Осенью 1958 года Екатерина Заболоцкая вернулась к мужу, а Гроссман – к жене. Вскоре после этого, 14 октября, Николай Заболоцкий умер после инфаркта. Как свидетельствует корреспонденция, отношения Гроссмана и Заболоцкой продолжались, хотя теперь они пытались скрывать свою связь.

260

Гроссман – Губер 3 марта 1959, [Ялта]

Милая Люся, отправил тебе телеграмму о том, что доехали хорошо[821], устроился хорошо. Дорога прошла быстро, играли в карты. Еды хватило. Погода после Лозовой, вместо того чтобы стать теплой, как это обычно бывало, резко испортилась, началась метель, похолодало. В Симферополе был большой снегопад, и только когда перевалили через перевал, стало получше – хотя весной почти и в Ялте не пахнет, – холодный дождь, зелени совсем нет, цветут только несколько деревьев, мне кажется – персики.

Народу тут мало – из знакомых Рудный, Златова, Паустовский, Шамбадал[822]. Паустовский очень одряхлел, ходит с большим трудом.

Дом мне резко не понравился – какая-то казенная, провинциальная неуютная гостиница. Даже не идет ни в какое сравнение со старым домом ялтинским.

А по сравнению с Коктебелем совсем проигрывает – кругом асфальт, бензин. А уж поэтическая пустыня Крымского Приморья кажется божественно прекрасной, недосягаемо лучше. Но есть, конечно, и положительные стороны – очень тихо в комнате, работать будет удобно, имеется комфорт – хорошая ванна, ежедневно – с утра до ночи горячая вода.

Кормят прилично, но довольно-таки невкусно.

Не забудь мне написать, Люсенька, какие сведения от Левиных, передай им от меня самый теплый привет, пожелание благополучного выздоровления Лене[823].

Пиши мне, что нового, как твое здоровье.

Целую тебя,

Вася.

Передай привет всем домашним.

3 марта 1959 г.

261

Губер – Гроссману 3 марта 1959, [Москва]

3. III.59 г.

Васенька, любимый мой! Проводила тебя, и так пусто и скучно стало мне, так сразу опустела жизнь моя.

Сегодня получила от тебя телеграмму. Спасибо, так радостно стало. Сегодня звонила Кате, чтобы узнать здоровье ее и написать тебе, чтобы ты не волновался. Она у Клары, говорит, что вчера совсем не было у нее голоса, сегодня говорит сносно, врача не звала, т. к. температура утром 37°. С работы девочки привезли ей работу. Начальство разрешило 3 дня посидеть дома.

Звонила тебе Катя Строгова, спрашивала – написал ли ты рассказ, который обещал ей на съезде, дала ей твой адрес.

Звонила я вчера Пермитину – он сказал, что поругался с Солнцевой из-за Бориной книги.

Сегодня Федя позвонил Солнцевой – она сказала, что мнение редактора, который читал сейчас книгу, совпадает с мнением Острогорской[824], что очень мрачна деревня. Что комиссия[825] может предлагать, а что печатать, решает издательство. Пермитин же был очень груб с ней. Можно подать в конфликтную комиссию, дать читать главн〈ому〉 редактору, но это затянется в лучшем случае на полгода. Эти же 13 листов они могут сдать в печать сейчас.

Завтра Федя пойдет к Солнцевой – посмотрит замечания редактора. Катя Строгова советует не спорить больше, пусть печатают хотя 13 листов.

Звонила Вале Левиной. Очень жаль ее – убита она очень. В воскресенье пустили ее с Федором Марковичем к Леночке. У Леночки оторванное веко приросло, один глаз видит, а второй нет.

Сегодня встретила у нее на Беговой Варвару Викторовну (дочь Ногина)[826], она рассказала, что Куприянов опять слепнет, делали или делают опять операцию.

Что Мария Степановна здорова, только опять у нее волнения с собаками, которых директор не позволяет держать на территории дома отдыха без поводка.

Сегодня Пуму кололи против бешенства.

Вчера Леночке сделали укол против чего-то – сегодня она все плачет и жалуется на колотое место.

Привет Семену Израилевичу.

Целую,

Люся.

262

Губер – Гроссману 5 марта 1959, [Москва]

5. III.59 г.

Васенька, хороший мой!

Такая тоска охватила меня, что я проплакала весь день и не спала, плакала ночь. Видно, так уж устроен человек – я верю тебе, верю, что после всего, что было, ты никогда не будешь встречаться с Е〈катериной〉 В〈асильевной〉, не будешь звонить и писать ей, но разговоры людей около бывают так мучительны, что невольно рождается сомнение в твоей честности и человечности, а это так тяжело и так отравляет жизнь.

А m-me Заболоцкая «как на грех» гуляет мимо окон.

Вчера утром звонил Гехт – сказал, что Веру, наверно, через неделю, дней через десять выпишут, и они хотят переехать в Коктебель, не поздно ли будет через неделю подать заявление.

Вчера прислали из «Советского писателя» рукопись твоей книги «Повести и рассказы».

От Трусевичей[827] до сих пор ничего нет. Написала им письмо.

В Москве сейчас чудная погода.

Привет Семену Израилевичу.

Целую,

Люся.

263

Гроссман – Губер 6 марта [1959, Ялта]

6 марта

Милая Люся, получила ли мою телеграмму и письмо, посланные в день приезда?

Почта, говорят, тут работает медленно, письмо из Москвы приходит на пятый-шестой день.

Устроен я хорошо, в комнате очень тихо, и работаю я много. Погода ясная, дождя и снега нет, но холодно, а так как дует холодный ветер, то гулять долго не хочется, тянет в тепло.

Кормят посредственно, но на горе здесь очень хороший кондитер, и я отдаю должное его творчеству. Липкин мужественно отказался от пирожных.

По вечерам кино, я хожу, не пропускаю.

Живут тут москвичи – Паустовский, Рудный, Рыбаков, Родов[828], Златова.

Паустовский такой же, как и 20 лет назад, рассказывает придумочки, а я, как и 20 лет назад, – слушаю их со скукой.

Златова живет здесь уже 2 месяца. Мне кажется, что это из-за разлада семейного. А может быть, мне кажется.

Ялта мне не нравится, после Коктебеля, а особенно Крымского Приморья, никуда она не годится. Даже моря не чувствуешь из-за асфальта, городских улиц, лавчонок и магазинов.

К сожалению, поехать в Крымское Приморье мне отсюда не удастся, – приморская дорогая закрыта, а через Симферополь очень уж далеко и сложно.

Обучил Сёму играть в «1000», и по вечерам сражаемся с ним.

Чувствую себя хорошо, спокойно, правда, астма прижимает малость, – должно быть, сырость ее тревожит.

Напиши мне, пожалуйста, как чувствуешь себя, здорова ли? Как младшее поколение, Леночка?

Получила ли письмо от Трусевичей?

Как у Левиных?

Состоялся ли ваш девичник у Маргариты Романовны?

Все думаю, как там мои дела в «Знамени», не пошли ли на попятный?[829]

Сёма здесь щеголяет в невероятных туфлях и ярко-розовых носках, – публика на набережной очень этим заинтересована.

Звонил ли мне Твардовский, Тумаркин? Да, в общем, чего спрашивать, будут новости, ты сама их сообщишь.

Очень хочется, чтобы хоть немного теплей стало. Цветет лишь миндаль, вся остальная растительность еще спит по-зимнему. Правда, почки есть.

Целую тебя, Вася.

Передай сердечный привет всем родным, поцелуй Федю.

264

Губер – Гроссману 6–7 марта 1959, [Москва]

6. III.59 г.

Васенька, любимый мой! Тоскую я без тебя очень. Сегодня вдруг я надумала поехать на неделю-две в Ялту к Ириной бабушке[830]. Может быть, если будет очень тоскливо, я и сделаю это.

Вчера звонила я Шеренцисам, чтобы узнать [о] здоровье Кати. Подошел к телефону Витя, который сказал, что Катя в 2 часа ушла на работу, – я спросила, как ее здоровье, – он сказал, что она здорова, только киснет. На мои слова, что киснет, наверно, от щитовидной железы, он ответил, что киснет, как киснут дочери богатых родителей, когда им лень.

Посылаю тебе письмо читательницы.

Звонила Благинина, спрашивала, согласны ли мы отдать Пуму, вернее, не раздумали ли. Она нашла хороших людей.

На воскресенье звана на блины к Марусе.

В понедельник в гости к Колдуновым.

Сегодня иду на «девичник», к Любимовой – перед «девичником».

После «девичника» – завтра кончу письмо.

7. III.59 г.

Пишу, мой хороший, Васенька, утром. Вчера была у Воронковой, пришла к ней в 6 часов, посидела до 8. Было очень приятно поговорить с ней. Она вся какая-то мягкая, ласковая, и не знаю, что на душе у нее, но с ней легко.

От нее узнала, что строительному кооперативу дали ссуду, что будет строится один скоростной дом, а второй нормально. Скоростной дом будет построен из какого-то особого материала, без мусоропровода, лифта, стоить будет вдвое дешевле. Но почему-то никто почти его не хочет. Все хотят лучше ждать второго дома.

У Любимовой очень мило посидели до 11 часов. В 11 часов Феня поднялась, т. к. ей рано нужно на работу.

Были Феня, Сусанна и я, после подошли дети.

Разговаривали, говорили, вернее, ругали богатых писателей вроде Штейна, Софронова, с детьми которых дружит сын Любимовой[831]. Пили смородиновую наливку, приготовленную Сусанной.

Целую крепко.

Будь здоров.

Привет Семену Израилевичу.

Люся.

265

Гроссман – Губер 9 марта 1959, [Ялта]

Милая Люся, получил сегодня твое первое письмо. Письма, говорят, идут тут долго, дольше гораздо, чем в Коктебель, приходят на шестой день.

