инсценировки Терентьева-Катаева[940].
Феня говорит, что это был ярмарочный балаган – с рязанскими частушками, пляской, очень пошлый. Ей позвонила Катя Строгова, сказала, что плакала час после того, как слушала эту инсценировку. Да уж, удружила Маша Ивану Ивановичу…
Молодое поколение здорово, все благополучно. Созвонился с Ефимом – завтра придет, выпьем традиционные стопки, о закуске Наташа позаботится.
Все передают тебе приветы, спрашивают, как в поезде устроилась. Интересно, как малыш – очень досаждал?
Вчера пришла верстка рассказа[941], так странно и приятно было видеть этот рассказ, набранный типографским шрифтом. Я сказал Анне Самойловне[942], что у меня такое чувство, как у Робинзона, который ступил на асфальт.
Армяне молчат[943]. Сегодня позвонил Александр Григорьевич – говорит, что Паустовскому снова стало хуже, вроде вновь произошел инфаркт. Жалко мне его, хотелось, чтобы поправился.
Звонила Марьям, просила тебе передать привет. Она в восторге от своей поездки в Вильнюс.
Люсенька, пиши мне, как здоровье, какая была первая встреча с морем, с Лисьей бухтой, с Пещерными? Были ли штормы весной? Не переутомляйся.
Целую тебя, Вася.
5 мая
Погода после твоего отъезда сильно ухудшилась – холод, ветер, дождь. Неужели и до Крыма добралось похолодание?
10 мая 1962, [Москва]
Милая Люся, получил твое письмо. Рад, что доехала хорошо, что встретили тебя приветливо и что погода солнечная. Может быть, морское волнение чего-нибудь и подбросит на берег сердолико-агатового?
Был я у Жени, выглядит она так же, как в прошлый раз, – температура держится, но не выше 38°. Ее смотрел профессор Фриновский[944], предполагает, что опухоль эта – гематома, возможно из мочеточника, поврежденного при операции либо при облучении. Ее направили к урологу, а потом снова пойдет в клинику показаться Фриновскому.
Вчера приехала Вероника с семейством, сразу же после приезда все семейство побывало у Жени.
Оказывается, что Витя снова абонировался в Китай на 2 года, но пока будет в отпуску и поедет сперва с Сашей; а Ника с Катей останутся на время в Москве, может быть, и перезимуют.
Федя вчера позвонил Нике по телефону, поздравил с приездом.
У меня новостей нет – сдал рассказ «Лось» в журнал «Москва»[945]. Но не рассчитываю на то, что напечатают. Из «Нов〈ого〉 мира» пока ничего ни плохого, ни хорошего не приходит.
Вчера был День Победы – сидел весь вечер дома, никто из фронтовых друзей не позвонил, стало мне грустно. Ну да ничего, и в прошлому году, и в позапрошлом тоже не звонили мне фронтовые друзья.
Катя еще на дачу не выехала, хочет перед отъездом зайти проститься. Узнала, что в «Нов〈ом〉 мире» идет мой рассказ, и была ко мне в претензии, почему я ей не сказал об этом, и она была поставлена в неловкое положение: люди, рассказавшие ей об этом, удивились, что дочь не знает о событиях в жизни отца.
Вот видишь – оказывается, я виноват, невнимателен к ее интересу.
Сёма сегодня прилетает.
Жду письма. Напиши, как чувствуешь себя. Не переутомляйся!
Целую тебя,
Вася.
10 мая 62 г.
Получила ли первое мое письмо?
14–15 мая [1962, Москва]
14 мая
Милая Люся, получил твое второе письмо. Приятно было узнать, что в первый поход нашла сердолик. Нельзя ли у зловредного пастуха купить хороший камень? Ты на него не сердись, всех камней он не соберет. И на твою долю оставит.
Был у Маруси, видел все семейство, все милы. Мне была подарена раковина и кокосовый орех, а остальные ракушки и коралл идут малой скоростью. Я пока подарков не взял, как-то неудобно было хватать их сразу.
Ника похорошела, Витя не похорошел. Представь, что маленькая Катя мало очень изменилась, а я думал, что вытянется, вырастет. Рассказывали интересно о своей жизни.
