В 1960 году Гроссман завершает работу над романом «Жизнь и судьба». 6 октября сдает рукопись в редакцию журнала «Знамя» и начинает ждать ответа. В декабре ему отказывают в публикации из-за «антисоветского» характера произведения, а в феврале 1961 года КГБ арестовывает роман, изъяв все его экземпляры у автора, редакторов и даже машинисток.
26 апреля [1960, Москва][899]
26. IV
Милая Люся, пишу тебе вслед, в нарушение условия: писать в ответ! Хочется знать, как ты доехала, очень ли оказался плаксивым ребенок-спутник? Встретили ли тебя, оказался ли на вокзале носильщик Володя?
Ты, наверное, не удержалась и в первый же день пошла за камнями. Как твои ноги, отеки?
После твоего отъезда приезжал молодой человек смотреть Пуму. Это от Сусанны, но Сусанна его лично не знает. Мне показался он неподходящим претендентом. Сегодня виделся с Сёмой Тумаркиным, сидели до часу ночи, перебрали в разговоре всех родных и знакомых. Я сидел сегодня на Ломоносовском, сговорился с машинисткой, дня через 2–3 начну сдавать ей рукопись[900].
Леночка сегодня нездорова, гулять не пошла, скороговоркой объясняет: «Баба Оля уехала в Крым собирать камушки».
Жду твоего письма. Не переутомляйся, береги здоровье, сходи к врачу – измерь давление.
Какой погодой тебя встретил Крым? В Москве сегодня чудный весенний день.
Целую тебя, Вася.
Привет Трусевичам, поздравление с наступающим праздником.
30 апреля [1960, Москва]
30 апреля
Милая Люся, пишу тебе второе письмо, в канун 1 Мая. От тебя не было телеграммы, но надеюсь, что все благополучно, – ведь мы договорились, что телеграфировать не будешь.
Я эти дни провел на Ломоносовском, работал много, подготовил всю первую часть к сдаче на чистовую перепечатку. В первой части оказалось 460 страниц.
Сегодня будем с ребятами – Федя, Ира, Лена – встречать 1 Мая. Завтра гостей они не зовут, кроме родителей Иры. Я позвоню Коле – может быть, захочет прийти.
Ни яблок, ни апельсинов по-прежнему нет, мы гуляли с Сёмой, у площади Маяковского продавались в фруктовом магазине яблоки – я не поленился, посчитал: очередь была 400 человек!
Сёма сегодня вместе с Гехтом отбыли в Переделкино, мы с ним (Сёмой) на прощании были в «Арагви», повторили точно программу, которую «осуществляли» с тобой. Накануне был у Слуцкого, его жена[901] оставила работу, для того чтобы обменять 2 комнаты на отдельную квартиру. Вчера встретил Машу на улице, она мне показалась очень постаревшей. В Москве были 2 совершенно зимних холодных дня, сегодня потеплело. Хочется знать твои новости. Прежде всего здоровье? Затем каменные дела? Какая погода? Как кормят тебя? Напиши, пожалуйста.
С 1 мая, говорят, вводится новое авторское право. Оно сильно бьет по переизданиям и по переводчикам[902]. Подробности еще не известны, напишу, когда узнаю.
Наташа напекла пирожков – весьма вкусны. Леночка очаровательна, но одновременно совершенно невыносима – сказочно капризна! Особенно когда Ира дома.
Созвонился только что с Колей, он завтра приедет – Лиза уехала в Молдавию, и он свободен. Говорит, что, по-видимому, удастся ему получить хорошую, а не плохую комнату, но ждать придется до осени.
Пиши, пожалуйста!
Главное, не переутомляйся, остерегайся солнца, оно, верно, очень жаркое.
Целую тебя, Вася.
Привет Трусевичам.
3 мая 1960, [Москва]
Миля Люся, получил сегодня 2 твоих письма одновременно. Получила ли ты мои – это пишу третье. Меня огорчила обстановка, в которой ты живешь, очень советую тебе перебазироваться, пусть и на несколько дней. Уж очень неприглядную картину ты нарисовала. Господи, вот уж действительно благодетельница нашлась. Я был возмущен, когда читал описанную тобой встречу. А в общем, все это, наверное, пустое, и не нужно тратить на пустое нервы. Гораздо серьезней то, что чувствуешь себя неважно. Может быть, после тяжелой дороги еще не оправилась или оттого, что чрезмерно тепло?
Огорчило меня твое каменное начало, но я верю в твою звезду. Это ведь первые дни. Впереди еще много дней.
1 Мая мы хорошо отпраздновали, пришли родители Иры, Коля, Феня и неожиданно Наташа Роскина.
Было оживленно, много спорили, шутили. Ира хозяйничала. Лена была, к счастью, мила, приятна. Не обошлось и без происшествий. Ира поручила Феде открыть банку с майонезом, а он очень спешил (по телевизору показывали футбол) и в страшной спешке искромсал край банки. Когда стали есть салат, обнаружили в нем большие куски стекла. Салат выкинули, и все обошлось благополучно.
Получил письмо от Кати – погода плохая, но они довольны, комната тихая. Катя гуляет, Саша работает.
Нашлась книга Булгакова «Последний год жизни Толстого»[903]. Я ее начал читать, очень интересно.
Труды свои на праздничные дни я прервал, завтра возобновлю их. О новом авторском праве ничего нового не узнал.
Ты ничего не пишешь о Дружке, – жив ли он?
Жалко мне очень Вл〈адимира〉 Ал〈ександровича〉. Вот уж кому приходится пить чашу до дна.
Береги себя, не ходи много. Отдыхай. Откуда в Лисьей так много крупных камней, значит, зимой были сильные штормы?
Наташа внимательна, мы с ней беседуем на житейские темы.
К празднику подарил ей 100 р.
Пиши мне, не переутомляйся длинными походами.
Целую тебя, Вася.
3 мая 60 г.
5 мая [1960, Москва]
Милая Люся, получил твое письмо. Завтра позвоню в Литфонд, выясню, действительно ли 10-го открывается дом[904]. Если все это подтвердится и устроится, дам тебе телеграмму.
Сегодня дома переполох – Пума покусала Лену. Видимо, Лена отнимала у нее кость.
Покусала сильно руку.
Хотя подозрений на бешенство нет никаких, ведь и прививку делали, но для страховки Пуму будут 2 недели проверять. Возможно, что и Леночке сделают несколько уколов.
Обещал Ире сделать все возможное, чтобы устроить Пуму. Приехала Фира Ароновна, очень взволнована.
