4 ноября 1961, Ереван
Ереван – большой, шумный город. Устроили меня в гостинице «Армения», комната маленькая на седьмом этаже, но со всеми удобствами – ванной и моей «собственной уборной».
Кочар предлагает несколько дней не работать, а знакомиться с городом и ездить по окрестностям.
Сегодня мы поехали на озеро Севан, дорога длинная – 60 километров.
Горы суровые, покрыты обломками камней, без растительности, но невысокие, с мягкими очертаниями. Озеро красиво, синее, длина его 80 километров. Оно сильно и быстро мелеет, так как воду его используют для гидростанций.
На берегу озера в ресторанчике мы ели чудную, розовую форель, ту самую знаменитую севанскую форель.
Потом мы пошли на остров (вернее, полуостров, т. к. из-за обмеления озера этот остров соединился с сушей). Там стоит храм тысячелетней давности, построенный княгиней Мариам.
Погода была теплая, грело солнце. Потом мы осматривали древний монастырь, где до сих пор приносят верующие жертвы – кур и ягнят. Впечатлений очень много, даже странно, что я лишь вчера приехал.
Дней через шесть-восемь мы с Кочаром поедем в дом отдыха, расположенный под Ереваном, и начнем работать.
9 ноября 1961, [Ереван]
…Я уж начал работать, работаю много, но в разное время дня – то утром, то в обед, то вечером, в зависимости от того, хожу ли смотреть всякие ереванские «чуда» либо езжу осматривать архитектурные памятники.
Я был здесь в Эчмиадзине – это резиденция католикоса Вазгена I.
Много храмов необычайно древних, удивительно простой и гармоничной архитектуры.
Меня принял католикос, прием состоялся в патриарших покоях. Мы беседовали минут 15–20. Тема беседы – Толстой, Достоевский. Пили черный кофе из крошечных чашечек. Католикос выпил за мое здоровье рюмочку коньяку.
Обращался я к нему – «патриарх». Обслуживали это «кофепитие» монахи. Они необычайно красивы. Ты знаешь – у меня один из них не выходит из головы, так он красив. Красота демоническая – горящие глаза, поразительно гармоничные, благородные черты лица. При этом одет в черный шелковый капюшон, черную рясу. Из-под рясы видны модные туфли, нейлоновые носки.
Мне говорили, что почти все монахи необычайно красивы.
Кочар очень мил, внимателен, все стремится показать мне интересные памятники и места. А интересного в Армении действительно много.
Тут удивительно колоритный рынок – огромный, пышный, шумный. Виноград до приторности сладок, но мне сказали, что есть сорта еще более сладкие.
Погода хорошая, теплая, ясная, а по ночам дождь.
Из моего окна виден Арарат, снежная вершина его сияет на солнце, а утром вершина розовая.
Чувствую себя не очень хорошо, – может быть, сказывается резкая перемена климата, может быть, высота, хотя высота тут не такая уж большая, кажется 900 метров.
Переезд в дом творчества откладывается на несколько дней – у Кочара дела кое-какие. Но я доволен, что откладывается. Тут хорошо в городе – в гостинице удобно, кормят сравнительно недорого и сравнительно вкусно, есть ванна, из окна виден Арарат.
13 ноября 1961, [Ереван]
…Ездил за это время на развалины языческого храма Гарни и в пещерный храм Гегард. Впечатление большое – представляешь, внутри цельной скалы вырублен храм с алтарем, колоннами, куполом.
Да, между прочим, единственный человек в Армении, проявивший ко мне интерес, был командующий войсками генерал Драгунский[934]. Узнав, что я приехал, он пригласил меня на праздник – устроил завтрак торжественный, был необычайно любезен и мил. Присутствовали – начальник штаба – генерал с генеральшей и Кочар с супругой, и я – переводчик. На столе, помимо армянской еды, стояла огромная фаршированная рыба.
У Драгунского к ней склонность, как и у меня с детства, – и по той же причине.
17 ноября 1961, [Ереван]
…Я уже работаю полным ходом, а буду работать еще больше, когда начнут поступать перепечатанные куски. Ведь надо переводить, готовить к перепечатке и читать после перепечатки.