С Женей говорил вчера по телефону, температура ниже стала – 37,4°. Но чувствует себя слабой. Завтра идет к урологу. Ника с ней пойдет.
Приходила ко мне Катя перед дачей прощаться. У нее неприятность – она переводила книгу Стейнбека, а потом оказалось, что книга эта переведена известной переводчицей Гуровой и уже принята к печати[946]. Весь Катин труд пропал зря. К концу месяца мама к ней на дачу приедет.
Сёма после своей поездки располнел, обрюзг, начал курить. Много рассказывает о своих впечатлениях от поездки. Нина на днях была у онколога, у нее благополучно. Яша в письмах жалуется, трудно ему служится.
Сегодня я иду к Мариам Наумовне. Армянский очерк[947] мой перепечатан уже, возьму его. Звонила Анна Самойловна, пока ничего нового нет с прохождением рассказа. А рассказ-то! Четыре неполных странички. Господи боже мой, и смех и грех.
Спасибо за красные листочки, я не понял – цветок это или листья. Но красивые очень.
Федя с семейством здоровы и благополучны. Леночка мила, но бывает капризна. Маруся о ней говорит без всякого энтузиазма.
15 мая. Был у Мариам. Была у нее и Феня. Угощали меня зелеными огурцами и редиской. Чувствовалось, что Мариам все раздражалась на Феню. Сегодня начну читать и править свое армянское сочинение. Кучу опечаток сделала машинистка.
Лена сама прочла твое письмо, прочла довольно бойко. Собирается тебе писать и рисовать картину.
Пришло приглашение на Ванин вечер[948] – грустно смотреть на его грустное молодое лицо. Он словно чувствует свою судьбу. Я на вечер не пойду, но узнаю, как прошел он, и напишу тебе.
Пиши мне, как устроилась, не езди слишком часто в Лисью.
Целую тебя, Вася.
Погода в Москве хмурая, дождливая.
18 мая 1962, [Москва]
Милая Люся, получил твое письмо, где пишешь, что нашла «люкс» – агат с сердоликом. Это очень хорошо и приятно, но плохо то, что одновременно ты промокла, простудилась и ушибла руку. Надеюсь, что все эти неприятности и невзгоды прошли, а агат с сердоликом остался. Только прошу тебя, не перетруждай себя слишком частыми поездками!
Вчера был вечер памяти Катаева. Рассказывали мне о нем Маша и Феня. Прошел вечер хорошо, но, как кажется мне, мог быть лучше. Зал был почти полон, выступления были сердечными. Выступала Чертова[949], Атаров, Ник〈олай〉 Чуковский, Строгова. Заключительное слово сказала Маша. Во втором отделении читались произведения Ивана Ивановича. Среди чтецов был Юра[950]. Феня говорит, что читал он неважно, без простоты, по-актерски.
Нехорошо было, что Строгова нарочно обругала радиоинсценировку Ваниного рассказа, сказала, что она искажает рассказ. А ведь инсценировку делала Маша. И вот в заключительном слове Маша стала спорить с Катей Строговой, говорить, что радиоинсценировка была хорошей. Конечно, такого рода публичный спор был более чем неуместен на вечере памяти писателя.
Но в общем, по словам Фени, Маша говорила хорошо. Она говорила и о друзьях Вани – Зарудине, Губере, Лежневе.
У меня редакционных новостей нет пока. Занят правкой армянского своего очерка – это большая работа, в нем оказалось 125 страниц.
Говорил с Женей. У нее все по-прежнему. Смотрел ее уролог, сказал, что со стороны почек и мочевого пузыря у нее все в порядке. Температура продолжает держаться, РОЭ[951] не падает тоже. Конечно, Вероника много помогает Жене, часто бывает у нее, сопровождает ее в поликлинику и больницу. Сейчас Жене рекомендовала Марья Михайловна (та, что облучала ее) показаться профессору Леонову – это крупнейший специалист-онколог. Попасть к нему очень трудно, Женя готовится поехать записываться, там очередь большая.