Сегодня первый раз со дня нашего приезда появилось солнце и стало тепло, а то был собачий холод, ветер, снежная крупа либо мелкий ледяной дождь.

Чувствую себя хорошо, астма прошла – это, видимо, было связано с плохой погодой. Я очень много работаю сейчас, не только днем, но и после обеда. Читаю много. В общем, жизнью своей доволен. Люди здешние меня не раздражают, тихие. Но сама Ялта мне не нравится после Коктебеля и Приморья, – я уже писал тебе.

Мой совет – издавать книгу Бориса в том объеме, в котором предлагает редактор. Мне ясно, что конфликт, если его начать, будет тянуться бесконечно, и все дело может застрять навсегда. Пермитин действует вспышками, вот потеплеет, он уедет на все лето, и опять все застрянет. Словом, мне кажется, что надо не откладывая соглашаться на 13 листов. Но пусть хоть получше оформят книгу внешне, чтобы она не выглядела куцей.

Очень тяжело было читать, что пишешь ты о Леночке Левиной. Когда будешь звонить им – передавай им мой привет, пиши, что у них слышно, как ее здоровье, бедняжки.

Сегодня навестил Шамбадала – он из-за астмы лежит уже 2 недели, – милый он старик.

Люся, если не трудно, – узнай в Союзе (у Улиной[832], например), когда съезд начнется точно, чтобы я мог заранее ориентироваться в своих отъездах. Люсенька, может, позвонишь Зинаиде Николаевне (маджоночнице), мне бы хотелось, чтобы не было у нее нехорошего впечатления[833].

Состоялся ли ваш девичник?

Тут совсем нет котов и собак, видимо, уничтожили, – им ведь хорошо было бы жить при доме, открытом круглый год без перерыва.

Пишу тебе при открытой балконной двери, воздух чистый, теплый, очень приятный.

Напиши мне, как здоровье твое, как чувствуешь себя, как Федя с семейством.

Целую тебя, Вася.

Поцелуй Федю, привет Ире, Наташе, родным.

Как маленькая Леночка, здорова ли, ищет ли по утрам дедю Васю?

9 марта 1959 г.

266

Губер – Гроссману 9 марта 1959, [Москва]

9. III.59 г.

Сегодня, мой любимый, получила от тебя письмо. Грустно, что Ялта стала казенной, – боюсь, что скоро и Коктебель будет тем же, а погода, хочу надеяться, исправится и ты хлебнешь еще крымской весны.

Сейчас звонила Валя – Леночка уже дома, есть надежда, что второй глаз тоже постепенно начнет видеть. Чувствуется, что у Вали на душе стало немного легче.

Вчера была на блинах у Маруси. Очень приятно было.

Сегодня к 6 часам звана к Колдуновым.

Пришлю тебе письмо, пересланное «Комсомольской правдой» с сопроводительной бумажкой: «Уважаемый Василий Семенович, по просьбе Вашего немецкого друга Ламина высылаем Вам его письмо».

Зам〈еститель〉 редактора иностр〈анного〉 отд〈ела〉 – Бирюков.

Письмо написано по-английски, т〈ак〉 что прочесть его я не могу. Попрошу перевести мне его Федю и тогда напишу. Не присылаю его, т. к. оно на трех больших страницах. Прочла только, что оно из Лейпцига.

От Трусевичей ничего еще нет.

Во вчерашнем «Огоньке» № 11 обязательно прочти стихи Сельвинского[834].

Звонила сегодня на работу Кате – говорит, что здорова, 8 марта провела очень весело у какой-то Светланки.

Звонила мне Елизавета Ивановна – в мае едет в Крымское Приморье, – а сейчас взяла две работы, чтобы больше заработать денег.

Вчера Катя (Вероники) сказала Марусе: «Бабушка, ты такая старенькая, скоро будешь дедушкой». Ленка все спрашивает тебя. Звонила Мариам Наумовна, спрашивала ялтинский адрес – просила передать тебе привет.

Все семейство Маруси просили передать тебе привет и пожелания поздороветь и хорошо отдохнуть.

Федя тебя целует. Лена тоже.

Я целую тебя крепко, крепко.

Люся.

Это письмо уже четвертое – получил ли ты три первые?

267

Губер – Гроссману 10 марта 1959, [Москва]

10. III.59 г.

Васенька, солнышко мое! Пишу тебе сразу, как Федя перевел мне письмо, потому что оно, думаю, тебя интересует.

Письмо это от сенегальского негра, с которым ты виделся в «Комсомольской правде» во время фестиваля[835].

Он тебя приветствует. Радуется за тебя, что ты живешь в стране, где такие большие достижения, где создан первый спутник. Сам он живет в Лейпциге, где изучает марксизм и ленинизм. Просит, чтобы ты ему написал. Я решила, что ты это сделаешь по возвращении своем из Ялты, и потому письмо это тебе не послала.

Как живешь ты? Как работаешь? Как Семен Израилевич? Вчера позвонила Нине Сергеевне узнать, как она, оказывается, она еще не приехала от Яши[836].

Я живу хорошо, только очень грустно без тебя, места не нахожу.

Федино семейство не совсем в порядке, т. к. Ира гриппует, но пропускать работу не хочет, кашляет, чихает, но на работу ездит. Леночка очень плохо ест, очень худенькая, но озорная. Вчера была у Колдуновых, хорошо угощали, поили шампанским, водки, хотя поставили мне целых пол-литра, я не пила. Что-то сердце дурит, воздержусь пока от водки. Было мне у них приятно, т. к. С〈ергей〉 А〈лександрович〉 говорил немного. Обсуждали стихи Сельвинского в одиннадцатом номере «Огонька», не только о их художественной беспомощности, но и подлом содержании.

Вот, например, последние два четверостишия в стихотворении «Карусель»:

Правда, чудно? Но прочти и третье стихотворенье. Очень мне грустно за него.

Обязательно прочти эти стихи с Липкиным. Странно, что никто из знакомых не заметил этих стихов, даже Федя, который читал «Огонек» раньше меня. Меня же стихи эти потрясли.

Мне что-то очень жалко стало Е〈катерину〉 В〈асильевну〉, и я позвонила ей, сказала, что простила или, вернее, прощаю ей все горе и страдания, которые она принесла мне. Она мне рассказала, что Наташа болеет сердцем.

Говорила с ней я мало, слишком много горя от нее я видела, да и за тебя я страдала, за горе, которое она причинила тебе. Бог с ней, она так тяжело наказана.

Кажется, все написала тебе. Очень не хватает мне тебя. Только бы было тебе в Ялте хорошо.

Будь здоров. Привет Семену Израилевичу.

Целую крепко.

Люся.

№ 5.

268

Гроссман – Губер 12 марта [1959, Москва]

Милая Люся, получил твое письмо, где пишешь о том, что была наконец на девичнике. Судя по письму твоему, особенных «событий» на этом девичнике не было, а было просто скучновато.

Приезжающие из Москвы говорят, что погода испортилась. Здесь тоже неважно, сперва было холодно, потом задул норд-ост, да такой, что все в течение двух суток выло, гудело, трещало. Сейчас ветер стих, небо серое, облачное, но проглядывает солнце.

Я усердно тружусь, гуляю с Сёмой. Ни с кем, кроме Сёмы, не встречаюсь, только несколько слов в столовой. Так спокойней, правда, публика тут не из худших, – ведут себя тихо, пьющих нет.

Передай привет Колдуновым от меня, – были ли традиционные пельмени?

Тут через день после ужина показывают кино, мне очень понравился фильм: «Мой дядя Хасинто»[837]. Если нет кино, сражаемся с Сёмой в «1000». Он уже обучился, играет неплохо, все время подозревает меня в мошенничестве.

Нашел здесь шахматиста, старика, вчера с ним сразился.

Работаю, как писал тебе уже, много. Решил не заниматься правкой второй части, а все усилия и время посвятить новым главам. Одну уж написал, теперь тружусь над второй. Вообще-то, не очень доволен написанным. Просматриваю перепечатанное машинисткой, – ужасает количество опечаток, нелепая расстановка знаков препинания. Нужны две правки: моих художеств и художеств машинистки.

К Ириной бабушке не заходил, не соберусь. Через несколько дней надо будет заказывать билет на Москву, видимо, съезд состоится в назначенное время[838].

Ты пишешь о поездке в Ялту на несколько дней. Мне кажется, не стоит это делать, ездить взад и вперед, ведь я скоро буду в Москве. Да и хочется мне уж дожить этот месяц холостым молодым человеком.

Люсенька, ты пишешь насчет Пумы. Что ж, если люди хорошие, то следует попробовать. Если «не сойдутся с ней характерами», можно ведь будет взять ее назад.

Приятно, что кооперативу дали ссуду, это, видимо, уменьшит взносы.

О Катином здоровье узнаю из твоих писем, она никак не раскачается. Но я не тревожусь и не огорчаюсь, помнишь, как я сходил с ума, когда она из Харькова не писала подолгу. Что касается того, что Витя сказал – «ленивая дочка богатых родителей», – думается мне, неверно. Ей действительно тяжело на душе, а лени я у нее не видел: работает она много, после работы занимается переводами. Не так уж она ленива.

Есть ли новости с книгой Бориса? Повторяю мой совет – больше не конфликтовать, а соглашаться на предложения редакции.

Вчера приехал бородач Вершигора[839], – похож на Черномора. Человек он неплохой. Как и в Коктебеле, есть тут один-два человека, которые меня не любят, – принципиально не здороваются. Помнишь, в Гаграх такой был украинец. И тутошние мои ненавистники тоже, кажется, с Украины. Чем это я им не потрафил? Тогда это меня раздражало и даже оскорбляло, а теперь смешит.