Интересно, что Лена ничуть не напугана, обращается к Пуме с речами и все стремится ее ударить. Ох, разбаловали ее сильно – ты ведь знаешь, она совершенно очаровательна, но порой совершенно невыносима.
В случае если Лиза откажется – Маруся обещала на лето Пуму взять. Саша будет шефствовать над ней. Но надеюсь, что Лиза не откажется.
Пума чувствует свой грех, забилась в твою комнату, лежит не подымая головы.
У Маруси огорчение с Сашей. Он где-то нашел коробку с пистонами (извини за выражение), и школяры их взорвали в школьной уборной. Сашу вызывали к директору, к Марусе приходила классная руководительница, Саше, кажется, снизили балл за поведение.
У меня период перепечатки рукописи начался, первый кусок уже отдал Анне Соломоновне. Возможно, на будущей неделе включу в работу вторую машинистку, ту, что рекомендовала Катя.
Палец вроде получше, но не прошел, – таскаться к врачу не хочется.
Писем интересных нет. Вот ездил по приглашению военных художников смотреть панораму «Сталинградская битва». Будет нечто грандиозное – высота панорамы 6 этажей! Однако при всей грандиозности особого впечатления она не производит – однообразное нагромождение батальных сцен. Я высказал авторам – их 12 человек – свои впечатления, как положительные, так и критические.
Меня очень порадовало, что отеки на ногах у тебя стали меньше, все же не переутомляйся в походах. Да поможет тебе Сердоликос морских камней. Прочел в энциклопедии, что «куриный бог» – это название камня с дырочкой – в русских деревнях его вешают в курятнике как талисман для защиты кур от хищников и болезней. Пиши.
Целую тебя, Вася.
5 мая
7 мая 1960, [Москва]
7 мая 60 г.
Милая Люся, послал тебе сегодня телеграмму – сведения твоих «горилообразных» дам оказались ложными, – Коктебель открывается 16 мая. Придется тебе еще несколько дней пожить в Крымском Приморье.
Сообщаю события с домашнего фронта, – Леночке прививок пастеровских делать не будут. Пума признана абсолютно здоровой. Но все же ее нужно будет показать еще раза два врачу. В стационаре ее не оставили. Уповаем на то, что в конце мая она поедет на дачу либо к Лизе, либо к Марусе.
Погода вдруг установилась необычайно жаркая, боюсь, что в Крыму совсем жарища.
Я много работаю, окончательно складываю книгу.
Вчера гулял с Письменным. Выпили основательно.
В газете было сообщение о смерти художника Давида Дубинского. Письменный мне сказал, что это муж Тани Ивановой[905], – я его сразу вспомнил. Помнишь, когда были в гостях у Ивановых, он с женой сидели за столом?
Липкин в Переделкино, завтра приедет, мы с ним повидаемся. Яшка до сих пор нигде не устроился. По мнению Липкина, в этом виноваты все на свете, кроме Яши.
Был в гостях у Лёли и Доминики. У Доминики непроходящее воспаление легких, при мне ей смерили температуру, оказалась 39°. Но она при этом ест, пьет, разговаривает, даже шутит. А ведь ей 87-й год!
Говорил сегодня с Феней по телефону, говорит, что Катя Строгова и Андреев[906] ждут меня в гости, по правде говоря, мне не очень хочется ходить к ним. Ведь чуть что, если начнут ругать меня, – они сразу же станут открещиваться.
Очень хочется знать о твоих событиях, есть ли добрые каменные вести?
Как здоровье твое, сердце, ноги?
Думаю, что следующее письмо надо писать на Коктебель, а то разминешься с ним. Получила ли ты все мои письма?
Пиши, не переутомляйся, скоро переберешься в Коктебель, где по-настоящему отдохнешь.
Целую тебя,
Вася.
11 мая 1960, [Москва]
Милая Люся, пишу тебе первое письмо в Коктебель. Написал тебе в Кр〈ымское〉 Приморье пять писем, а ты в последних письмах пишешь, что всего одно получила!?!? Наверное, дошли уже!?
Рад, что кончилась твоя зависимость от этой тяжелой истерички. Порадовался, что наконец нашла 2 хороших камня. Да будет и дальше милостив к тебе Сердоликос!
Ужасно, что пишешь о Дружке и Вариной кошке. Но видишь, и у интеллигентных людей жестокости к животным не меньше – была бы воля Фиры Ароновны (да и Иры, наверное), Пуму бы умертвили за 10 минут. Теперь с Леночкиным здоровьем все благополучно. Пуму запирают, когда Лена дома, в твою комнату. Лена весела.
Новая беда с Наташей, подвернула ногу на улице, сильно захромала. Пока приходится пользоваться помощью Марфы Сергеевны, я ей обещал 200 р. за эту помощь. Федя готовится к экзамену последнему, Ира работает то в утреннюю, то в вечернюю смену.
Моя работа подвигается хорошо, завтра машинистка возьмет печатать вторую партию. Чувствую себя в общем хорошо, был чуть-чуть простужен, но сейчас все прошло.
Звонила Маргарита Романовна, привет тебе передавала.
Лекарства еще нет в аптеке для тебя – аптекарь сказал, что такого никогда не видел, но обещал спросить.
У нас тут плохие новости.
Вчера скоропостижно умер Юрий Олеша. Тяжело заболел Борис Леонидович – второй инфаркт, положение несколько дней было совсем тяжелым, сейчас чуть-чуть лучше. Мне рассказывал об этом Липкин, приехавший на день из Переделкина. Говорил об этом и с Маргаритой Романовной, у них в семье все огорчены очень. Хочу верить, что он выздоровеет, ведь он сильный, выносливый.
Звонил по телефону Марусе. У них все здоровы. Получает от Вероники хорошие письма, Ника очень довольна своей жизнью, жара пока сносная[907].
В Москве очень жарко, и мне странно читать в твоих письмах о холоде в Крыму.
Жду письма с коктебельскими новостями, с итогами сбора камней за время пребывания твоего в Крымском Приморье.
А главное, напиши, как здоровье твое – сердце, ноги.
Целую тебя,
Вася.
11 мая 60 г.
Неужели пропали мои письма, я просто поражен.
14 мая [1960, Москва]
Милая Люся, пишу тебе второе письмо в Коктебель и все удивляюсь, – неужели из пяти писем, написанных мной в Крымское Приморье, дошло только одно!
Очень хочется знать, каков итог «весенней путины» в Крымском Приморье, были ли у тебя еще успехи, помимо находки серого агата?