Дома все здоровы. Леночка мила, разлюбила ходить в детский сад, просит, чтобы дома оставляли ее. Это, вероятно, и с погодой связано – уж очень она отвратная, дождливая, холодная, сырая.
Кугель уехал на 4 дня в Тамбов, но в воскресенье с утра уже будет в Москве, так что наша обычная воскресная встреча состоится.
Сегодня ты начинаешь свою коктебельскую путевку.
Много ли народу, какую комнату тебе дали, как кормят в этом году?
Очень прошу тебя – не переутомляйся, не езди слишком часто в Лисью.
Судя по твоим письмам, у тебя есть 2 хороших камня, один из них даже «люкс». Чего ж теперь нужно? Можно после этого не ходить до изнеможения.
Ни пуха ни пера, пиши обо всех своих походах, пиши о здоровье.
Целую тебя,
Вася.
18. V.62.
Это письмо четвертое, получила ли 3 предыдущих?
21 мая 1962, [Москва]
Милая Люся, получил твое письмо, где пишешь о шумных спорах между Николаем и Павликом. Но теперь эти споры ты уже не слышишь – живешь в коктебельском доме.
У Жени нового хорошего нет ничего – чувствует себя плохо. Говорил с Марусей – они собираются на дачу, хотят, чтобы Женя жила с ними на даче, т. к. она будет нуждаться в уходе и помощи постоянной. Маруся теперь уже ясно понимает ее положение.
Федя с семейством благополучны, Леночка выглядит плохо. Писала тебе письмо. Вчера Ира с Федей принимали «большую» Ирину родню – четыре человека взрослых и двое детей. Я их не видел – гуляли с Кугелем.
Был у меня Веня – у него были волнения большие – у Маши был гнойный аппендицит, жизнь была в опасности, но теперь все в порядке, она после операции дома.
Вера две ночи подряд, рассказывает Веня, видела во сне Пуму. Вера спросила ее: «Где ты была?» – и Пума ответила человеческим ясным языком: «В Москве».
С Сёмой видимся часто, гуляем.
С рассказом все еще тянется, но пока осложнений никаких нет.
Я усиленно работаю над армянским очерком, дочитываю уже последние страницы.
Погода пошла на поправку, сегодня день совсем хороший, а вот предыдущие были прямо жуткие – лило день и ночь, да и холод был отчаянный.
Письма идут очень медленно, твои письма приходят на пятый-шестой день.
Прошла ли твоя простуда? Не езди в Лисью при плохом самочувствии.
Я рад твоим «каменным» успехам, интересно посмотреть на новые находки твои. Кто твои соседи по дому, есть ли приятные тебе люди? Хорошая ли у тебя комната?
Писала ли ты Елизавете Ивановне? Вот уж кто всей душой оценит твои «каменные» успехи.
Наверное, и в Коктебеле пошла на поправку погода, если так – то надо тебе опасаться теперь не холода, а солнца. Измеряла ли ты давление, сделай это обязательно.
Пиши! Целую тебя,
Вася.
21 мая 1962 г.
24 мая 1962, [Москва]
Милая Люся, два твоих письма пришли одновременно. Хорошо делаешь, что взяла короткую передышку. Меня насмешило твое описание: пять каменщиков на рассвете встретились на автобусной остановке, зло, хмуро поглядывают друг на друга.
Ты пишешь – «нашла сердолик с горным хрусталем». Я не понял – новая ли это находка, т. е. третий хороший камень, или это тот камень, о котором писала раньше, т. е. второй? Поясни мне, поскольку вопрос это нешуточный.
Теперь о Москве – Сёма на совещании переводчиков встретил Асмик, поздоровался с ней и не спросил о делах с переводом кочаровской книги. Когда я удивился, почему он не спросил, Сёма сказал мне: «Ты ведь меня не уполномачивал спрашивать ее о своих делах».
«Господи! – говорю я. – Ведь если я встречу товарища Яши, а ты не имеешь вестей, я ведь спрошу о Яше, а не буду ждать, пока ты меня уполномочишь спросить».
Словом, на вчерашнем заседании Сёма спросил Асмик о делах. По ее сведениям, все благополучно – выхода книги ждут в июле. Издательство решило печатать, не тревожа меня чтением верстки. Словом, она уверила Сёму, что все благополучно. Меня это, конечно, успокоило и порадовало.