Дочитал книжку жены Ферми «Атом у нас дома»[840] – очень интересная, хотя сама авторша – жена Ферми мне не нравится, мещаночка.

Вчера ходили с Сёмой за покупками, набили авоську, – яблоки, маслины, изюм. Хозяйственные мужики. Пиши о себе, как здоровье твое, что дома, все ли здоровы? Передай привет всем домашним.

Целую тебя, Вася.

Семен Израилевич в розовых носках, сиреневой рубахе и прюнелевых туфлях шлет тебе привет.

12 марта.

269

Губер – Гроссману 12 марта 1959, [Москва]

12. III.59 г.

№ 6

Родной мой, хороший Васенька!

Получила от тебя второе письмо. Вчера не ответила тебе, потому что ездила в Черемушки за кое-какими покупками для тебя.

Купила тебе пижаму, брюки (бумажные китайские) для лета и сандальи. От Трусевичей ничего нет до сих пор – а сегодня ровно месяц, как мы отправили посылку. Я уже стала беспокоиться – дошла ли она.

Звонила Феня, просила, чтобы я покормила ее блинами, а то на масленицу она так и не попробует блинов. Сказала, что получила письмо от тебя, где ты пишешь, что много гуляешь, я же сказала ей, что мне ты пишешь, что из-за холодного ветра гуляешь мало.

Звонил вчера Сёма Тумаркин. Говорит, что не звонил – был болен – где-то расширилась вена. Дала ему твой адрес. Собирается навестить меня.

Пришло письмо из «Красной звезды». Просят хотя бы коротко написать, над чем ты работаешь, каковы твои творческие планы и связи творческие с Вооруженными силами. Просят дать ответ к 20 марта.

Звонила Мариам Наумовна – спрашивала, не раздумали ли мы отдать Пумку, – у нее есть хорошие люди, которые, возможно, возьмут ее. Вместе с ней повозмущались стихами Сельвинского.

Звонили из «Литгазеты», хотели, чтобы ты что-нибудь им дал напечатать. Федя был у Солнцевой – договорились, что она прочтет «Апрель» и статью о Бунине, тогда решит окончательно, как издавать книгу[841].

Смешно: маленькая Катя сказала Марусе: «Бабушка, ты такая старенькая – скоро будешь дедушкой». Я это рассказала Фире Ароновне, и она мне сказала, что, когда Витя – ее брат был совсем маленький (он старше Иры на 3 года) и родилась Ирочка и Фира Ароновна называли ее девочкой, Витя сказал: «Еще неизвестно, девочка он (ребенок) или мальчик, вот мама растила цыплят, и все говорили: „Вот сколько курочек у нас будет“, – а выросли все петушки».

Леночка каждое утро вспоминает тебя: «Пойду к деде Васе».

Сегодня чудный, солнечный день, вчера же вовсю лепил снег.

Палец, который очень больно нарывал, как будто лучше, сегодня сняла компресс, но еще левой рукой ничего делать не могу.

От Кати ты, наверное, уже имеешь письма, так что нет нужды мне звонить, узнавать об ее здоровье, она же не находит нужным мне позвонить.

Посылаю тебе вырезки из газет, может быть, ты их не видел, а они тебе будут интересны.

Леночка Левина начинает немного видеть вторым глазом, я так рада.

Будь здоров, мой любимый. Береги себя. Поменьше кури. Целую крепко.

Люся.

Привет от домочадцев.

Привет С〈емену〉 И〈зраилевичу〉.

270

Гроссман – Губер 14 марта [1959, Ялта]

Милая Люся, получил сегодня твое письмо.

Очень меня обрадовало, что у Левиных просвет, дай бог, чтобы вернулось Лене зрение.

Ты, я вижу, осуществила всю программу, о которой писала в предыдущих письмах, – была у Маргариты, Маруси, Колдуновых. Рад, что тебе было приятно у Маруси, фраза Кати о бабушке, которая станет дедушкой, меня очень насмешила.

Я продолжаю много работать, много читаю. Погода стала чуть лучше, но до настоящего тепла и настоящей весны далеко, – без пальто и кашне и высунуться на улицу нельзя. Но солнце чаще бывает, и суше стало, а t° утром –2°, а днем +5, +9°.

Зря ты не прислала мне письма на английском, ведь со мной за столом сидит Елистратова[842], ученый знаток английского языка. Буду ждать перевода, – впрочем, может быть, и письмо это не интересное.

У Семена Израилевича вчера были большие волнения – он получил телеграмму из Нальчика от Нины Сергеевны, что Яшу исключили из комсомола и исключают из университета. Можешь представить, как расстроился Сёма. Мы с ним ночью ходили в город – он пытался дозвониться до Нальчика. А когда вернулись – его ждала новая телеграмма, – как будто налаживается более или менее – дали Яше в комсомоле месячный испытательный срок и допустили к экзаменам, но предложили «по собственному желанию» перевестись в другой вуз. Сёма, конечно, не спал всю ночь.

По вечерам тут часто кино, но, к сожалению, муровые, главным образом, картины. Вот завтра покажут «Летят журавли». Я не видел ее, посмотрю, т. к. много о ней говорили. Видел «Джунгли»[843]. Народу в доме побольше стало. Очень неприятна жена Паустовского[844] – криклива, развязна. А соседка наша по столовой Елистратова – очень милая. Но я по сравнению с ней – карлик, – так она высока, а Сёма – худой кощей, – так она толста.

Сегодня тут все переживают снятие Кочетова. А мне это безразлично – редактор новый, газета старая[845].

Играю тут с одним старичком в шахматы, торжествую над ним. Он переживает свои поражения.

Получил большое письмо от Кати. Она описывает, как провела Международный женский день, настроение у нее не из лучших, но, в общем, ничего такого.

Кормят тут очень посредственно, подают всё совершенно холодное почему-то.

Люсенька, «последнее» письмо ты посылай не позже 19–20-го, т. к. письма идут долго, а я, видимо, 27-го выеду, так как съезд, по всему судя, не отложат.

Целую тебя, Вася.

Поцелуй Федю, привет сердечный всем родным и знакомым.

14 марта.

Деревья совершенно голые стоят, лишь миндаль цветет, совершенно не боится холода.

271

Губер – Гроссману 14 марта 1959, [Москва]

14. III.59 г.

№ 7

Васенька, родной мой! Получила твое третье письмо. Сразу позвонила Зинаиде Капитоновне. Она сказала, что точно день открытия съезда не известен, ориентировочно 30 марта, но могут быть отклонения в одну или другую сторону дня на 2. Если съезд будет раньше, то пришлю тебе телеграмму. Улина сказала позвонить ей в понедельник.

Сейчас была у меня в гостях Воронкова. Посидели, поболтали «о том о сем и ни о чем». Сейчас суббота, я затеяла блины, позвала Феню, несмотря на Наташину ругань по этому поводу, и сейчас слышны из кухни вопли: «Хоть бы ее зарезали, когда будут делать операцию…», «хоть бы подохла трехъязычница, и нашим и вашим», «знала бы, не стала печь блинов»!

И откуда берется столько злости.

Вчера получила письмо из Крымского Приморья. Ольга Яковлевна пишет, что посылку получили давно, но все долго болели, только теперь стали выходить из дома. Все хорошо в посылке, кроме рубах, которые малы. Ждут меня к себе.

Очень рада, что тебе хорошо в Ялте. Что погода стала хорошей, в Москве сейчас тоже пахнет весной. Хочется к морю.

Зинаиде Николаевне звонила несколько раз – никто не подошел к телефону. Сказала Воронковой, что в Ялте нет кошек и собак, – она говорит, что осенью были кошки и собаки. Особенно был хорош рыжий котик, которого Воронкова хотела взять себе в Москву.

Звонила мне (вернее, тебе) Полякова Лидия Михайловна, хотела говорить с тобой. Я дала ей твой адрес. Хотела тебе написать.

Скучно очень без тебя. Неужели ты ни минутки не скучал по мне? Бедная я, бедная, мне так тоскливо без тебя. Не могу не думать все время о тебе. Уж такая я дура.

Завтра придут ко мне Елизавета Ивановна с камнями и Кокорекины тоже с камнями. Будет маленькая выставка.

Кончено письмо. Пришла Феня.

Будь здоров.

Целую тебя крепко.

Люся.

Привет от всех родных.

Привет Липкину.

Не кури! Ольга Яковлевна пишет, что В〈ладимир〉 А〈лександрович〉 бросил курить.

272

Губер – Гроссману 16 марта 1959, [Москва]

16. III.59 г.

№ 8

Получила твое письмо от 12 марта, скажу по совести, не очень что-то оно меня порадовало. Нехорошее какое-то оно. Может быть, мои частые письма мешают тебе «быть холостым молодым человеком», прости меня, в дальнейшем буду меньше напоминать о себе, буду писать реже. Все ждала, что позвонишь мне по телефону, но, как видно, для этого нужно любить, хоть в сотую долю, как я тебя. (Это я вспомнила, как я ночью ходила в Коктебеле, спотыкаясь о камни, на почту, чтобы услышать твой голос, сидела несколько часов, ждала, пока соединяли с квартирой, откуда отвечали: «Василия Семеновича нет дома», хотя я предварительно списалась.) Но ничего, Васенька, будет время, я еще надеюсь, когда я перестану любить тебя.

Витя глубоко прав, сказав, что Катя больна болезнью дочери богатого отца. Уж очень упрощенно ты понимаешь лень Кати, если пишешь: «Она после работы переводит». Да, переводит, но переводит, когда ей этого хочется, а нет у нее сознания, что это долг. Лень ее в том, что мать и ты так ее избаловали, что у нее нет понимания долга, а только «хочу» – «не хочу». Посмотри на ее походку, на движения – у нее лень в жизни, к жизни. Если бы она чувствовала какие-нибудь обязанности в жизни, она не писала бы тебе так редко, зная, как ты волнуешься и ждешь письма, – «она не любит писать», «ей не хочется писать». Что это? Разве это не лень? Разве не называется ленью то, когда она может неделями не звонить тебе по телефону, когда ты ей не нужен. Лень в мелочах, лень в крупном, а мать этой лени одна – нет сознания долга, обязанности, нет любви к людям, только «я» и «что удобно, что хочется мне».