Вчера взял лекарство у Маргариты Романовны, аптекарь наконец получил его. Не знаю, как быть с ним, – нужно ли оно тебе в Коктебеле или подождет тебя в Москве? Напиши, пожалуйста, высылать ли его?
Пастернак все еще в тяжелом состоянии, ему то лучше, то хуже.
Вчера мне сказали, что тяжело заболел Сельвинский – инсульт. Ужасно такому талантливому человеку превратиться в существо, подобное жене Замойского.
Когда узнаю подробности о его состоянии – напишу тебе.
Вчера был у Липкина на дне рождения близнецов – до 2 часов ночи Сёма и я яростно спорили с Яшей и Зоей на темы – в чем суть и смысл жизни. Яша заявил, что он не учился, потому что такова его философия, что он принципиально считает ненужным иметь в жизни цель, интересы. Зоя объявила, что добро – выдумка и что она не различает в жизни добра от зла. Вот какие ребятишки.
Мне все же не удалось уклониться от приглашения Строговой – Кирилла, завтра, в воскресенье, иду к ним на обед.
Леночка выглядит очень хорошо, поправилась, хороший цвет лица. В доме мир. У Наташи все еще болит нога, помогает ей Марфа Сергеевна. Завтра Фира Ароновна уходит с работы и энергично примется за поиски дачи – она решила нанимать по Белорусской на Дачной либо Пионерской.
Федя позавчера купил магнитофон за 1800 рублей. Естественно, не отходит от него, возится с ним все время.
Моя работа идет успешно, задержка будет не за мной, а за машинистками.
Спешить мне, правда, некуда, ты-то знаешь это. И все же радуюсь и спешу.
Пиши о своих делах, здоровье, как сердце, ноги.
Надеюсь, что письма мои в Коктебель будут доходить «аккуратней».
Целую тебя, Вася.
14. V
17 мая [1960, Москва]
Милая Люся, пишу в Коктебель письмо № 3.
С лекарством получилось очень удачно, надеюсь, оно уже у тебя. Но, кстати, если нет в нем особой необходимости, не прибегай к нему на морском лоне.
Дома все благополучно, «собачьи» страсти более или менее улеглись. Леночка здорова, гуляет. Фира Ароновна усиленно ищет дачу, хотят выехать на воздух к концу месяца. У Наташи нога все еще болит, но с помощью Марфы Сергеевны справляется.
С Федей и Ирой отношения нормальные. Федя готовит последний экзамен.
Погода в Москве вполне сносная, хотя в последнее время не очень теплая.
Здоровье Пастернака по-прежнему в тяжелом состоянии, однако врачи считают, что у него все шансы на то, чтобы выкарабкаться.
К счастью, с Сельвинским все оказалось сплошной уткой, он совершенно здоров. Было у него какое-то мелкое недомогание, и кто-то пустил неверный слух.
У меня дела идут нормально, запустил вторую порцию в печать машинистке.
Сегодня говорил с редакционными людьми из «Знамени», все же думаю заключить с ними договор, деньги будут нужны. Ведь новый авторский закон сильно бьет по переизданиям.
В воскресенье обедал у Кати Строговой. Принимали меня мило очень. Обед готовил Кирилл – варил щи, жарил утку. Говорить с ними не скучно, но нет чувства чистоты. Дети очень милы – странный, очень славный мальчик, помешанный на марсианах и космических полетах, очень больной, тяжелейший сердечник, и чудная улыбка святого отрока, и чудные глаза. Среди приглашенных была графиня Сан-Жермен – Феня.
Видел брата Ефима – Якова. Он говорит, что наконец появился луч надежды. Может быть, в ближайшее время дело пересмотрят.
Жду письма твоего, как чувствуешь себя в Коктебеле, отдыхаешь ли, была ли у врача, измерила ли давление? Есть ли знакомые, приятные тебе люди? Хочется знать – есть ли новые находки? Почему ты не обвела карандашом серый агат, чтобы можно было представить его себе?
Представляю, как ты блаженствуешь оттого, что вырвалась из-под гнета Ольги Яковлевны. Ох и Ольга Яковлевна. Наметила ли ты в Крымском Приморье новых квартирных хозяев? У Трусевичей, видимо, невозможно и бессмысленно останавливаться.
Целую тебя,
Вася.
17 мая
22 мая [1960, Москва]
Милая Люся, получаешь ли мои письма в Коктебель более аккуратно, чем в Крымское Приморье? Надеюсь, что так.
Сообщаю тебе назревающую приятную новость, – директор Фединого института не возражает против того, чтобы Федя поступил в институт на работу и находился бы в заочной аспирантуре. Работа же его служебная одновременно явится и темой его кандидатской диссертации. Все это пока на словах, не оформлено. Узнал я об этом от Иры, сам Федя не хочет, видимо из суеверного чувства, говорить об этом, пока не будет приказа – прохождение этого дела довольно сложная вещь. Поэтому ты не пиши ему, а то он объявит в случае неудачи, что сглазили. Мне кажется, что в случае успеха – лучшего нельзя желать.
Вторая, менее важная новость – я купил костюм, в магазине у Никитских ворот. Зашел, когда было пусто, оказалась очень милая продавщица, перебрала 4 костюма, и наконец один подошел. Коричневый, чехословацкий, стоит 1670 р. Сидит вполне прилично, приедешь – увидишь. Носить его надо с подтяжками, я подтяжки нашел в ящике, под телевизором.
Вчера был на торжестве у Тумаркиных – Эсфирь Соломоновне исполнилось 82 года[908]. Собралось очень много народу. Поздравил и Лёву, у которого родилась 3 недели назад дочь, собираются ее назвать Леной.
Был у Фраерманов – они уж собираются в Солотчу. Валя решила ликвидировать с будущего года Солотчу – ей уж не по силам бесчисленные заботы о доме, саде, ремонте, да и говорит, что очень уж дорого все это обходится.
Пастернаку немного лучше, но положение его все еще тяжелое.
22. V. Получил твое письмо. Да, не везет в этом году с крымской погодой.
Маруся завтра выезжает на дачу. Женя, у которой сильно повышена t°, едет вместе с ней. Коля говорил с Лизой относительно Пумы, – и конечно, все кончилось блефом – Ариша против, говорит, что не справится.
Надеюсь, что пока письмо дойдет, погода установится и путь к поискам камней будет открыт. Видела ли ты Елизавету Ивановну, как она оценила твой камень?
Целую тебя, Вася.
28 мая [1960, Москва]
Милая Люся, получила ли мои письма?
Сообщаю тебе о московской жизни.
Положение Бориса Леонидовича тяжелое, ему не лучше.
А вот Сельвинский жив-здоров, Сёма его видел, – он гулял с внучкой по Переделкино.