Она сказала, что у Кочара очень тяжелый инфаркт, что жена его тоже лежит в больнице. Как странно – я был у них, семья была так благополучна – дача из розового туфа, персиковый сад, посадка роскошных роз, а через несколько месяцев и он, и она в больнице, тяжело больны…
В Федином семействе все здоровы, но Леночка очень плохо выглядит – желтая, худенькая.
Катин выезд на дачу задержался из-за болезни Алеши – ангина. Теперь он здоров, дня через 2–3 поедут, – она вчера звонила мне.
С печатанием «Лося» в журнале «Москва», видимо, заминка – вчера они мне звонили: «Рассказ нам нравится, хотим печатать, но дайте еще рассказ, чтобы не было так грустно, уж очень тяжелый „Лось“». Я обещал дать рассказ – дам «Осеннюю бурю»: посмотрим, может, и пройдут вместе[952].
Жене звонил по телефону – у нее все по-прежнему, хорошего нет. Если состояние ее не ухудшится, то к концу мая переберется на дачу. Твое письмо она получила.
Погода в Москве улучшилась, потеплело, даже жарко стало, но небо часто хмурится.
Жду письма, не переутомляй себя слишком частыми поездками в Лисью бухту.
Целую тебя, Вася.
24 мая 1962 г.
28 мая 1962, [Москва]
Милая Люся, получила ли письмо мое, где пишу, что одновременно в один день пришли два твоих письма?
Был у Жени, – состояние ее без изменения. Она и понимает его, и не понимает. Оживленно говорит о сборах на дачу – очевидно, в четверг переедет. Внешне она не изменилась. Болей нет, спит, ест хорошо, сама ездит по делам. На дачу поедет не поездом, а на легковой машине.
В Федином семействе все хорошо. Вот только волнение, что Лена играла с мальчиком Розы Замойской, который вскоре заболел свинкой, а ей предстоит выезд на дачу – Ира и Федя волнуются, не прихватила ли она свинки.
Семейство Липкиных переезжает на дачу сегодня. Сёма остается в Москве пока – у него дела.
Погода в Москве очень хорошая, жаркая. Не очень ли жарко в Коктебеле?
У меня в «Новом мире» как будто все хорошо – номер подписан к печати, выйдет в середине июня. Так что, видимо, мул Джу выйдет в свет.
С «Лосем» в «Москве» тянется, пока еще не решено. Но Анна Самойловна мне сказала, что, если «Москва» его не напечатает, они в «Новом мире» вновь поставят вопрос об его печатании.
Ефим здоров, вижусь с ним, как обычно, по воскресеньям. Его племяннику Ефиму сделали тяжелую операцию – удалили камень в почке (не сердолик!), величиной с куриное яйцо. Операция прошла удачно, он сейчас поправляется.
Какие у тебя новости – хочется знать, как чувствуешь себя, есть ли события на каменном фронте, какая погода у вас?
Берегись солнца, мне кажется, оно более вредно, чем холодный ветер и дождь.
Катя, очевидно, уже на даче – хотела позвонить перед отъездом, но не позвонила – не успела, очевидно, как говорится – руки не дошли.
Прочел Эренбурга в пятом номере «Нового мира» – где он пишет об Испании и 1937 годе[953]. Мне не понравилось, – этакий Вася Регинин[954], семидесятилетний мальчик в шелковой рубашечке, подпоясанный шнурком: все не серьезно, не глубоко, а на восьмом десятке пора и серьезным быть.
Жду письма твоего, избегай знойного солнца.
Целую тебя, Вася.
28 мая 1962 г.
31 мая 1962, [Москва]
Милая Люся, получил твое письмо, где пишешь о совершенном тобой обмене. Мне показалось, что ты слишком много отдала за этот понравившийся тебе камень. Шутка ли, два больших сердолика, один притом красный! Смотри, как бы это не был обмен, совершенный цыганом, – кусок золота с лошадиную голову на иголку. Впрочем, эти мои сомнения пустые, тебе-то видней.