Ты умный, подумай хорошенько и не упрощай так, как любишь это делать, все это много глубже и сложней. Мне искренне жаль ее – она несчастна и будет от этого много страдать в жизни.

В субботу звонила Катя, она здорова, сказала, что получила от тебя письмо. Все никак не найдет комнаты, куда бы могла приехать ее мать. После работы была Феня. Отдала должное Наташиным блинам. Вчера была Елизавета Ивановна. Кокорекина же так и не п〈р〉ишла, позвонила, что развозилась с уборкой квартиры, пользуясь, что муж уехал за границу.

Е〈лизавета〉 И〈вановна〉 привозила свои камни, я любовалась ими.

Леночка уехала на 3 дня к Ириным родителям. В квартире тихо.

Федя и Ира вчера ходили на выставку современной живописи – в Манеже.

Я немного гриппую. Вчера было 37,8, пью лекарства. Хочу не обращать внимания и выходить на воздух. Фильм «Мой дядя Хасинто» мне тоже понравился – что я тебе уже рассказывала.

Привет Липкину.

Целую крепко.

Люся.

Все шлют привет.

273

Гроссман – Губер 17 марта [1959, Ялта]

Милая Люся, получил твое письмо.

Ты пишешь, что я еще насмотрюсь на голубое небо и солнце, а сегодня с утра идет настоящий московский снег, хлопьями. Правда, он тут же тает, но картина безотрадная. Море все эти дни бушует, заливает набережную. Наверное, в Пещерной бухте и в Лисьей происходит передвижка камней, готовятся сюрпризы и находки. Я подумал, что Трусевичи молчали оттого, что нет их уже в Крымском Приморье – ведь могли его уволить, и он с семьей выехал. Уж очень странно это длительное молчание. Поразило меня – зачем ты звонила Е〈катерине〉 В〈асильевне〉? Не нужно тебе это делать, неужели ты не понимаешь, никому от этого не легче, наоборот. Для чего же это делать? И так тяжело, зачем же еще тяжелее. Я не понял из письма твоего – для чего это?

Прочел стихи, которые ты привела в письме. То стихотворение, что ты цитируешь, ничего особого в себе не содержит, зато третье, ты, видимо, его и имела в виду, поразило меня, – как не стыдно Илье Льв〈овичу〉, ведь старый человек, пора подумать о душе.

Получил письмо от Фени и из редакции сборника, который редактирует Строгова и Кириллов. Феня довольно кисло отзывается о «старушнике-девичнике», но высоко оценивает качества наливки.

Приехавшие из Москвы говорят, что съезд, видимо, откроется не 30-го, а 6–9-го. В связи с этим, если это подтвердится, у нас возник план вернуться в Москву через Одессу, с тем чтобы быть дома числа 3-го (пароходом Ялта – Одесса и пожить в Одессе 2–3 дня). Если подтвердится, что съезд откладывается, так, вероятно, и сделаем.

Из Москвы приходят невеселые сведения о всяких редакционных делах, принятые вещи отвергают, возвращают. Особо отличается «Новый мир» – зарезали окончательно повесть Казакевича[846].

Боюсь, как бы мой рассказ не попал вместо типографии в редакционную корзину[847]. Бойся не бойся – надо ждать, видно будет.

Работаю я много, пишу новые главы, – концы событий. Не знаю, как они получаются, самому, как всегда, трудно судить.

17. III.

Получил твое письмо только что с вырезками газетными – спасибо! Рассмешила меня буйная Сара. О Кохе я, конечно, читал[848], о Кочетове тоже. Очень, очень рад, что у Лены Левиной не погиб второй глаз, – видит. Это счастье.

Очень смешные рассуждения о цыплятах у Ириного дяди – я прочел Сёме, мы посмеялись.

Люсенька, почему не переслала мне письмо из «Красной звезды» – я бы отсюда ответил.

Теперь-то уже не посылай, нет смысла.

Вообще, на это письмо ты мне ответа не пиши, т. к. ответ меня уже не застанет в Ялте. Я же буду писать все время, до отъезда.

В Москве буду либо 29-го, если поеду прямо, либо 3-го, если с Сёмой через Одессу. В общем, одесский вариант меня соблазняет, через пару деньков напишу, как окончательно решили.

Будь здорова, целую тебя,

Вася.

Поцелуй Федю, привет родным.

17 марта

274

Губер – Гроссману 17 марта 1959, [Москва]

17. III.59 г.

№ 9

Васенька, родной мой, наконец узнала от Улиной точно день съезда – 30-го. Телеграмму не посылаю, т. к., наверно, билет уже заказан и числа 27–28-го ты выедешь.

В Москве сейчас хорошая погода – солнышко, днем тепло. Сегодня 4° тепла. Вообще сейчас ночью бывает мороз, а днем тепло.

Пуму не взяли – только поговорили.

Сегодня Фира Ароновна привезла Леночку. Так вместо трех дней прожила у нее только 2. Говорит, очень скучает по дому.

Сегодня звонила Катя. Спрашивала, как мое здоровье. Говорит, что написала тебе два письма. Говорила, что ничего не получается с квартирой для приезда Галины Петровны. Просила, может, я узнаю у Губеров[849] о комнате шеровской[850] – позвонила Губеру – никто не подошел – наверно, на даче, буду звонить еще. Но думаю, что из этого ничего не выйдет. Катя очень огорчена, что не может повидать мать.

Прочла «Тихого американца»[851]. Интересная книга. Читаю книгу Сарояна. Федя до сих пор не получил денег в «Вечерней Москве» – все водят его за нос.

Строительному кооперативу дали не ссуду, а рассрочку, это я описалась – склероз.

Жалко Липкина – волнуется сильно, горе ему с детками.

Звонила Феня, взяла билеты на какой-то интересный спектакль на 27 марта, звала меня, может, пойду, если пройдет грипп, я старательно пью все лекарства, чтобы скорее быть здоровой. А тут, на грех, до сих пор болит палец, так что даже рука припухла. Плохо мне, левше, болит левая рука. Все время кладу компрессы. Какая-то гадость забралась после маникюрши. Столько всякой работы по шитью, стирке, уборке, где нужна рука, а та болит.

Леночка все вспоминает тебя, когда спросишь, где дедя Вася, – говорит: «Уехал в Крым с Липкиною». Фене ужасно смешно, когда она это слышит.

Погода у нас, наверное, лучше, чем в Ялте. Все время светит солнышко.

Возможно, это письмо будет последним. Может быть, напишу еще завтра-послезавтра – если будет что интересное.

Привет Семену Израилевичу.

Целую крепко.

Привет от домашних.

Люся.

Здесь из Союза писателей пришли материалы к съезду.

275

Гроссман – Губер 19 марта [1959, Ялта]

Милая Люся, получил твое письмо (№ 7), где пишешь о сроках открытия съезда. Приехавшие из Москвы говорят, что съезд отложен до 6-го. Если это окончательно подтвердится в ближайшие дни, то поеду с Сёмой пароходом, тогда будешь встречать меня не на Курском, а на Киевском вокзале, приедем из Одессы – числа 3-го, 4-го. Если же съезд не отложен, то приеду через Симферополь. В общем, буду держать тебя в курсе дел. Тут 2 дня была жуткая погода, шел беспрерывно снег, сегодня опять сияет весна.

Я продолжаю много работать, в общем, до отъезда подвину дело сильно. Пора ведь, в конце концов, кончить книгу, а то я стану с ней чем-то вроде вечного студента.

Жутко мне стало от описанных тобой Наташиных проклятий в адрес Фени, – ну и злость кипит в ней!

Должен тебе сказать, что рыжий котик, о котором тебе говорила Воронкова, умер при мне в страшных мучениях от какой-то ужасной чумки – ужасно было на него смотреть. Я даже не хотел писать – очень тяжелое было впечатление.

Интересно мне знать о твоих впечатлениях от кокуренских[852] камней, а также как ей понравятся великий агат и великий сердолик.

Но ты, конечно, на это письмо не отвечай, твой ответ меня уже не застанет. Узнаю об этой выставке по приезде в Москву.

Мы с Сёмой живем очень дружно, вдали от своих дел он идеальный товарищ.

Увы, мы оба дали вширь, особенно он. Не помогают ему беспрерывные прогулки. Очень он остроумен, все наши соседи по столу помирают, когда он начинает шутить.

Приехала вдова Тарасенкова, полна жизни, веселая, пишет очерки, но крайне болтлива[853].

Жена Вершигоры отпускает время от времени такие словца, что мужиков в краску бросает, – вроде Нины Габрилович.

Пишу тебе плохим пером, из знаменитого «паркера» вышло чернило, поэтому такой почерк куриный.

Вот наконец и ответили Трусевичи. Все же свинство, что так долго не отвечали, болезнь не оправдание, не так уж они были больны, что не могли написать несколько слов и попросить соседку опустить конверт в ящик. Ну ладно, бог с ними. Все же они хорошие люди, и я вспоминаю их как хороших, а не плохих людей.

Люсенька, будь здорова, целую тебя,

Вася.

Поцелуй родных. Коля обещал написать, но не собрался, а я адрес его забыл – так мы с ним и не обменялись письмами.

Привет тебе от Семена Израилевича.

19 марта.

276

Губер – Гроссману 19 марта 1959, [Москва]

19. III.59 г.

№ 10

Вчера позвонила Улина, что собирается Союзом писателей экстренное собрание 22 марта. Сказали, что пошлют тебе телеграмму, съезд же, возможно, немного отсрочится.