Устаю – работаю и утром, и днем, и вечером[935]. Правда, выхожу каждый раз погулять, город мне все больше и больше нравится. И кормят тут той едой, что я люблю. Приправы, зелень, травы душистые самых разных сортов. Правда, перцу так много, что я не выдерживаю, даже стал ходить в вегетарианскую столовку…
Чувствую себя лучше, чем в первые дни, но, конечно, не столь блестяще. Возможно, высоковато. Погода прекрасная, – ясно, сухо, тепло, пальто не надеваю, вечером, после заката солнца, тоже тепло, и тоже в пиджаке хожу. Окно открыто день и ночь.
Был здесь в зоопарке, очень мне было интересно – зоопарк на горе, за городом, – звери из клеток смотрят на дикую гору, видимо от этого очень беспокойны, нервны, тоскуют. Барс – плачет все время. В общем, зоопарк богатый, в отличие от московского есть в нем слоны.
Вчера взял, наконец, путевку в дом отдыха, т. е. не отдыха, а творчества – какой уж там отдых, правда, какое и творчество. Во всяком случае, работа, и не шуточная, предстоит там.
Дом творчества расположен выше Еревана, вот погляжу, как буду себя чувствовать. Говорят, что там дышится легко. А город красивый – весь в золотых платанах, они не осыпались еще. По тротуарам ведут бедных овечек, они идут своими копытцами, а рядом нарядные женщины стучат каблучками.
Правда, мне это очень нравится!
Иногда включаю армянское радио – но слушаю не ответы на вопросы, а музыку.
21 ноября 1961, [Цахкадзор]
…Вот уже четыре дня, как я живу в Цахкадзоре – доме творчества Союза писателей Армении. Это недалеко от Еревана, в горах.
Чувствую себя хорошо, здесь чудный воздух. Сердце и астма – все в полном порядке, т. е. астмы нет.
Перед получанием путевки в дом творчества был осмотрен литфондовским врачом. Он остался мною доволен – сердце в хорошем состоянии, давление 130 на 60, такого хорошего давления у меня не было уже много лет.
В доме творчества очень тепло – людей-писателей никого нет – только Кочар с женой, толстая Асмик и я. Кормят хорошо, что заказываем, то и готовят. Директор съездил на озеро Севан – привез ведро форели, и я, бедняга, ем ее два раза в день в жареном и вареном виде. Работаю я необычайно много – с утра до вечера. Развлечения кончились, наступил труд. Устаю очень, но доволен – без работы жить тут нельзя, мечтаю о том, как закончу работу и отдохну в тишине, будучи снова самим собой, а не переводчиком. Труд этот очень тяжелый, выжимает много сил.
Да, главное, то, что еще порядочно переводить осталось во втором томе. Но, в общем, дело я взялся сделать и доведу его до конца.
Комната у меня хорошая, большая, светлая, с видом на гору и долину горную.
Персонал очень любезный, внимательный. Вот жаль только, что дождь и холод, но ничего не попишешь – ноябрь кончается!
26 ноября 1961, [Цахкадзор]
…В моей здешней жизни все идет однотонно – работаю с утра до позднего вечера, очень устаю, но надо двигать эту махину, иначе утону, уж очень велик размер рукописи.
Начали вплотную перепечатывать – сразу три машинистки. Это пока первый том, второй я еще не кончил переводить.
Погода резко изменилась, выпал снег, начались морозы, ночью бывает до 20 гр〈адусов〉, днем – 12 гр〈адусов〉 – 14 гр〈адусов〉 – беда, что ветры при этом очень холодные и довольно сильные с гор. Гулять в такую погоду никак нельзя. Правда, к счастью, сегодня потеплело и ветер стих. Горы сверкают снежной белизной, глазам больно.
А в Ереване тепло, снега нет, но воздух гораздо хуже, загрязнен дымом. В доме творчества я себя лучше чувствую, дышу хорошо, одышки нет, сплю хорошо.