Звонил Жене, она собирается на дачу – голос веселый, оживленный – это и приятно, и грустно. Самочувствие ее без перемен, температура не падает, чуть-чуть ниже 38°. Сегодня Вероника и Витя помогают ей в укладке вещей.
В Федином семействе все нормально, благополучно, Лена здорова, ее готовят к поездке в лагерь.
У меня изменений с печатанием рассказа пока нет – все идет хорошо.
Прислали чистую верстку книги, я ее прочел и сдал. Благодарен Ивановой, что удалось с ее помощью восстановить все пропуски, гораздо мне было приятней читать текст рассказов.
Сегодня говорил с Мариам по телефону, она просила передать тебе привет. Она собирается в двадцатых числах июня поехать читать на месяц лекции – очень волнуется, хорошо ли это у нее получится.
Я снова взялся за армянские записки, перед тем как сдать их в редакцию, хочу внимательно перечесть их.
Была у меня Зинченко, вся поглощена своими личными делами, подробно делилась со мной. Господи, только этим мне заниматься. Уж действительно, на чужом пиру похмелье. Но я ее слушал, как мог внимательно, чтобы не обидеть ее своим рассеянным видом. Кстати, сказала, что Маршак чувствует себя гораздо лучше, собирается на полгода в Крым.
Погода у нас со вчерашнего дня испортилась, но это и хорошо – стало прохладней, уж очень было жарко. Рад, что тебе пригодился мой «зонтичный» совет.
Звонила Фаня Борисовна, просила передать тебе привет, Сёма через день-два поедет на дачу, но будет каждый раз приезжать оттуда. Чувствует он себя неважно, все жалуется на сердце.
Пиши, пожалуйста. Может быть, море перед твоим отъездом расщедрится и даст тебе прощальный подарок? Хорошо бы! Хоть перед отъездом побывай у врача и обязательно измерь давление.
Целую тебя, Вася.
31 мая 1962 г.
4 июня 1962, [Москва]
Милая Люся, очевидно, в ближайшем письме ты сообщишь о том, что взяла уже билет, вагон номер…, поезд номер…
Пока твое письмо еще не пришло, – очевидно, придет сегодня или завтра.
Маруся со всем семейством и Женя перебрались на дачу. Я говорил с Колей по телефону: все при переезде было благополучно. Женя настроена спокойно, ровно, – она считает, что опухоль ее послеоперационная; в этом ее убедил также районный гинеколог. Конечно, так лучше, легче. Жаль, что погода резко изменилась, – едва они перебрались на дачу, как сильно похолодало, полили дожди.
Леночку уже собрали в дорогу, она очень бледная, ехать в лагерь в этом году ей не хочется. Говорит: «Я хочу в Крым или в Армению – там очень хорошо». Ира боится, как бы она не заболела, простудилась в канун отъезда.
Приходила Асмик, без звонка, меня не застала, говорила с Ирой и Федей, подтвердила, что с переводом все обстоит благополучно, выхода книги ждут чуть ли не в июле. Принесла она этот мешок дорожный, так что все в порядке.
У меня нового на редакционных фронтах нет, жду напечатания рассказа в «Новом мире».
Был у Мариам, просила тебе передать привет. Она собиралась в очередную поездку по древним церквям да по историческим местам.
Сёма на даче, через несколько дней приедет в Москву. У Нины пока все благополучно.
Кугель здоров, племянник его поправляется.
Получил милое письмо от Вени Лободы из Малоярославца – приглашает в гости; в Москве он теперь бывает редко – занят всякими хозяйственными и сельскохозяйственными делами.
На это письмо ты уже отвечать не будешь – оно придет, вероятно, перед самым твоим отъездом.
Не переутомляйся в последние дни, отдохни перед дорогой!
Целую тебя,
Вася.
4 июня 62 г.
5 июня [1962, Москва]
Милая Люся, получил твои два письма в один день.
Пишу тебе несколько слов, думаю, письмецо тебя еще застанет в Коктебеле.
И я уж не надеюсь на «люкс» – представляю себе этот унылый песок.
Федя сегодня вернулся из командировки, доволен поездкой.