Маруся выехала на дачу, забрала наш маленький аквариум и сомика. Саша был очень счастлив. Вот первое бессловесное существо, в плане Ириных пожеланий, ушло из квартиры.
По поводу Пумы звонят, спрашивают, но решиться взять ее пока никто не хочет. Ее постригли, и она очень мила.
Сегодня Ирины родители перевозят вещи на дачу, а завтра (воскресенье) везут на дачу Леночку.
Леночка очень поправилась, чудно выглядит, меньше капризничает.
У Феди вопрос с переходом в заочную аспирантуру еще не решен.
Я много работаю, идет рукопись от машинисток, – читка, правка занимает массу времени. Но работа эта мне очень приятна.
Первая часть уже готова.
Был в «Знамени» по поводу договора, у них сейчас нет денег, поэтому дело идет со скрипом, т. е. договор заключили, но ставка ниже моей обычной, да и перевести аванс смогут лишь через полтора-два месяца[909].
Вчера разговаривал с Козловым в издательстве – решили месяца полтора подождать с договором.
Был у Андрея Владимировича[910], он поправился, хорошо выглядит. Ездил к нему вместе с Богословским.
Маруся очень жалуется на соседа-пьяницу. Он, как я и ожидал, стал хулиганить, ночью сломал замки, ломился в дом с пьяной шпаной, пришлось вызывать милицию. В общем, этот сосед принесет немало бед Марусе.
Как себя чувствуешь? Исправилась ли погода? Была ли в Лисьей и Пещерной? Есть ли успехи? Повидала ли Елизавету Ивановну?
К приходу этого письма ты уже, верно, закажешь билет, сообщишь номер поезда, вагона, день приезда.
Да, главную новость забыл. Ира будет делать ремонт, кажется, начнет в понедельник; к твоему приезду, надо надеяться, все будет в порядке, чисто и пол отмыт. Ремонт будет делать только в своей комнате.
Палец мой все не проходит, а я все собираюсь и никак не соберусь к врачу.
Жду письма. Целую тебя,
Вася.
28 мая.
1 июня 1960, [Москва]
Милая Люся, вот уж подходит к концу твое коктебельское пребывание.
Сообщаю тебе печальное известие – умер Пастернак. Оказался у него рак, охвативший легкие, желудок, печень. Хоронят его завтра в Переделкино, на сельском кладбище.
Если будешь писать Зине, вот ее адрес: ст〈анция〉 Баковка, Белорусской жел〈езной〉 дор〈орги〉, городок писателей Переделкино, ул. Павленко, № 3.
Умер Борис Леонидович ночью, последний день был тяжелый. А за несколько дней до смерти он почувствовал облегчение – шутил, разговаривал много. Был все время в сознании.
А жизнь идет.
Начинает Ира сегодня ремонт в своей комнате. Леночка в воскресенье уехала с бабушкой в Кратово, на дачу.
Три дня назад приехали Катя с Сашей. Позавчера мы виделись.
Катя чувствует себя хорошо и выглядит хорошо. Очень много гуляла. Скоро уж ей начнут уступать место в троллейбусах и метро. Саша сильно располнел, объясняет это тем, что много работал и мало гулял. Катя взяла отпуск за свой счет до 14 июня. Денег у них, конечно, ни копейки, сроки Сашиных получек крайне неопределенны…
Приехал из Переделкино Липкин, – кончил работу над книжкой. У него снова успех – Твардовский принял у него стихи, сразу же послал их в набор, очень их хвалит[911]. Удивительно, что при его нетерпимости он к Сёме относится идеально, а ведь не выносит поэтов. Яша наконец устроился на работу – лаборантом в институт.
Помог ему сын пресловутого поэта-переводчика Шпирта[912].
Был в гостях у Шуры и Гедды, там тоже недоучившийся в вузе сынок.
Перепечатка моя стала тормозиться – машинистка то болеет, то мухлюет.
В Москве жара, в Крыму, значит, жарища. Берегись солнца, не ходи без зонтика.
Хочется знать о твоем здоровье, делах каменных, не улыбнулась ли под конец удача? Вот скоро приедешь, обо всем расскажешь. Жду теперь сообщения твоего о дне выезда, номер поезда и вагона.
Целую тебя,
Вася.
1 июня 60 г.
24 сентября 1960, [Москва]
Милая Люся, вот ты уже два дня в Коктебеле. Хочется знать, как доехала, как устроилась, получила ли ту комнату на палубе, к которой привыкла. Какой погодой встретил тебя Коктебель? В общем, на все эти вопросы ответ придет, когда получу твое письмо.
Я готовлю рукопись к сдаче, решил еще раз прочесть ее от начала до конца. Займет это дело около недели.
Звонил по телефону Фене, она была у Кати, рассказывала долго и со всеми подробностями о своем визите. Мальчик хороший, улыбается, спит хорошо[913]. Саша работает и даже получил немножко денег. А Катя опять что-то стала недомогать – головокружения сильные, докторша ей дает двухнедельный бюллетень – ее декретный отпуск кончается 28-го.
Сразу же после твоего отъезда я позвонил Жене, передал твой привет, долго с ней разговаривал, она была довольна. А вообще-то, у них не очень благополучно – болеют и он[914], и она (температурят).
Леночка выздоровела, но в детский сад еще не ходит, сегодня гуляла с Верой Васильевной во дворе.
В понедельник придет Кугель, я заказал Наташе обед – пшенный кулеш.
Комиссаров не появлялся пока, а я не нашел книжечки, где ты записала его телефоны. Подожду еще пару дней и позвоню Анне Соломоновне, она знает все его телефоны.
Липкин на даче, наслаждается умом, добротой, а главное, красотой Нины Сергеевны. Ох… Два сапога – пара.
Мое гриппозное состояние все еще тянется, и, хотя стало получше, все же соплю, чихаю.
Погода в Москве очень приятная – прохладно, но ясно, солнечно.
Жду твоего письма, хочется знать подробности твоей коктебельской жизни.
Не переутомляй себя длинными пешими походами, совершай их в компании, а не одна!
Целую тебя,
Вася.
24 сентября 60 г.
30 сентября 1960, [Москва]
Милая Люся, получил сегодня твое письмо, первое после приезда. Конечно, лучше, если переберешься поближе к центру. Не езди в Козы, пока не выздоровеешь от гриппа. Ты не пишешь, нашел ли кто-нибудь из перечисленных тобой знакомых что-нибудь хорошее?