Позвонила Иванова[854]. Она 29 марта уезжает в Ялту. Хотела поговорить с тобой относительно нового издания в «Советском писателе».

Скоро увижу тебя. Это письмо, наверное, уже будет последним. Много написала тебе я писем за эти две с половиной недели. Не нужно бы это, а тоскую очень без тебя.

Звонила Нине Сергеевне. Говорит, плохо там Яше. Нужно просить, чтобы разрешили ему закончить там год. А что дальше? Говорит, что Миша[855] считает, думать о переводе в какой-нибудь вуз в Москву безнадежно.

Грипп мой что-то не проходит, палец тоже. Трудно без левой руки мне.

277

Гроссман – Губер 21 марта [1959, Ялта]

Милая Люся, получил твое письмо. Меня очень встревожило, что ты, простудившись, собираешься выходить на улицу. Это никак не годится, выздороветь от этого никак нельзя быстрей. Наоборот, лишь могут быть осложнения. Береги себя!

Люсенька, получил я телеграмму от Суркова. Он сообщает, что съезд писателей откладывается до середины июля. В связи с этим мы с Сёмой решили ехать через Одессу. Уже заказали билеты на пароход «Адмирал Нахимов». В Одессе поживем несколько дней и двинем в Москву. Я тебе буду все время писать, держать в курсе путешествия.

Погода вдруг после обильного снегопада резко изменилась. Вот уже 2 дня совершенно безоблачное небо, солнце светит вовсю. Но деревья все еще стоят совершенно голые. Зато из земли начали появляться зеленые ростки, подснежники.

Сегодня ездили с Сёмой в Ливадию, гуляли по Царской тропе. Она такая же, как была до войны, и такой же замечательный вид.

Но какая дурацкая штука астма. Сёма наслаждался чистотой воздуха в Ливадии, а меня от этого чистого воздуха зажала астма. Но как только сели в автобус, чтобы ехать обратно, причем в автобусе была отчаянная духота и пахло бензином, мне сразу же легче стало дышать, все прошло буквально мгновенно.

Меня огорчило то, что ты пишешь о Кате, уж очень ты ее как-то анатомируешь безжалостно, – у всех людей есть недостатки, что же делать, есть они и у Кати. И насчет писем верно. Но в то же время – она не такая уж плохая, и не так уж страшны ее недостатки, как ты их представляешь.

В общем, она совсем не ленива и не так уж она бессердечна. Вечно подавлена своей душевной неустроенностью, и понять эту подавленность можно, действительно ей тяжело живется.

Я думал, что Кокорекина развернула перед тобой великую коллекцию драгоценностей, а оказывается, она просто не пришла, обидно даже.

Должен сказать тебе, что от многолетней привычки ожидать от моря сердоликовых и агатовых драгоценностей здесь, в Ялте, море кажется не таким замечательным, как в Коктебеле и в Крымском Приморье – какое-то оно пресное, не то. Особенно когда глядишь на берег, усыпанный кремнистой, черной галькой.

21. III

Вот и снова чудесный, ясный день, особенно ценный после долгих недель ненастья.

Люсенька, надеюсь, что грипп твой пошел на поправку.

Целую тебя,

Вася.

Поцелуй Федю, привет родным.

278

Гроссман – Губер 24 марта [1959, Ялта]

Милая Люся, получил твое письмо, видимо предпоследнее, – уж не обернутся письма. Погода стоит чудесная, ясная, теплая. Вчера ездили с Сёмой в Алупку, гуляли по чудному парку, любовались лебедями, плавающими в пруду. Ездить теперь очень удобно – автобусы ходят совершенно пустые, публики мало, – а та, что есть, никуда не ездит, гуляет по набережной, – тип отдыхающих тот же, с которым ты столкнулась весной 1955 года в Крымском Приморье. Разница та, что здесь больше водки и вина, поэтому много пьяных, полупьяных, выпивших и подвыпивших.

Вот уж последняя неделя моего пребывания кончается – я доволен тем, что много работал, сильно подвинулся. Начал работать в день приезда и не пропустил ни одного дня, даже по воскресеньям трудился, чего обычно не делаю, как ты знаешь.

В доме Литфонда по-прежнему мало народа, но в связи с тем, что съезд отложен на середину мая, Хохлову сообщили из Москвы, что в Ялту едет масса народа. Очень хорошо, что успею уехать до приезда этих толп.

Едем мы с Сёмой через Одессу, уже заказали каюту – буду писать тебе с дороги, а в первых числах апреля приеду в Москву. Люсенька, ты мне напиши в Одессу – до востребования, – т. к. точно не знаю, в какой гостинице остановимся. Не забудь только, что я Иосиф Соломонович. И пиши сразу по получении этого письма, а то ведь в Одессе пробудем недолго.

Мы очень смеялись тому, что Леночка говорит – «уехал с Липкиною».

Люсенька, что ж это ты расхворалась? Какой грипп у тебя, вызывала ли ты врача? Выздоровела ли рука?

Вчера Шамбадал пригласил нас с Сёмой слушать новые переводы Шолома-Алейхема. Очень было приятно – рассказы остроумные, живые, переведены отлично, да и читает он мастерски.

Насмотрелся тут множество кинофильмов – последним смотрел «Леди Гамильтон»[856], я его раньше не видел.

Смотрел «Девушки с площади Испании» – итальянский[857], – я его тоже не видел, понравился мне.

Хохлов просил передать тебе привет, он постарел, большое брюхо.

Кормить в последние дни стали лучше, переменился повар, но не для меня пришла весна, скоро покину повара и его продукцию.

Итак, Люсенька, буду писать тебе, не болей, скоро уже увидимся.

Целую тебя,

Вася.

Привет домашним. Семен Израилевич просит тебе кланяться.

24 марта.

279

Губер – Гроссману 26 марта 1959, [Москва]

26. III.59

Сейчас, мой любимый Васенька, получила от тебя письмо от 24 марта и сразу пишу. Сейчас уже ночь, завтра утром пошлю авиапочтой.

Очень рада, что все же ялтинское солнышко погрело тебя, но огорчена, чувствую, что ты не бросил курить, т. к. астма, писал ты, прихватывала тебя.

Я уже здорова, только еще немного насморк. Неделю я только болела. Палец тоже проходит. Так что к твоему приезду хочу быть здоровой.

Живу я «шумно»: в воскресенье, 22 марта, у меня были Феня и Катя, очень мило мы провели день. Играли в «пятьсот одно» – Катя нас обыграла – выиграла 4 рубля 82 коп. Днем Катя ездила смотреть для матери комнату. Комната, говорит, сносная, но хотят за нее столько же, сколько ты платил в Марьиной Роще. Все же Катя хочет ее взять – если ничего лучше не будет.

Во вторник, 24 марта, была с Феней в Театре Советской армии, смотрели пьесу «Юстина»[858]. Пьеса неплохая, хотя осталось ощущение, что что-то недотянуто, что-то не так.

Сегодня, 26-го, была у Жени, которая сейчас здорова. Кормила меня очень вкусными пирогами. Завтра иду с Феней в Театр Советской армии (опять) на спектакль «Добряки»[859]. Это Феня выводит меня в «свет».

Федя стоял в воскресенье на стадионе за билетами на балет на льду[860] с 6 утра до 6 вечера – достал 2 билета.

Звонил Письменный – который хочет ехать в Ялту, и спрашивал, не задерживаешься ли ты там? Звонила Иванова К〈лавдия〉 С〈ергеевна〉, едущая 29 марта в Ялту, думала, что тебя застанет там и поговорит об издании твоей книги в «Сов〈етском〉 пис〈ател〉е».

Звонила Черневич – знакомая ее сказала ей, что в журнале «Знамя» напечатан твой рассказ, «Тиргартен», – она просмотрела последний журнал и не нашла. Спрашивала меня, что это значит.

Сегодня звонили тебе из «Военного вестника»[861], хотели говорить с тобой, сказала, что приедешь 3–4 апреля. Очень стосковалась. Приезжай скорей.

Будь здоров. Привет от Феди.

Целую. Люся.

P. S. Коля, который был на днях, спрашивал, куда писать тебе, – сказала, что уже поздно собрался это сделать.

Привет Семену Израилевичу.

Еще раз целую, Люся.

280

Губер – Гроссману 29 марта 1959, [Москва]

29. III.59 г.

Если бы ты знал, как я была счастлива, мой хороший, Васенька, когда услышала твой голос.

Слышно было очень плохо, но все же голос был твой.

Не знаю, понял ли что-нибудь, что я говорила тебе. Но все здоровы, только Леночка плохо спит по ночам – опять идут зубы. Она уже знает, что дедя Вася едет на пароходе.

Сегодня ко мне придут Катя и Феня.

Говорила тебе, что была 27 марта с Феней на спектакле «Добряки». Мне очень, очень не понравилось, странно – все так хвалят – Феня захлебывалась от восторга, хлопала, а мне было противно. Если бы была я одна – ушла бы после первого действия.

Тема – доброта ученых чудаков дает возможность безграмотным людям пролезть в лоно науки. Ученые – это смешные дураки. Может, и я дура – потому что вещь эта противна мне.

Слышала я, что «труды» Ильи Львовича не остались незамеченными, он получает много писем, где их не одобряют.

Феня была и ушла. Катя позвонила уже в 7 часов, сказала, что весь день занималась хозяйством, так закопалась, что уже не успеет приехать, т. к. нужно еще погладить и купаться в ванне.

Ребята ушли на новоселье к Ириной подруге. Фира Ароновна сидела с Леночкой.

Пришла Наташа после очередного разговора с Полей[862] и нагнала на меня такую тоску, что места себе не нахожу – хотя и не хочу ей верить.