1 декабря 1961, [Цахкадзор]
…Я работаю очень много, работа двигается, но осталось еще ее немало, а я уж чувствую сильную усталость от перенапряжения. Я уже писал тебе, что начали машинистки перепечатывать рукопись. Прочел первый кусок – мне кажется, что получается вполне на уровне – можно посылать в издательство. В общем, есть «кусок хлеба» на старости лет.
Но, знаешь, очень уж мне тяжело всем этим переводческим делом заниматься – и массу сил отнимает, и морально мне не легко – люблю быть самим собой, как бы это не было тяжело и сложно. А с годами эта потребность – быть самим собой – все сильней. И я ее уважая – переводчиком не буду.
Погода сейчас хорошая, – морозов больших нет, ветров нет, небо голубое, в промежутках между трудами гуляю. Воздух горный, очень хороший.
Позавчера поехали в Дилижан, это очень милый, интересный город на горе, среди хвойного леса. Дорога туда очень красивая мимо озера Севан, через горы, покрытые лесами.
Тут меня мучает то, что все время на глазах режут овец и кур. На меня это очень действует, а здесь к этому относятся с еще большей простотой, чем у нас в России. И в церквях приносят жертвы – режут кур и ягнят. Это, видимо, пережиток языческих времен.
Никак не дочитаю Цвейга – не нравится мне этот роман, какой-то он выдуманный, бумажный[936].
6 декабря 1961, [Цахкадзор]
…У меня теперь жизнь идет монотонно, работаю с утра до ночи, немного гуляю. Очень устал. Но, к счастью, уже вижу конец работы, а то раньше казалось, что плыву в каком-то безбрежном море, теперь же берег виден, очевидно, что к концу месяца закончу работу в основном и в главном. Как это все же хорошо, что я эту махину, по-видимому, осилил.
В бытовом отношении здесь хорошо – приятная очень комната, вид на горы, ночью открываю окно, и слышно, как журчит ручей.
Позавчера у нас тут был маленький переполох – в половине одиннадцатого вечера вдруг зашатался, пошатнулся, заплясал дом.
Сегодня прочли в газете, что было местное «наше армянское» землетрясение, и притом довольно сильное – 5 баллов. Но никаких разрушений не было. Надо сказать, что в момент трясучки – она длилась 30 секунд – чувство очень противное – растерянность и беспомощность. Бог даст, не повторится.
В весе не прибавляю, хлеба ем очень мало, а хлеб здесь, как назло, вкусный – лаваш, тоненький, как маца.
Тут в поселке игрались две свадьбы – мне было очень интересно наблюдать – на улице танцуют, размахивая бутылками и пирогами. Весь поселок выходит на улицу, – шум, бьет барабан, музыканты дудят в дудки. Невеста в белой фате, очень стесняется. Жених, как у нас, весь в черных штанах. Масса машин – легковых, грузовиков – это приезжают на свадьбу гости из соседних деревень.
21 декабря 1961, Цахкадзор
…Мои труды идут к концу, машинистки печатают конец второго тома, мне нужно дочитать, доправить после машинки хвост первого тома и часть второго. Думаю, что главная задержка будет связана с издательством, автором, редактором, – очевидно, что работу кончить удастся уже после Нового года. Вот и буду я встречать Новый год в Ереване. Думал ли я год, два назад о том, что получится в моей жизни такая армянская новогодняя ситуация.
По-видимому, через два-три дня перееду в Ереван – того требуют обстоятельства работы – неудобно жить в горах, в 50 километрах от города, если дела будут связаны с редактором, издательством и пр.
Переезжаю в Ереван без особого удовольствия, в Цахкадзоре мне было приятно – спокойно, тихо, чистый воздух, хорошая, светлая и тихая комната, в общем, условия для работы были идеальные, потому, наверно, так быстро и пошла работа. Жаль только, что не мог отдыхать, а работал как вол, да и буду работать так до последнего часа – все еще до черта дел.
Предстоит мне тут еще одно удовольствие – Кочар пригласил меня на свадьбу своего племянника в деревню, свадьба будет справляться по всем сложным обрядам – думаю поехать, интересно это. Правда, придется целый день не работать, т. к. свадьбу эту начинают праздновать с утра. Да ничего, если поеду, то потерянный день компенсирую дополнительными, сверхурочными часами.