Я вчера был в гостях у Кати, у них все как будто бы благополучно. Мальчик очень милый, начал улыбаться. Тихий, спит хорошо. Видел Галю, она завтра уезжает. Никаких претензий она мне не предъявила, видимо, не успела, т. к. виделись мы недолго, она была у подруги и вернулась на Щербаковскую, когда я уже собирался уезжать. У Саши с книгой[915] как будто бы все в порядке – ее уже иллюстрируют и скоро сдадут в набор. Катя выглядит неплохо. У них начались конфликты с Сашиной мамой.
Федя здоров. Леночка чихает, и ее только в понедельник поведут в детсад. Наташа меня сегодня угостила «мировым» кисло-сладких мясом. Сегодня Федя и Ира устраивают прием для новых Фединых знакомых, тех, с которыми он познакомился в доме отдыха.
Моя работа перед сдачей книги подошла совсем уж к концу. Осталось дня 3–4, как говорят, от силы.
Был с Ефимом в ресторане. Навещал меня Сёма Липкин, он все еще на даче, хотя погода совсем испортилась, дождь льет как из ведра. Почему он там киснет с Ниной? Был в гостях у Клары, она совсем сбилась с ног. Тина Влад〈имировна〉 завтра уезжает. Да, был я у Маши, просидел с ней вечер за шахматной доской, выиграл у нее две партии.
Звонил Фене, она взвилась, узнав, что был у Маши, а к ней не приходил.
Грипп у меня совсем прошел, но чувствую еще усталость какую-то.
Пиши мне, пожалуйста, как живешь, как здоровье, начала ли свои походы.
Целую, Вася.
30 сент. 60 г.
Напиши Феде! Он очень нервно относится к этому делу!
4 октября 1960, [Москва]
4 окт. 60 г.
Милая Люся, послал тебе два письма, пишу третье. И от тебя сегодня пришло уже третье.
С большим интересом читаю твои письма, – о том, как живется тебе, с кем встречаешься, с кем ездишь в Лисью, с кем сидишь за столом. Порадовался твоей первой находке, тьфу-тьфу, дай бог, чтобы не единственная. Огорчила меня твоя простуда. Будь разумна, не пускайся при гриппе в дальние путешествия – на Козы.
Видела ли ты уже Елизавету Ивановну (крымско-приморскую) и ее улов этого года? Напиши – мне интересно, что она нашла. Я ее считаю самой сильной каменщицей из нам известных.
В Москве жизнь идет благополучно. Леночка уже выздоровела, ходит в детский сад. У молодых все как будто бы нормально. Федя со мной вполне мил.
Куплена картошка, квартирный и электрогазовый счет оплачены. Звонила тебе Лидия Ильинична Болоховитинова, просила передать привет.
Кугеля несколько дней не видел, он болел гриппом. Веня с момента отъезда Веры не появлялся.
Узнал от Сёмы Тумаркина, что Машенька простужена, и Веня сидит в Малоярославце[916]. Однако в пятницу Веня, кажется, будет в Москве – зван к Гедде в гости. Я также. Она мне сказала, что позвала Кугеля и Сёму Тумаркина и что Шура к этому дню приедет из Калининграда.
Я свои труды в основном закончил, так уж мелкие подчисточки остались. Видимо, на этих днях раскачаюсь – сдам работу.
Погода в Москве холодная, но хорошо хоть, что последние дни дождя нет.
Позвонил Марусе, она сравнительно здорова, на ногах. Ника по-прежнему довольна, но пишет, что очень жарко и заедают москиты. Пишет, что Катя стала понемножку говорить по-китайски. А Витя погибает от жары – переносит хуже, чем Ника и Катя.
Был я в гостях у Фени. Она меня очень мило принимала и угощала. Рассказала мне страшную тайну – Юра Катаев[917] стал отцом еще одной дочки, – в Москве у него новая жена. Маша уже с ней знакомилась. Беда в том, что, видимо, Юра не в восторге от этого своего брака. И Маша растерялась – от неожиданности.
Пиши о своей жизни, о каменных делах, о знакомых. Береги здоровье, не переутомляйся.
Целую тебя, Вася.
8 октября 1960, [Москва]
Милая Люся, получил два твоих письма. Огорчает меня, что ты никак не отделаешься от гриппа. Температура ведь нешуточная! Ни в коем случае не нужно предпринимать дальних экскурсий, пока не будешь здорова и температура не станет нормальной.
Мне хочется поехать, но дела так закрутились, что не смогу никак.
Рукопись сдал в редакцию, ее перепечатывают, потом я ее просмотрю после перепечатки – перепечатывать будут 3 машинистки, и это займет дней 7–8. На будущей неделе решится с воениздатовской книжкой[918].
Вчера я был у Гедды. Мне было очень приятно и весело. Собрались почти все друзья юности: Кугель, Юлик[919], Сёма Тумаркин, Саша Гуревич.
Меня очень рассмешило: когда директор института, в который Шура устраивал своего сына Сережу, спросил: «Скажите, какие у него склонности, интересы, кем бы он хотел быть?» – Шура ответил: «По-моему, у него одно желание – быть персональным пенсионером».
Ефим собирается во вторник в Сочи, едет без путевки, хочет хоть немного отдохнуть, полечиться в Мацесте. На службе он договорился, но не оформился.
Веня рассказывает, что Пума в последние дни уже стала ступать на четвертую ногу и, по-видимому, совсем выздоровела. Но, оказывается, они взяли еще собаку – овчарку-щенка, пол – мужской. Веня говорит, что Пума будет домашней, а овчарка дворовой. Думаю, что Пума все же познает радость материнства, недоглядят, конечно.
Получил письмо от Мариам Черневич. Отвечаю ей.
Леночка здорова, ходит в садик. Она иногда сильно капризничает, позавчера ей Федя всыпал. Федя много работает, он теперь исполняет должность начальника лаборатории. Федя с Ирой живут мирно, дружно (так мне докладывает Наташа).
Люсенька, поправляйся от гриппа, отдыхай хорошо, желаю тебе ни пуха ни пера.
Пиши. Целую тебя,
Вася.
8 октября 60 г.
Хватит ли денег, что взяла с собой? Проверил облигации – на одну в 200 р. выигрыш 200 р.
11 октября [1960, Москва]
Милая Люся, получил твое письмо, где пишешь о генеральской вдове, которая тебя зовет Ольга Мойсеевна. Меня это насмешило.
У меня пока все тихо, рукопись перепечатывается.
Ефим сегодня уезжает в Сочи до 15 ноября.