Леночку уж подготовили к поездке в Малеевку[955].
Коля послезавтра улетает в Сочи. Лиза прислала ему интересное письмо.
Очень мне жалко, что у Мариам такая беда случилась. Передай ей мой привет. Но ведь все образуется – это скорее неприятность большая, чем беда. Ведь беду трудно поправить, а это исправимо.
Напиши, вернее, телеграфируй – если не написала – номер вагона, поезда.
Желаю тебе хорошей погоды в последние дни пребывания в Коктебеле и нежаркой дороги.
Целую тебя, Вася.
5 июня
Проверил облигации – результат такой же, как с коктебельскими камнями, – ни осколочка.
30 сентября [1962, Москва]
Милая Люся, пользуюсь оказией – летит в Коктебель Мариам – и пишу тебе несколько слов.
Сегодня в 8 ч. утра Коля увез вещи на дачу – решил в городе диван не оставлять.
Сразу стало просторно, увезено все, что ты наметила.
Представь, что Коля взял такси без рабочих – не знаю, что это: дурость или скупость? Если б не помощь Феди, он вдвоем с шофером не вытащил бы дивана и шкафа.
Не знаю, как он на даче справится без Феди, вдвоем с шофером. Стал бледен, руки дрожат – просто не пойму его, почему решил обойтись без рабочих.
Получено, он говорит, письмо от Вероники – доехала хорошо, погода чудная, встречали ее Витя и Саша на вокзале. Дети все время на воздухе. Но, говорит Коля, настроение у Ники невеселое.
У меня за эти дни событий не произошло, все тянется волынка с прохождением в журнале, но я привычный уже к этой долгой волоките[956].
Погода стала хуже, дождит.
Жду письма твоего – как ехала, каковы были соседи, какой погодой тебя встретил Коктебель? Есть ли знакомые, приятные тебе? Совершила ли первый рейс в направлении Лисьей – Пещерной?
Отдыхай, ты очень устала, поэтому не нажимай на поездки в Козы.
Целую тебя,
Вася.
30 сентября
4 октября 1962, [Москва]
Милая Люся, получил твое первое письмо. Рад, что добралась и устроилась благополучно.
Ты правильно решила не кидаться сразу в Лисью и отдохнуть несколько дней. Но думаю, что ты этого правильного решения придерживаться долго не будешь, а все же кинешся поглядеть, как и что в Лисьей, Пещерных, Козах.
У меня с «Армянскими записками» все тянется канитель, а тут еще Твардовский в очередном запое, в десятый номер они уже не попадают, переносятся на следующий: у редакции все новые и новые опасения и соображения.
Звонил Марусе. У нее голос действительно больной, очень жалуется на сердце. Получила от Ники второе письмо, – все хорошо, дети здоровы, Саша хорошо учится.
Коля мебель перевез благополучно, но диван не влез в комнату, пришлось оставить на балконе, – как бы не раскулачили его мальчишки зимой.
Книги Федя расфасовал – все они полезли в шкафы и на полки в передней.
Ждут Леночку, должна вот-вот приехать. Должно быть, хватили с ней лиха бабушка и дедушка.
Ира ищет стол, но пока не находит нужного, – у нее столь сложные требования к столу, что искать ей, видимо, придется долго.
В воскресенье собираемся с Ефимом в гости к Фене: она уж готовится, хочет угостить повкусней.
Да, хочу рассказать тебе смешной случай: лифтерша на Аэропортовской[957] говорит мне важно: «Вот несу ящик для цветов Толстому».
Я удивился – толстовских бородатых внуков я знаю, вроде они не живут здесь… И вдруг я понял: Толстой – это Иван Федорович Бельчиков. Ведь супруга его, Фарих, ныне стала Кутузова-Толстая[958]. Ну вот и наш Бельчиков стал Толстым. Так что и Сарра и Феня у нас тоже Толстые, вышли в графини.
Пиши, как чувствуешь себя, была ли в Приморье. Был ли штормик?
Передай привет Мариам.
Как устроилась она?
Целую тебя, Вася.
4 окт. 1962 г.