Господи, за что мне все это? Кому верить? Опять бессонная ночь.

Звонила сегодня Вера Гехт – звала играть в маджонг к Ксении. Гехт уехал в командировку в Одессу, а потом поедут в Коктебель. Палец мой заживает. Может быть, завтра или послезавтра пойду к Ксении.

Ира принесла мне подснежники белые. Очень приятно мне это.

Будь здоров.

Привет Семену Израилевичу.

Целую.

Люся.

Я тебе сказала уже по телефону, – Федя получил из «Вечерней Москвы» – 120 руб., они его измучили вконец, он раз 5 ездил получить и раз 15 звонил – когда это ему говорили. Ужасное свинство.

281

Гроссман – Губер 26 апреля 1959, [Москва]

Милая Люся, ты уже, вероятно, обосновалась в Крымском Приморье[863] и совершила поход в Лисью и Пещерную. Очень хочется знать, как доехала, не душно ли было, какой погодой тебя встретил Крым, какими находками – море.

Дела мои не решились ни в ту ни в другую сторону, затянулись, очевидно, решится все через несколько дней. Долго тянуться не может, т. к. задерживать номер журнала больше 2–3 дней нельзя. И так он сильно задержался. Новых фактов после твоего отъезда не было, так что ситуация и шансы те же, что при тебе были.

Вчерашний день прошел тихо. Я днем заснул и спал 3 часа, т. к. из-за всех этих журнальных волнений ночью почти не спал.

Федя очень мил, ласков, даже нежен, мы с ним беседовали много – он не пошел на занятия.

Простился с Липкиным по телефону, он в меру взволнован моими делами, но не выразил желания во время путешествия узнать, как они решились, – потерпит до возвращения в Москву.

Вчера звонили из «Лит〈ературной〉 газеты» относительно отрывка, я дал согласие, обещал через недельку подготовить его[864]. Вчера звонил Коля, условились, что сегодня днем (сегодня – воскресенье) придет. Звонила Катя – мать откладывает отъезд до 30-го, со стариком они договорились, установили мир. Катя стала спокойней, в Харьков с матерью не поедет.

Вчера с утра Леночка искала тебя, спрашивала всех – где баба Оля, где баба Оля? Когда пришла молочница, она и ее спросила: где баб Оля? Теперь знает, что ты уехала, и объясняет: баба Оля уехала на паровозике.

Пишу тебе рано утром, все еще спят, проснулся безбожно рано. Попил кислого молока, съел хлеба – в смысле некурения натощак.

Пиши мне, – как чувствуешь себя, как встретили тебя люди и море, ну и естественно, как встретили тебя «каменноносные бухты».

Целую тебя, Вася.

Привет Трусевичам, передай им мое первомайское поздравление.

Существуют ли Дружок и Тарзан?

26 апреля 59 г.

282

Губер – Гроссману 26 апреля 1959, [Крымское Приморье]

26. IV.59 г.

Васенька, мой хороший!

Приехала в Крымское Приморье и вот пишу.

Дорога была нетрудная. Вторую половину дороги шел дождь, так что в вагоне было не так жарко, несмотря на то что еще топят. До Павлограда ехал со мной в купе парень, которого ты видел. Это инженер из Павлограда, который ездил в командировку в Магнитогорск. Он одного года рождения с Мишенькой. В Харькове села жена военного, живущая в Феодосии, куда мы с ней и приехали. Она врач и очень болтлива. Тоже ездила в командировку.

В Феодосии был дождь. Встретил меня Володя. Такси не было, т. к. сегодня воскресенье и все машины в разгоне. Я нашла какую-то «антилопу гну», которая ломалась по дороге, но все же довезла меня до Трусевичей за 50 рублей.

Трусевич сейчас без работы, думает, что возьмут его работать на автобус, когда откроется санаторий.

Сегодня не пошла в Лисью, легла полежать, сердце дурило. Сейчас пришел с моря Владимир Александрович, принес полведра рыбы, вечером «кучу́», больно хороша рыба. В〈ладимир〉 А〈лександрович〉 жалеет, что нет тебя.

Очень беспокоит меня «Знамя». Скорее бы узнать, что там. Здесь меня встретил Дружок. Я очень рада, что он жив.

Полякова нет. Он рассчитался и переехал и живет около Феодосии.

У Ольги Иосифовны после гриппа тяжелые осложнения, и она лежит в больнице.

Галка – племянница Ольги Яковлевны – сошлась с пожилым человеком, у которого жена и трое детей, больше не бывает ни у бабушки, ни у тетки. Ольга Яковлевна говорит: «Такой позор, никогда у нас в роду таких не было, стыдно на улицу показаться», «У ларька женщины срамят ее и показывают на меня пальцами».

В палатке торгует опять Юра. Кажется, все об «Крымском Приморье».

Пиши. Целую. Привет ребятам и Наташе.

Люся.

283

Гроссман – Губер 28 апреля [1959, Москва]

Милая Люся, послал тебе телеграмму и письмо, – вероятно, получила их. К печали своей, в этом письме могу, как обещал в телеграмме, дополнительно сообщить о судьбе рассказа, – он с треском снят Главлитом. Правда, редакция не теряет надежды и собирается хлопотать о нем, но, думаю, эти хлопоты помогут, как мертвому банки. Так как события последних дней меня уж подготовили к тому, что рассказ не будет напечатан, я не особенно переживаю все это. А главное, не теряя дня, продолжаю работать над книгой. Мне еще раз звонили из «Литературной газеты» – договаривались об отрывке. Я долго думал и решил дать отрывок о Викторове[865], правда, и там, как ты, наверное, помнишь, есть кое-какие заминки, но мне ведь к заминкам не привыкать. Посмотрим, как пойдет.

Дома все благополучно, отношения хорошие, особенно с Федей. Леночка очень мило вспоминает о тебе. То говорит: «Баб Оля уехала на паровозике», то: «Баб Оля поехала кататься на троллейбусе». Но по утрам на всякий случай заглядывает в твою комнату, – не приехала ли баб Оля.

Были в воскресенье родители Иры, приходил Коля, мы с ним гуляли, сидели на скамейке на бульваре. Погода чудесная, – ясно, солнце, значительно потеплело. Надеюсь, что в Крыму еще лучше, – жду письма твоего, хочется знать, как доехала, как устроилась, как чувствуешь себя, как твои походы.

Ребята созвонились с Щипачами[866], они придут на 1 Мая, с ними придет Ирина (бабушка и мать)[867]. Я дал на устройство празднеств 200 р. – ребята приступили к покупкам. Галя едет завтра – 29-го, чувствует себя лучше, Катя с ней не поедет, останется в Москве.

Ну вот, выложил тебе все новости. Первая из них не самая веселая, но что ж поделаешь.

Если вспомнить разговор с Александром Трифоновичем, то хорошо, что редакция меня хотя бы поддержала и не отреклась от меня.

Да, вот еще события – видел Сёму Тумаркина, имел с ним длинные объяснения. Он мне рассказал о самоубийстве Жени Фалька[868], он бросился в пролет лестницы, с пятого этажа. От матери[869] скрыли это.

Звонил Мариам Наумовне, она тебе кланяется и завидует твоей поездке. После 1 Мая ее будут переселять.

Жду писем, прошу тебя, не переутомляйся длинными походами.

Целую, Вася.

28. IV

Привет Трусевичам.

284

Губер – Гроссману 28 апреля 1959, [Крымское Приморье]

28. IV.59 г.

Васенька, мой милый! Вчера отправила письмо, т. к. в воскресенье не было оказии. Вчера ходила до Коз – ничего интересного не нашла. Сегодня прошла обе Лисьи – ничего нет, очень сильно волнуется море. Встретила пастушку, указала ей, где вчера видела трех пропавших у нее телят, – она пошла и нашла, они были там же, где и вчера, – в Пещерной.

У пастушки горе – муж не ужился со старшим сыном ее, прожил зиму, Леонид, привыкший быть хозяином, дрался с отчимом и выжил его. Варя незадолго до моего приезда проводила своего, наверно, последнего мужа на станцию. Сын оказался сильнее.

Девушка с почты, Нона, вышла замуж за человека 57 лет. Ты, наверно, ее помнишь, она красивая блондиночка.

Сейчас пришла твоя телеграмма на третий день. Буду ждать второй и надеяться, что все будет хорошо. Беспокоит меня это очень. Здесь очень тепло, как летом, – прошлые годы так тепло не было. Ольга Яковлевна, что бы ни говорила, приплетает Валерика. Даже сейчас, угощая меня очень вкусными варениками с кислой капустой, говорит: «Валерик любит вареники с капустой, надо не забыть сделать ему, когда приедет на майские праздники». Жаль, что нет рядом Танечки[870]. Наверно, она любит такие вареники.

Уехала ли Галина Петровна?

Письма к тебе будут идти плохо, пока не откроется дом отдыха здесь, но писать я буду часто.

Вероятно, завтра не удастся пойти за камнями. Нашли тучи, подул ледяной ветер, да и очень волнуется море.

Дорога к Козам в этом году хорошая. Тропинка, сделанная бойцами, цела.

Море очень отошло в сравнении с прошлой весной.

В палатке торгует опять Юра, девушка, бывшая после него, проторговалась на 8 тысяч.

Вот, кажется, сообщила тебе все здешние новости.

Да еще, говорят, что Норы Михайловны в этом году не будет. Директор не доволен ею.

Кругом разводят кроликов и уничтожают собак, чтобы они не ловили кроликов.

Скучно без тебя.

Целую. Привет всем.

Люся.

285

Губер – Гроссману 1 мая 1959, [Крымское Приморье]

1 мая 1959 г.

Васенька, любимый мой! Получила сегодня от тебя письмо и поздравительную телеграмму от Иры и Феди.