Веня почти все время в Малоярославце. О Пуме писал тебе в предыдущем письме. Как бы не кончилось плохо с молодым «овчкарком». А в общем, не так это страшно, под машину попасть хуже. Леночка здорова, ходит каждый день в детсад. Федя с Ирой живут мирно, с Наташей ладят.
У Саши приятная новость – его приняли на прошлой неделе в члены групкома. Как-то стало сразу спокойней на душе, а то все казалось, что попадет он в рубрику тунеядцев, иди потом доказывай, что не верблюд. Вообще у них теперь период тихий, все здоровы и пока все благополучно.
Феня болела модным бестемпературным гриппом, я с ней говорил по телефону. Приходила ко мне Маша Катаева по поводу переиздания Ваниной книги, приносила письмо, которое составила для издательства. Чаще всех вижу Липкина, он теперь перебрался окончательно в город. Нина взяла котенка и нарекла его Васькой, видимо в мою часть и в утешение мое – что не назвала Катя своего сына этим именем.
Погода в Москве приличная – холодная, но сухая. Значит, 24-го выезжаешь! Желаю, чтобы эти коктебельские дни были для тебя хорошими, чтобы ты не болела, чтобы было тепло, чтобы море было к тебе добрым, не забывало о твоем дне рождения.
Пиши, целую тебя,
Вася.
11 октября
А до какого числа будет открыт коктебельский дом?
Сердечный привет Мариам Наумовне.
15 октября [1960, Москва]
Милая Люся, что-то нет от тебя 4 дня писем, здорова ли ты? Как проходит заключительная фаза твоего коктебельского жития? Ходишь ли в каменные походы? Есть ли достижения, успехи, находки? Надеюсь, что твое ближайшее письмо обо всем этом мне расскажет.
Перехожу к московской жизни. Леночка здорова, регулярно ходит в детсад, вспоминает тебя, выглядит неважно.
Федя работает очень много, уходит в 7 утра, возвращается в одиннадцатом часу ночи, – он после института ездит в Ленинскую библиотеку, переводит техническую книгу.
У меня новостей нет пока.
Говорил по телефону с Марусей, она мне зачитала последнее письмо Вероники, – какая-то фантастическая жизнь, описания приемов, банкетов, ночных балов с танцами.
Вероника очень счастлива, и нужно радоваться за нее. Там, кстати, сейчас наступает лучшее время года – не жаркое, ясное, без дождей, в третий раз зацвели розы.
Маруся себя чувствует сносно, соседи ее немного притихли.
От Кугеля писем еще нет. Веня не появляется, а может быть, появляется, но не звонит, он ведь не любит телефона. Липкин уезжает на месяц в Таджикистан в большом обществе, проводить декаду русской литературы.
У Кати все благополучно пока, малыш растет нормально, я уж писал тебе, что Сашу приняли в групком и даже начисляют ему десятилетний стаж работы.
Я спокоен, не волнуюсь, терпеливо жду. Чтение рукописи несколько задержится в связи с тем, что вся редколлегия «Знамя» во главе с Кожевниковым выехала в разные города проводить кампанию по подписке на журнал. Поездка эта займет дней 6–7. Да мне спешка, как ты знаешь, совершенно не нужна.
В последние коктебельские дни не переутомляйся, береги сердце, не делай огромных переходов, не ходи в походы одна.
Целую тебя, Вася.
15 октября
17 октября 1960, [Москва]
Милая Люся, получил твое письмо. Рад, что здоровье твое поправилось! Что ж это все в Лисьей песок да песок?
Поразила меня новость, которую ты написала, – Варя вновь вышла замуж. Удивительная эта пастушка. И как это мужики к ней льнут.
Наконец узнал из твоего письма о богатствах Елизаветы Ивановны. Да, видимо, этот год неурожайный для каменщиков.
У меня новостей пока нет, да я и не жду так быстро, писал тебе, что редколлегия разъехалась по разным городам собирать подписку.
Вчера Письменный меня возил за город на машине. Все уже ждет зимы. Листва с деревьев опала, осенней красоты нет. Потом мы с ним обедали в ресторане, а в заключение дня отдыха мы с ним сразились в шахматы, и я у него выиграл, что со мной бывает редко, и потому очень доволен. Наташа[920] интересно рассказывала о своей поездке. Приедешь, расскажу тебе.
От Кугеля письма еще нет. Липкин завтра отбывает в Таджикистан, недели на 3–4.
На сыновье-дочернем и внучко-внуковском фронте все пока благополучно.
Люсенька, больше до твоего отъезда писать не буду уже – это заключительное письмо.
Поздравляю тебя с завтрашним днем[921] и желаю тебе помимо всего того, что принято в этот день желать, также хорошей погоды после бывшего накануне шторма и подарка хорошего от доброго моря.
Целую тебя,
Вася.
Привет Мариам Наумовне.
17 октября 60 г.
25 сентября [1961, Москва]
Милая Люся, вот и снова ты в Коктебеле. Как доехала, какой погодой встретил тебя Крым, как устроилась на первых порах? Совершила ли первый «пробный» рейс в Крымское Приморье?
А в Москве стоит чудесная погода, ясная, днем тепло. Только вот новости всё грустные – звонил я Жене, – Александру Алексеевичу не легче, видимо, повредило новое лекарство. Она говорит, мне показалось, несколько примиренно о неизбежном исходе его болезни. Женя жаловалась мне на большую усталость. Через несколько дней я ей снова позвоню.
Нину Сергеевну сегодня начали облучать. После первого облучения она никаких недомоганий не чувствовала. Ей сказали, что это лечение дает о себе знать начиная с третьего сеанса.
Вчера видел Кугеля, он, как всегда, мил, добр, полон дружеской заботы.
Я два дня себя чувствовал простуженным, сегодня уже все прошло.
Имел сегодня разговор с Катей. Конечно, не удержался и «выяснял отношения», но выяснял их в меру и в весьма спокойном тоне.
Она волновалась, но тоже в меру. Мы договорились, что она привезет мне на показ Алешу. К сожалению, для этого придется и Саше приехать, т. к. она говорит, что одна с Алешей не управится. Он, как Катя говорит, несколько полнее нормы. Зря они его перекармливают.
Выглядит Катя неважно, бледная, цвет лица нездоровый. Говорит, что много возится по хозяйству, устает.
Шубу свою она починила в ателье за 140 руб. (14 новыми) и говорит – получилась как новая, не отличишь.
Я ей напомнил, как кричала на меня Галя: «Позор тебе, девочка осталась без шубы!»
На Беговой по-прежнему не топят, всё трубы не в порядке, но, к счастью, погода теплая.