Ну вот, затем, по окончании трудов, двину отдохнуть – к морю! Очевидно, поеду в Сухуми. – Ялта мне не очень улыбается, да там еще ожидается какой-то семинар драматургов на 50 человек, так что удовольствие маленькое от этого было бы.
Здесь пришла настоящая зима – выпал большой снег – горы, весь поселок в пушистом белоснежном снегу. Довольно холодно, сильный ветер, но дети ходят без пальто, без шапок, бегут в школу и играют на улицах, засыпанные снегом, многие в розовых пижамных штанишках – это любимая форма местных детей.
Матери говорят – если наелся хорошо – никогда не простудится.
25 декабря 1961, [Ереван]
…Я перебрался в город – снова в гостинице – работа на том этапе, когда жить в 60 километрах от города очень неудобно – нужна связь с издательством. Работа подходит к концу, но хвостов много. Мне жалко, что я расстался с горным поселком, с чистым воздухом. В Ереване сейчас плохо – сыро, мокрый снег. В номере гостиницы воздух не горный, но есть свои преимущества – ванна, прочие санузлы.
В последнем письме писал тебе, что собираюсь к кочаровскому племяннику в деревню.
Вчера поехали туда рано утром, вернулись лишь сегодня к вечеру. О потерянном времени не жалею, хотя потерял два дня, – было чрезвычайно интересно, красочно.
Мы сперва поехали за невестой за 24 километра от деревни жениха, там пировали, говорили речи, «погрузили» невесту – милую плачущую девушку, заплатив за нее выкуп; потом с танцами вынесли приданое, старики девяностолетние, приплясывая, несли к машине стулья, подушки, одеяла, молодые дядьки несли шкаф, швейную машину. Невесте дали белую курицу и тарелку, которую разбили на пороге жениха.
Всю дорогу дружки, подружки в грузовике пели, танцевали, размахивая кинжалами, на которые насажены яблоки, бутылками; музыканты дудели в свирели и били в барабаны.
А затем привезли невесту в деревню к жениху – от околицы пошли пешком под пронзительную музыку и грохот барабана – подходили к домам дядьев, кума, перед каждым домом на улице стол с угощением – вино, водка, шашлык, конфеты.
А потом уж был главный пир в сельском клубе – 200 человек. Говорили речи о молодых, об армянском народе, о правде, – чудные речи говорили старики.
Потом было пение, старинные свадебные хороводы, – все танцующие держат в руках свечи, танцуют старые и молодые – очень красиво. Пели старинные красивые, печальные и веселые песни. Невеста все плакала.
Поздно ночью разошлись. Я спал в крестьянском доме, и, боже, как за мной ухаживали – хозяйка, стоя на коленях, снимала с меня ботинки, – в семье, где я ночевал, 12 детей, все живы.
Утром умывался, и овечки терлись у моих ног. Потом мне чистили ботинки, надевали на меня пиджак, пальто, – все это делают женщины – отказываться нельзя, так полагается – гостю почет.
А потом снова начался пир, музыка, речи. Уехали мы в 2 часа дня, а в Ереван добрались к вечеру – по дороге еще осматривали древний собор.
Ну вот тебе отчет об армянской свадьбе.
[Конец декабря 1961, Ереван][937]
…Вот, наконец, и пришел долгожданный мною день – я закончил работу над переводом романа Кочара.
Задерживался я сильно и поэтому как-то не радуюсь в полной мере этому событию. Радуюсь я тому, что сумел вытянуться из материальной беды, не одалживая денег, не залезая в долги благодетелям.
Вытянул, выработал.
Очевидно, ликвидирую все дела числа 2-го, 3-го, после чего выеду в Сухуми.
Кочар продолжает звать меня в Ялту, там можно устроиться не только у Хохлова[938], но и в гостинице, но я что-то не очень склоняюсь к этому, – это главный довод – продолжать сражение на биллиарде. Я неожиданно преуспел в этой игре больше, чем в литературе. Пока ясно: еду в Сухуми, это ближе, теплее, пальмы, море поюжнее ялтинского.