Очень мучает меня, что нет от тебя телеграммы, – значит, дело плохо. Если б знала я раньше, то не поехала бы, была с тобой. Сейчас шла из похода за камнями – такое чудное море, тепло, мягкий ветерок, а ты один. Солнышко мое, хороший мой, как хотелось быть с тобой. Хотя бы найти «люкс», чтобы хотя этим порадовать тебя. За 4 похода есть милые камушки второго сорта, роскоши нет.

Сегодня очень хорошо, вчера же очень промокла и промерзла – был дождик и ветер, и море было противное и захлестнуло ноги, так что пришла с мокрыми ногами. Ноги очень болят, по ночам спасаюсь лекарством, что достал Коля, но его приходится беречь, т. к. не хватит, пью, когда нет силы терпеть, не могу уснуть от боли. Попроси Колю достать еще. Тарзан уехал с Поляковым. Вообще, кошек здесь совсем нет, всех перебили, т. к. разводят кроликов.

Санаторий решил строить канализацию, вложил в это дело 72 тысячи, положили одни трубы, потом другие, после же получили телеграмму, что не нужно канализацию, собирали несколько дней субботники и все засыпали.

А новое здание, около которого мы гуляли, до сих пор не достроили, дорожки все разворочены.

Сегодня мне пришло в голову – взять и приехать в Москву, но знаю, что ты этого не одобришь, а хочется. Тоскливо очень без тебя.

Как Наташа кормит тебя? Как Леночка? По сводке, в Москве тепло, – наверно, скоро ее увезут на дачу. Звонит ли тебе Феня? Когда она собирается ехать в Коктебель?

Как Катины дела с Женей?

Вчера чуть не была на заставе – надоели парни, которые не дают совсем ходить, – говорят, нельзя, пока не откроется санаторий, я же потребовала, чтобы начальник сказал мне это, и пошла с ними на заставу – они не знали, как от меня отделаться, и сегодня уже обходили меня, а вчера дошла с ними почти до Коз. Сейчас весь берег в песке – даже при тихом море, и в море песок, так что ходить по воде нет смысла.

Хорошо, что Дружка привел Валерик, а то его извели бы давно, а сейчас, когда В〈ладимир〉 А〈лександрович〉 сказал: «Надоел мне Дружок, заведу я его», Ольга Яковл〈евна〉 ответила: «Заводи себя, а Дружка не тронь, это собака Валерика».

Будь здоров, не волнуйся. Будь философом. Целую тебя, мой родной.

Люся.

286

Гроссман – Губер 4 мая 1959, [Москва]

Милая Люся, получил твоих два письма. Получила ли ты мои? Ведь почта ваша еще не работает.

С интересом прочел о всех новостях, огорчился за пастушку, поразился, что хорошенькая Ноночка вышла замуж за 57-летнего, ведь совсем девчонка. Вспомнил племянницу Ольги Яковлевны – Галю. Она славная была. Хорошо, что Дружок на месте.

У меня новостей особых нет. Много работаю, работа меня увлекает. Подготовил отрывок для «Лит〈ературной〉 газеты», да они что-то не звонят, должны были с утра звонить, вероятно, замотались после праздника, позвонят завтра.

Неприятности со «Знаменем» как-то отошли, понимаю ситуацию. Ничего не попишешь. Но, конечно, жалко. О рассказе уже объявили по телевидению, теперь будут спрашивать, где он, почему на напечатан. Я крепкий.

Майские дни прошли хорошо. 1 мая были Коля, Фаня, Витя Щипачев. Ирина не пришла, у нее заболел тяжело отчим[871] – инсульт.

Ира устроила отличное угощение, спекла «Наполеон», купили вина. В общем, все было хорошо.

2 мая ездил с Феней и Катей в Дачную[872], провели несколько часов в лесу, был прекрасный теплый день.

3-го были с Катей у Клары. После праздника поживу на Ломоносовском, там очень тихо и удобно. Катя стала хозяйственной. Наташе трудновато вести дом и с Леночкой, но в общем справляется, настроение у нее хорошее, мирное и добродушное. Сегодня заплатил ей жалованье, подарил 100 р. к празднику.

2-го и 3-го Федя, Ира ездили с Леной гулять, вечером ходили в театр. В гостях у них были родители.

Галина Петровна уехала 29-го, я ее провожал, на вокзале были две ее подруги. От Виктора к Кате пришла телеграмма, доехала благополучно, но чувствует себя плохо, он вызвал врача. Маруся прислала кулич, очень вкусный. Наташа тоже пекла – получились удачные вполне.

Ты не огорчайся по поводу «Знамени», ничего не сделаешь. Я все это переживаю как разумный и сильный человек.

Сегодня был Райский – очень мною доволен – сердце хорошо, давление 130 на 80.

Федя послал тебе две поздравительные телеграммы – одну ошибочно в Коктебель. Напиши ему обязательно поскорей, он очень нервно относится к тому, что ты ему не написала.

От Липкина пока вестей нет. Пиши о себе, как здоровье, погода, успехи. Не переутомляйся, не огорчайся первыми неудачными поисками. Рад, что дорога вдоль моря хорошая.

Целую тебя, Вася.

4 мая 1959.

Пиши!

287

Губер – Гроссману 4–5 мая 1959, [Крымское Приморье]

4. V.59 г.

№ 4.

Васенька, хороший мой! Сейчас пришла с прогулки. Устала, было очень жарко. Здесь зимой было мало снега, весной не было почти дождей – земля растрескалась, травы очень мало. Первый раз весной так жарко. Камней сегодня я не нашла ничего, но буду ходить, верю, что найду что-нибудь хорошее.

Начали съезжаться к открытию санатория врачи. Приехала Ванда Эдуардовна. В Планерском еще не была. Почта все еще очень плохо ходит отсюда.

На душе скверно. Мучает меня «Знамя». Хороши ли с тобой Катя и Федя? Как твое здоровье? Как астма? Наверно, твои волнения и тяжелое душевное состояние вызвало приступ? Где ты сейчас живешь – на Беговой или на Ломоносовском? Была ли Феня у тебя? Очень прошу тебя – не забудь с Феней передать мне баночку карловарской соли (она лежит в шкафу, где платья, на дне).

Вчера весь день лежала, дурило сердце. Очень много хожу, а худею мало. Напугали меня быком, теперь я боюсь близко подходить к стаду. В〈ладимир〉 А〈лександрович〉 говорит, что он ударил уже нескольких человек, хотя и никого еще не убил, В〈ладимир〉 А〈лександрович〉 бегает от него, как мальчик.

Скучно без Леночки, привязалась я к ней.

Много читаю, прочла все книжки, что взяла с собой. Нашла здесь на Танечкиной полочке книгу толстенную Георгиевской[873], твоей поклонницы, надо прочесть. Книга называется «Три повести»[874].

5. V. Вчера пришла Ванда Эдуардовна и не дала закончить письма-сводки. Просидели с ней до 11 часов ночи, выпили бутылочку рислинга, правда, пила больше я.

Сейчас пойду отнесу письмо на почту и пойду по берегу, но, наверно, ничего не найду – всю ночь дул и сейчас дует ужасный ветер.

Вчера узнала, что у Ноны будет ребенок от ее мужа, которому 57 лет, а ей 22. Он известный здесь хирург. Познакомились здесь – он отдыхал.

Будь здоров. Всего доброго.

Привет Феде, Кате, Ире и Наташе. Леночку поцелуй. Целую. Люся.

288

Губер – Гроссману 6 мая 1959, [Крымское Приморье]

6. V.59 г.

№ 5

Получила, мое солнышко, твое второе письмо.

Вчера пошла утром бросить в ящик тебе письмо и увидела такси, идущее обратно в Феодосию. Я с ним подъехала до Планерского. Бросила письмо в Планерском, зашла к директору, договорилась с ним о комнате, пошла к Марии Степановне. Была рада встретить у нее тетю Сашу, я тебе о ней говорила, это чудесная старушка. Угощали меня пасхальным столом. Вообще Мария Степановна очень мне обрадовалась, огорчалась, что я приехала не к ней, говорит, что писала мне, звала к себе, показала перечень отправленных ею писем, письмо мне было отправлено 3 марта, а я его не получила. Все равно я не поехала бы к ней, хотя она мне повторяла, что любит очень меня, что «ее дом – мой дом», чтобы сейчас я оставалась у нее, съездив за вещами. Но я люблю быть «котом, который ходит сам по себе», когда это возможно. Обратно я вернулась рейсовым автобусом до Щебетовки.

Сегодня с утра пошла по камни, но так парило, что не было сил идти, все же я прошла бы положенное расстояние, но прибой, в Лисьей один песок, значит то же было бы и дальше, и я, пройдя Лисью, вернулась назад. Сейчас туман, ничего не видно, ночью же было так душно и жарко, что никак не могла уснуть.

Как огорчена историей с рассказом твоим, ты знаешь. Просто жить не хочется. Очень жалею, что сейчас не в Москве. Может, было бы легче, если бы были мы вместе. Какой ты молодец, что можешь работать. Хороший, мой родной, нелегко живется тебе!

Трогает меня Леночка. Милая она девочка. Как прошел первомайский праздник?

В Коктебеле мне так не понравилось. Все дорожки покрыты асфальтом, полным ходом идет строительство новых корпусов, как хорошо в Крымском. Трусевичи спрашивают, когда приедешь ты осенью, а то им здесь пишут письма о комнате на сентябрь месяц.

Будь здоров.

Привет домашним.

Целую тебя,

Люся.

Пиши с расчетом, что после 15 мая я буду в Коктебеле, словом, ответ на это письмо уже шли в Коктебель.

289

Гроссман – Губер 7 мая 1959, [Москва]

7 мая 59 г.

Милая Люся, получил сегодня твое письмо от 1 мая. Спасибо за цветы, вложенные в конверт. Шло 7 дней!