Леночку завтра ведут в детский сад. Федя, вероятно, поедет в Киев, в командировку на 3 дня. Это очень хорошо – увидит замечательно красивый город.
Я продолжаю переводить армянина, а армянин продолжает молчать[922].
Жду письма твоего. Не переутомляйся, избегай горячего солнца.
Целую тебя, Вася.
25 сент.
Привет Лиде и Елизавете Ивановне.
29 сентября 1961, [Москва]
Милая Люся, вот и пришло твое первое коктебельское письмо. Надеюсь, что пока письмо шло, погода в Коктебеле исправилась. Ты уже второй день живешь в коктебельском доме на законном основании, рад за тебя, – это приятней гораздо, чем шататься по частным хатам. Напиши мне, много ли народу, есть ли знакомые тебе люди. Ну и конечно, напиши о своих первых поездках, как преодолеваешь козские расстояния. Не переутомляйся и избегай солнца.
Представь, на Беговой до сих пор не топят, неизвестно, когда начнут, всё возятся с неисправными трубами.
Вчера приходил ко мне Веня, Наташа сварила нам «мировой» борщ, мы выпили и пообедали. Веня уже купил билет, в будущий четверг улетает на Чукотку. Была у них на днях Люка, – чувствуется, что и он, и Вера несколько встревожены, ждут всяких неприятностей[923].
Федина поездка в Киев не состоялась, отложена на неопределенное время. Жалко, мне бы хотелось, чтобы он посмотрел на Киев.
Катя после своего визита ко мне больше не звонила.
Я продолжаю много работать над переводом, но меня раздражает и нервирует армянское молчание. Думаю, что через несколько дней сам напишу им.
Нину Сергеевну уже облучают, она переносит облучение хорошо. К сожалению, врачи смотрят на ход ее болезни по-прежнему пессимистически.
За квартиру уплочено, большая оказалась сумма за электричество, видимо из-за рефлектора, – около 95 руб.
Дал Наташе деньги на картошку.
Звонила Мариам, она в Коктебель уж не поедет, будет переезжать на отремонтированную квартиру в первой половине октября.
Получила ли мое первое письмо?
Пиши мне о всех делах своих каменных, как чувствуешь себя?
Целую тебя, Вася.
29 сент. 61 г.
Позвонил сегодня Жене – Александру Алексеевичу несколько лучше, – болей нет. Женя стала по ночам спать, поэтому немного приободрилась.
30 сентября [1961, Москва]
Милая Люся, отправил тебе второе письмо. Получил твое письмо, посланное авиапочтой.
Для чего ты себе отравляешь спокойствие и мучишь какими-то бабьими разговорами, болтовней и ворошением событий давно прошедших, событий шестилетней давности с какими-то пирогами и разговорами о жалости и не жалости и пр.
И меня твое письмо расстроило и вышибло из колеи.
Зачем это? Право же, не нужно снова бередить все это.
А что касается того, что Е〈катерина〉 В〈асильевна〉 ездила в Коктебель, то по этому поводу расстраиваться нет никакого резона.
У меня за этот день никаких новых событий нет. Начали к вечеру топить наконец.
Веня рассказал мне, что Эсфирь Соломоновна влезла на стол, чтобы повесить белье, и у нее закружилась голова, она упала и получила тяжелые ушибы. Сёма с Лёвой отвезли ее вчера в больницу.
Видел Семена Израилевича. Он весь в хлопотах – врачи, продукты.
Прочел ему твои успокоительные строки о благополучном лечении рака, но он лишь грустно улыбнулся. Видимо, он ясно представляет себе положение дел и не имеет иллюзий.
Леночка ходит регулярно в детский сад, капризничает меньше.
Маруся жалуется на Сашу – он плохо учится, играет в карты (очевидно, в дурачка) и читает беллетристику, вместо того чтобы готовить уроки.
Еще раз прошу тебя – не порти себе жизнь у теплого моря всеми этими разговорами бабьими, право же, не нужно это, – столько уж было об этом говорено и переговорено.
Да, позвонила вечером Катя, снова спрашивала о моем здоровье, очень ласковая и явно желающая восстановить то, что было ею отброшено и порвано. Спрашивает о Фене, Феде, просила тебе передать привет. Видишь, какие дела. Можно сказать – жив Курилка! – причем это будет относиться не только к ней, но и ко мне.
Но, между прочим, Курилка получил письмо от Вячеслава Александровича[924], идущее по линии Сёмы Тумар〈кина〉 и Рувочки[925].
Но мне не привыкать стать.
В Москве вновь теплая погода, а армянин не пишет.
Жду письма твоего.
Целую тебя,
Вася.
30 сент.
4 октября [1961, Москва]
Милая Люся, получил твое письмо. Очень огорчило меня то, что ты пишешь о несчастии, случившемся с Лялей, дочерью Елизаветы Ивановны. Ведь я слышал, что такие переломы позвоночника бывают смертельны.
Действительно, сколько горя кругом, – у Нины продолжается лечение, но все говорят, что болезнь ее смертельна.
Только что говорил по телефону с Женей – Александр Алексеевич болей не чувствует, спокоен, говорит о своих планах на будущее лето, а врачи считают, что на ноги он уж не встанет. Женя устает очень, но чувствуется, что держит себя в руках, говорит спокойно, рассудительно.
Люся, милая, так много горя кругом, очень прошу тебя, будь душевно спокойна, не создавай на бабьих разговорах волнений и тревог для себя. Право, право, не нужно!
Только что был у меня доктор Райский, нашел мое состояние хорошим, давление 140 на 80, очень хорошее. Давно такого у меня не было. Помню, что он и у тебя такое определил, может быть, у него аппарат такой?
Позавчера сидели с Сёмой Липкиным и Ефимом, Федя завел нам музыку хорошую. Вечер был хороший, но грустный, очень Сёма переживает Нинину беду.
Передал Мариам о возможности приезда после 10-го, но она боится, что переезд после ремонта затянется и не даст ей возможности поехать в Коктебель.
С моей поездкой все еще не ясно, сегодня пошлю запрос – в чем дело, почто безмолвствуют?
Прочел в письме к Феде о твоем жутком сражении с пауком. Напиши, как твои поездки в Лисью бухту, есть ли хоть маленькие успехи? Что это за камень, который восхитил тебя, найденный одним из отдыхающих?
Пиши мне! Пользуйся теплом, морем, впереди тяжелая холодная зима!
Я продолжаю работать над переводом, но меня, конечно, нервирует молчание автора и издательства, хотя Сёма и уверяет меня, что это обычная суета и топтание, сопутствующее подобным переводческим делам.
Целую тебя,
Вася.