8 октября [1962, Москва]
Милая Люся, получил твое письмо. Огорчило меня, что плохо чувствуешь себя, что жара не дает дышать и что каменные походы не приносят плодов.
Сегодня мне снился сон, что по Лисьей бухте идешь ты, я и Сёмушкин[959] (!!).
У тебя ни одного камня, у меня тоже, а Сёмушкин каждые несколько минут радостно вскрикивает и показывает огромные, величиной с кулак, сердолики. Кстати, по поводу спора – окрашены ли сны, – могу сообщить, что эти найденные Сёмушкиным сердолики были ярко-красного цвета.
Приехала Леночка, посвежела, поправилась, мила. Мгновенно заметила все перемены с мебелью – очень восхищается диваном и креслами новыми, все время поглаживает лакированные ручки. Спросила: «А где наш шкаф?» Удивительная память у детей. В детсад пойдет через неделю.
Книги Федя все разместил, еще место осталось. Бедняга еще зуб вырвал.
Зинченко прислала мне копию своей статьи о рассказе «Дорога», – статью же направила в «Литературную газету», статья написана в восторженном тоне, и ее, конечно, не опубликуют.
Вчера были с Ефимом в гостях у Фени. Она нас очень хорошо принимала, богато угощала, радовалась нашему приходу. В благодарность за ее гостеприимство мы ее обыграли в 501 – в общей сложности на 2 рубля (новыми деньгами). Это событие всех огорчило: и выигравших и проигравшую. Да ничего, еще выиграет и Феня.
Вчера к вечеру похолодало, а то была совершенно летняя теплынь. Может быть, это похолодание дойдет до Коктебеля.
Во всяком случае, в жару не езди в Лисью!
Пиши. Целую тебя,
Вася.
8 октября
Привет Марьям.
[Октябрь 1962, Москва][960]
Милая Люся, пишу тебе четвертое письмо, а ты пишешь, что получила от меня только одно, то, что послал с Марьям.
Надеюсь, что и 3 эти дойдут.
Что это ты плохо чувствуешь себя? Посоветуйся с врачом! Что это за боли в боку? Меня это огорчает и тревожит. Напиши Феде и Ире. Федя тоже огорчается, что ты плохо чувствуешь себя. Мне кажется, что это реакция после московского перенапряжения.
У меня с «Армянскими заметками» пошло на лад, Твардовский проспался, как будто бы на этот раз договорились обо всем. Жду чистой верстки, но в десятый номер, конечно, уже не пойдет, очевидно, одиннадцатый. Видишь, я заранее знал, что эта штука меня все время будет связывать с редакцией, и о поездке нельзя будет думать, пока вещь окончательно не будет напечатана: каждый раз возникают неожиданные обстоятельства, редакционные соображения и прочее.
Федя с Ирой были у меня на Аэропортовской, мило посидели, поужинали, выпили вина – в этот день Ира была зачислена в аспирантуру[961], мы ее и поздравили.
А горе не уходит – в воскресенье умерла Ольга Александровна, Марусина подруга, – умерла в больнице от инфаркта. Маруся горюет очень.
А жизнь идет – Коле на этот раз, кажется, всерьез и окончательно дают комнату. Комнатка маленькая – 9 метров, но в прекрасном доме, светлая, с ванной, телефоном и проч. Окончательно все это выяснится в ближайшие 2–3 дня. Я опасаюсь, как бы не было у него осложнений с получением ордера из-за того, что он прописан временно, но он меня уверяет, что это не имеет никакого значения. Он хочет взгромоздить туда 2 шкафа – Женин и твой, что взял из комнаты ребят.
Погода опять испортилась, холодный дождь, низко нависшие осенние тучи.
Прочел дважды печальную и милую историю о во́роне с Кара-Дага, о которой ты пишешь в своем письме[962].
У Сёмы дома невесело – Нина себя плохо чувствует, все ждет, что проявится ее страшная болезнь.
Кугель здоров, как всегда милый и добрый. С племянником плохо, снова положили его в больницу.
Пиши! Не болей!
Целую тебя, Вася.
Напиши Феде, он очень обижается, что ты не пишешь ему.
Леночка, как всегда, мила и невыносима. С понедельника пойдет в детсад.