А вернусь в Москву – ждет меня «удовольствие» – пришлют верстку, кочаровскую книгу хотят издать очень быстрыми темпами.
Ну да ничего, вытянем.
С хорошим чувством вспоминаю о жизни в горном поселке Цахкадзоре – если бы не эта костоломная работа, там было совсем хорошо.
Письмо это придет уже после Нового года – хочу послать тебе телеграмму, но это сложная задача, уже стоят жуткие очереди – в Ереване, видимо, очень любят поздравлять с праздником.
Но, в общем, замечательно, что кончил эту работу. Хочу, отдыхая, записать свои армянские впечатления, мысли – жалко, если все это забудется, пропадет – очень много интересного, и о стране, и о людях, да и вообще размышления по поводу.
Стыдно признаться, но, закончив вчера вечером эту костоломную работу, я сегодня уже снова стал царапать пером по бумаге – записывать кое-какие впечатления армянские. Может быть, получится что-нибудь достойное интереса. Вот займусь этим – погляжу, что выйдет…[939]
Подводя итог армянской своей жизни, могу сказать, что видел много интересного.
Особенно мне было интересно в армянской деревне, на свадьбе. Там люди хорошие.
[3 января 1962, Ереван]
…Вот и закончилась моя армянская жизнь, – сегодня 3 января, а приехал я в Ереван ровно 2 месяца тому назад – 3 ноября.
Подводя итоги, могу сказать, что жизнью своей в Армении я доволен – видел много интересного, видел хороших людей, очень красивую природу.
Вот только что работал как каторжный, переутомился, но теперь и это уже ушло в прошлое – ведь работа закончена.
Правда, так бешено мне работать не следовало – чувствую, что немножко пережал. Ну да ничего – отдохну, а в перспективе переводов не хочу видеть, а от своей работы я не устаю.
Новый год я встречал у Кочара – очень было приятно, по-семейному, никаких знатных гостей не было. Еды было пропасть – и вся еда, которая мне нравится, острая, огненная. Пили коньяк.
1 января тоже был у Кочаров – больше знакомых у меня тут нет.
Еду сегодня вечером, по приезде напишу тебе.
Последние две недели в Ереване отвратная погода – туман день и ночь висит над городом, снег с дождем, в общем, очень противно, дышать тяжело.
В общем, в Армении мне было приятно, только если бы не этот костоломный труд над переводом.
Сейчас перед отъездом Кочар меня хочет угостить двумя ереванскими удовольствиями на прощание – дегустацией коньяка на коньячном заводе и прогулкой в деревню под Ереван, а оттуда уж сразу на вокзал – поезд уходит вечером. А об этих последних ереванских удовольствиях напишу из Сухуми.
5 января 1962, [Сухуми]
…В день отъезда из Еревана мы поехали на коньячный завод – было интересно и приятно, люди оказались там милые, и коньяк, который мы дегустировали, тоже был милый.
А после коньячного завода мы поехали в Араратскую долину, ту самую, в которой очутился Ной после потопа. Эта последняя армянская поездка была очень интересна, красочна, трогательна. Тут надо отдать должное Кочару – он вводит меня в круг своей родни и круг этих людей удивительно интересно, – вероятно, это и будет самым ценным и интересным, что я привезу в Москву из Армении: воспоминание об удивительных армянских деревенских стариках и старухах, каменщиках, старых солдатах.
Один старый дядя Кочара, 82-летний Самсон, пьяный, – все время обращаясь ко мне, говорил: «господин». Когда Кочар ему сказал: «Почему ты, дядя Самсон, называешь гостя – господин», старик рассердился и ответил: «Батрак он, что ли, чтобы его называл – товарищ».
Должен сказать тебе, что у армянских стариков я получил признание – очень они ко мне хорошо отнеслись. А один все говорил со мной по-армянски, и когда ему говорили, что я не понимаю, он сердился, говорил: «Не может быть, чтобы человек с такими добрыми глазами не понимал по-армянски».
Ну вот, отбыл я из Армении. Чувствую – удивительно легко дышу в Сухуми, видимо, большая высота в Армении была мне противопоказана.