4 октября
Погода в Москве теплая, но пасмурная.
6 октября 1961, [Москва]
Милая Люся, послал тебе позавчера письмо, получила ли его?
Сегодня год, как я сдал рукопись в редакцию[926], – печальная годовщина. Много мыслей вызывает она.
Из Еревана по-прежнему ничего нет. Вчера послал Кочару телеграмму, очень спокойную, но с просьбой объяснить длительное молчание.
Работа сильно продвинулась вперед, заканчиваю через неделю перевод первого тома, это будет половина работы. Думаю, что есть основания тревожиться по поводу упорного молчания автора и толстой Асмик[927].
Ведь по условию я уж должен был к началу октября выезжать в Армению, а мне ни слова не написали, да и денег не присылают, и договор не оформили.
Дома все благополучно, Леночка очень мила, рисует для тебя большие «полотна».
Вчера снова звонила Катя. Она вновь вернулась к прежнему стилю разговора – с места в карьер начинает перечислять все свои беды и неприятности – она больна, у Алеши болит живот, масса хлопот в издательстве. Все это говорится для того, чтобы как бы объяснить, почему она ко мне не приходит. Но ведь я ей никаких претензий по этому поводу не предъявляю.
И все же должен сказать, что мне приятней и легче, что она стала звонить мне, а не исчезает на 4–5 месяцев бесследно.
Веня вчера улетел на Чукотку. Два дня мы с Кугелем ждали его, он обещал встретиться перед отъездом, но он не появился и даже не позвонил по телефону.
Люсенька, мне очень хочется, чтобы ты отдыхала хорошо, не мучила себя всеми бабьими разговорами. Столько в жизни тяжелого, неизлечимых болезней, смертей… Да, есть ли сведения из Крымского Приморья о Ляле, Елизавете Ивановне? Очень мне их жалко обеих.
Вчера Федя при мне лупанул Леночку за какую-то пустяковую провинность. Делает это он не по-отцовски, а как разозлившийся мальчишка, не соразмеряя силы, – а рука у него тяжелая.
Вчера была опубликована первая таблица выигрышей, – представь, 2 сторублевых выиграли по 100 руб. (конечно, старыми деньгами). Вот видишь, – с материальной стороны, как хорошо!
Пиши мне. Не переутомляйся и не пережаривайся на солнце.
Целую тебя,
Вася.
6 октября 61 г.
10 октября [1961, Москва]
Милая Люся, наконец получил телеграмму из Еревана. Телеграмма очень сердечная, Кочар пишет, что дом творчества закрыт на ремонт, откроется во второй половине октября, что деньги переведут мне в районе 15 октября. Одновременно пришла телеграмма от издательства, что договор утвержден, и деньги будут высланы, – в ней смешная фраза: «ближайшее время пригласим» – так бедным родственникам пишут.
В общем, с этим делом пока все в порядке.
В Москве очень хорошая погода – теплая и сухая.
В воскресенье Наташа с помощью Марфы Сергеевны купила картошку – 170 кгр. Картошка хорошая, сухая.
В воскресенье гулял с Колей в зоопарке. Он жаловался на то, что Маруся погрызает Сашу, – причины всегда самые пустяковые: надень свитер, надень пальто и т. д.
У Жени все так же. Нину Серг〈еевну〉 продолжают лечить радием. Семен Израилевич последние дни чувствует себя очень плохо – боли в области сердца. Да и у Нины начались сердечные явления.
Был у Мариам Наумовны в гостях, она прощается с маленькой мансардной комнатой, сегодня переезжает на старую квартиру.
Слышала ли ты об Овечкине – то ли самоубийство, то ли несчастный случай, – выстрел в голову. Потерял один глаз, но жив остался[928].
Леночка милая девочка, но очень капризна. Ира совершенно не умеет ее обуздывать. Федя же воспитывает дочь по Диккенсу – «от руки» – и очень ее любит.
Пиши! Целую тебя,
Вася.
10 октября.
Не делай, пожалуйста, таких больших походов, ведь они не под силу и молодым. А ты идешь, почти не отдыхая!
13 октября [1961, Москва]
Милая Люся, получил одновременно два твоих письма – одно от 4-го, второе от 7-го.
Жду сообщения твоего о дне приезда, номере вагона, поезда.
Мой отъезд состоится не так уж скоро, ведь должны прийти деньги из Еревана, а это обычно задерживается. Думаю, что поеду в первых числах ноября[929].
Погода в Москве по-прежнему прекрасная, представляю, что в Коктебеле она еще лучше.
На выигрыш по облигации можно будет подписать большую часть газет, время еще есть – подписка будет весь ноябрь.
Неужели ты так и не привезешь «люкса» – ну да бог с ним. Не последний улов, не надо только переутомляться, ходить через силу и слишком часто.
В Москве не весело – печально у Жени, печально у Сёмы.
Был у меня Кугель, мы вместе пообедали, выпили традиционную водочку. Он был на рождении у Геддиной мамы – видел всех товарищей: Сёму, Зину[930]. Гедда очень поправилась в доме отдыха.
Веня улетел на Чукотку и, конечно, не простился, ну да уж не стоит на него сердиться – такая натура суматошная, да и поездка нешуточная – Чукотка!
Говорил с Женей по телефону – Ал〈ександр〉 Алек〈сеев〉ич чувствовал себя несколько дней получше, а затем снова стало ему плохо. Он даже не подозревает о своей болезни, все строит планы на будущее лето.
Позвонил мне Виктор Некрасов – пригласил на просмотр своего нового фильма[931], но я не пошел, не хотелось в клуб ходить.
Работаю я много. Сегодня закончил перевод первого тома – 690 страниц! Но впереди работа над вторым – в нем 730! Переводчик! И все же эта работа кое-чем серьезным хороша для меня – ритм ее, систематичность, каждодневные часы, отданные ей, все это успокаивает и укрепляет.
Феня ни разу не написала, Мариам беспокоится, но, думаю, беспокоиться нечего, наверное, много ездит, устает, а тут уж и срок подходит ее поездки.
Думаю, что Иванова вернется из отпуска до моего отъезда и я с ней встречусь, поговорю о составе книги[932].
Желаю тебе, чтобы последние дни пребывания коктебельского изменили твой баланс «каменный». Кто нашел великий сердолик, я не разобрал?
Жду сообщения о точной дате выезда твоего, номере поезда и вагона.
Наташа наквасила ведро капусты. В квартире тепло, топят. Два дня не было воды, но сейчас все наладилось.
Не ходи слишком много напоследок.
Целую тебя, Вася.
13 окт.