16 октября [1962, Москва]
Милая Люся, получил письмо, опущенное в ящик Мариам. Видимо, одно из моих писем пропало, это мое письмо пятое, а по твоему счету оно, вероятно, четвертое.
Редакционных новостей у меня пока нет; поскольку печатание «Армянских записок» переносится на следующий номер журнала, наступила пауза на недельку.
Говорил по телефону с Колей, дело с получением комнаты идет хорошо, но ордера ему еще не дали. А в этом деле: «Не говори гоп, пока не перескочишь».
Маруся чувствует себя неважно, старается не выходить на улицу.
Ира купила часть польского гарнитура, – стол, шесть стульев-креслиц, телевизорный комодик. Мне понравилось ее приобретение – очень все мило.
Леночка со вчерашнего дня начала ходить в детсад.
У меня были на Аэропортовской Феня и Кугель. Фене понравилось; сразились в 501, и на этот раз она выиграла «руп». Это ей тоже понравилось.
Сёма заболел – гипертонический криз, не мог ходить из-за головокружений, его уложили доктора в постель.
Теперь уже 2 дня голова не кружится, давление 130 на 80, но он продолжает лежать – добросовестный больной. А стихи пишет превосходные, прочел мне свое новое стихотворение – оно очень хорошо.
Говорил с Мариам по телефону, она немного рассказала мне о Коктебеле, о тебе. Меня тревожит, что твое нездоровье продолжается. Чего это стала печень тебя донимать?
Мне почему-то кажется, что под конец море сделает тебе традиционный подарок.
В Москве погода очень плохая, вчера уже шел снег. Но сегодня с утра выглянуло солнце.
Целую тебя, поздравляю с приближающимся днем рождения. Пиши!
Вася.
19 октября [1962, Москва]
Милая Люся, вот прошел твой день рождения, как провела его – была ли здорова, ездила ли в Лисью – Козы, смилостивилось ли над тобой море и сделало тебе традиционный подарок?
Получила ли мою телеграмму?
У меня особых событий нет, жду второй чистой верстки «Армянских заметок». Получил письмо от Кочара – необычайно теплое, вспоминает наши прогулки, беседы, «мечтает» видеть меня своим гостем; книга задержалась из-за оформления – забраковали, и поэтому новый художник задержал, но, видимо, выйдет через месяца полтора-два.
Со здоровьем у Кочара по-прежнему плохо, снова в больнице, на этот раз по поводу аппендицита – резать его боятся, т. к. был у него инфаркт.
В эту субботу Ира устраивает большой «прием» в честь своего поступления в аспирантуру – позвала человек 15. Она по-новому расставила мебель, мне кажется, что получилось удачно.
Федя купил красно-зелено-черную картину за 5 рублей и вдруг увидел, что она ему не нравится, – хватается за голову, голосит, чем очень смешит всех, особенно Иру.
Девочка здорова, мила и избалована – капризна, как черт. Уже и Ира кряхтит от нее.
Виделись с Колей, с комнатой еще не оформлено дело – ездит по домоуправлениям, собирает справки о своей прописке, – это оказалось нелегко, некоторые домоуправления ликвидированы, и найти домовые книги очень трудно.
От Ники частые письма, все здоровы, но настроение у нее кислое, печальное. Саша в восторге от своей новой жизни.
Маруся чувствует себя плохо, но все же на ногах, понемногу хозяйничает.
У Сёмы волнения с Ниной – она ходит в Онкологический на исследования, но кажется, что и на этот раз все обойдется. Дай бог. Она располнела, но очень бледна, цвет лица у нее нехороший – серо-бледно-желтый.
От всей души желаю, чтобы последние коктебельские дни прошли у тебя хорошо и чтобы наладилось со здоровьем. Вопросов не задаю, – расскажешь по приезде. Поезд твой приходит в 3 часа с минутами.
Погода в Москве была совсем уж зимняя, и вдруг потеплело, снег исчез, полил теплый дождь.
Целую тебя, Вася.
Письмо это шестое, больше не буду посылать, т. к. письма идут очень долго, и это придет за дня два до твоего отъезда.
19 октября