Зачем ты ходишь по холодной воде, наживешь себе такой миозит, что уж Колины пилюльки не помогут. Уж подожди, пока потеплеет вода хоть немного. Рад, что есть кое-какие находки. Будем надеяться на милость бога «Сердоликоса».

Все новости, о которых ты сообщаешь, мне интересны – касаются ли они судеб людей или сооружения тут же засыпанного водопровода.

О том, что Ольга Яковлевна не даст в обиду Дружка, я предполагал заранее – шутка ли, – фаворит Валерика!

У меня все идет нормально, я не огорчаюсь, понимаю, что так и должно быть. Много и, мне кажется, довольно успешно работаю. Даже не помню, чтобы чувствовал себя так внутренне крепко и спокойно. Со здоровьем хорошо – писал уже тебе, что Райский очень доволен мною.

Обретаюсь то на Беговой, то на Ломоносовском. Там прекрасные условия для работы – абсолютная тишина. Но и здесь можно трудиться неплохо – была бы охота.

Все здоровы, жизнь идет нормально. Леночка стала грозой всех детей во дворе – отнимает у всех игрушки, воюет и с взрослыми, своих же игрушек никому не дает. Выглядит она хорошо, румяная, веселая.

Наташа кормит хорошо, вкусно. Сегодня ел зеленые щи, жареную утку. А как тебя кормит Ольга Яковлевна? Небось, без утки.

Вчера внес деньги в кооператив, Детиздат на этот раз не подвел.

У Кати новостей в личной жизни нет. Женя звонит ей из больницы. Он не отходит от матери ни днем ни ночью. Ночует в больнице. Положение ее ужасно, страдает невыносимо, просит врачей, чтобы ее отравили. На днях хоронили дворничиху Пантелееву (та, у которой дочь ненормальная) – собрали на похороны 1500 р. Помянули ее хорошо, – говорит Наташа.

Видел вчера Письменного, удовольствия от этой встречи не получил – ох, не горяч уголек.

Сегодня звонил Нине Сергеевне – спрашивал, как Яша, – в общем налаживается, дают ему отпуск. Непрактичный папаша все ж не зря съездил. Нина говорит, что младшие дерутся как безумные. Вчера ночью Горик ударил Иру по лицу кулаком, поставил ей здоровенный синяк. Ира день и ночь держит при себе нож – отбиваться от Горика. Боже, что за дегенераты! И притом способная необычайно – получила грамоту первого класса на Всемосковской математической олимпиаде. Но лучше бы были нормальные и не такие способные.

Думаю, что в Крымское Приморье напишу тебе последнее письмо числа 10–11-го. А уж после буду писать на Коктебель.

Рад, что погода хорошая. В Москве тоже тепло, весна.

Не переутомляйся, не ходи по холодной воде. Фене операцию делать не будут, значит она дней через 10 двинет в Коктебель. Вот с ней можно будет послать лекарство, о котором сегодня позвоню Коле.

Пиши о всех своих новостях, главное, будь здорова.

Целую, Вася.

Передай привет Трусевичам.

Устроился ли Вл〈адимир〉 Ал〈ександрович〉 на работу?

290

Гроссман – Губер 9 мая 1959, [Москва]

9 мая 59 г.

Милая Люся, получил твое письмо, где пишешь о приезде Ванды Эдуардовны. Будь, пожалуйста, осторожна с этим чертовым быком, – еще заколет. Раз В〈ладимир〉 А〈лександрович〉 бегает от него, то, видно, скотина нешуточная!

Очень прошу тебя не волноваться по поводу «Знамени».

Я к этому отнесся совершенно спокойно, философски. Чувствую себя хорошо, – и давление, и сердце в порядке. Астма совсем не беспокоит. Поверь, что я отлично знал возможность неудачи с рассказом, – и что такие неудачи я переживаю дай бог всякому, как спокойно и разумно. Много работаю, доволен, дело идет к концу – уже вижу его.

Погода в Москве теплая, но дождливая. Вчера говорил с Феней. Она едет, вероятно, 18-го – была у врача, и он ей отложил операцию до осени, это ей и дает возможность сейчас поехать в Коктебель.

Сейчас говорил с Катей по телефону – вчера умерла мать Жени. Она мне по телефону больше ничего не сказала – вечером ее увижу, буду на Ломоносовском.

Люсенька, пиши чаще Феде и Ире. Я вижу, что Федя очень огорчается, не получая от тебя писем, и очень обрадовался, когда наконец получил твое письмо.

Леночка все вспоминает баб Олю. Вчера утром подошла ко мне и сообщила: «Баб Оля ест фасолю».

Карлсбадскую соль тебе заготовил, т. е. вынул из шкафа, передам ее с Феней. Звонил Коле, он обещал купить и принести реопирин. Так что лекарства будут у тебя.

Вчера был у папы на могиле – был его день рождения. Подошел ко мне священник в облачении, говорит: «Это, верно, отец похоронен, разрешите я произнесу молитву». Я ему ответил: «Отец мой еврей». Он говорит: «Это ничего не значит, перед богом мы все равны». И прочел поминальную молитву, я стоял рядом. Думаю, что папа не будет сердиться, хотя он был неверующий. Посадил анютины глазки и маргаритки, т. к. не взял ножа с собой, ямки выкопал пальцами. С Ольгой Семеновной не хотелось в этот день видеться, пришел один.

Был у меня Сёма Тумаркин (снова) – старая дружба осилила, видно. Рассказал, что выгнал из дома Маню – за крайнюю грубость, она не хотела с ним разговаривать, не здоровалась. Он терпел, терпел, а потом не вытерпел. Она живет у подруги. Все крымские новости, о которых пишешь, мне очень интересны.

Не переутомляйся, не ходи по холодной воде.

Целую тебя, Вася.

Послезавтра напишу на Крымское Приморье еще письмо, а там уж буду писать на Коктебель.

291

Губер – Гроссману 9 мая 1959, [Крымское Приморье]

9. V.59 г.

№ 6

Васенька, родной мой! Получила сегодня твое третье письмо от 4 мая. Немного отлегло от сердца, если правда ты такой герой и здоровье твое в порядке, несмотря на все горести.

Сегодня тоже ходила за камнями, ничего хорошего не нашла. Осталось пять дней моего здешнего пребывания, а «люкса» нет и, наверное, не будет. Чтобы хорошо разворошить кладовые драгоценностей моря, нужны штормы, а их не было и нет. Идешь километры – песок и серая галька. Сегодня подымешь камень и бросишь его в море, а назавтра опять его подымешь.

Прочла в один из дождливых дней всю книгу Сусанны Георгиевской. Пишет плохо, но читать можно. Все герои – хорошие люди. Сплошная идиллия. Плохо, когда писатель пишет: «вызвездило» «пожухла», «вечереет» и т. д.

Читать нечего, тоска, делать нечего, когда льет дождь, а Георгиевская твоя поклоница – вот я и прочла, причем, когда читала, вспоминала, что один рассказ читала где-то в журнале.

Пишу одновременно Феде письмо. Я знаю, что он очень ревниво относится к тому, что для меня на свете только ты. Никак не может с этим смириться.

Открылся здесь санаторий, но людей еще мало. Съезжаются каждый день понемногу.

Стало тепло и очень жарко, и тяжело идти обратно от Коз. Стала уже черная, несмотря на то что прячусь от солнца. Да еще обидно, что не нахожу ничего стоящего. Когда смотрю коробку с камушками, думаю: будь это несколько лет назад – сколько бы было радости, а теперь я избаловалась, подавай мне «люкс».

Уеду отсюда 15-го или 16-го утром. Хотела тебе позвонить по телефону, а ты пишешь, что будешь на Ломоносовском. Глупая я, никак не могу понять, как можно жить со взрослой дочерью в одной комнате, если не жил с маленькой. Не могу представить, чтобы я спала с папой в одной комнате. Причем, можешь мне верить, я ничего плохого не думаю, но для девушки как-то неудобно, стыдливость какая-то. Объяснить трудно, но чувствуешь, что что-то нехорошо. Дело твое, если ты этого не чувствуешь и не понимаешь.

Привет Кате.

Привет всем домашним.

Будь здоров.

Целую.

Люся.

Цветочек из Лисьей.

292

Гроссман – Губер 11 мая 1959, [Москва]

Милая Люся, пишу тебе по «крымско-приморскому» адресу последнее письмо; по моим расчетам, следующее уже следует писать на Коктебель.

Как отнеслось к тебе море в последние дни – не смилостивился ли «сердоликос морских камней»? Или все одаривал тебя вторым сортом.

Феня собирается в путь, сегодня вечерком созвонюсь с ней – повидаться, передать тебе лекарства.

Вчера видел Сучкова из «Знамени»[875], он мне говорил, что не потеряли надежды опубликовать рассказ, переслали его Поликарпову[876], хотят воевать, отменить запрет. Думаю, что не выйдет это дело, но мне приятно, что не отреклись от меня, ведут себя по-порядочному.

Умер Еголин[877], два дня назад его хоронили. Он был не злой человек. Вспомнилось, как он гулял с детьми в Дубултах и читал им лекции по естественной истории.

Липкин проявил сердечность, что меня порадовало, позвонил по телефону из Махачкалы, спрашивал о моих делах. Он, вероятно, через 2–3 дня уже будет в Москве.

Был я у Клары с Витей, ночевал у них. Хозяйство ведет Клара, у Дуни[878] горячие денечки наступили, почти не спит, всё на даче, – днем в саду, ночью готовит корзины с цветами и рассадой, уезжает на базар в 5 ч. утра. Клара очень хороша со мной, сердечна.

У Кати ничего нового нет. Женя горюет, она с ним не видится.

Федя и Ира здоровы, вчера ходили с Леной в гости. Леночка очень мила, но большая озорница, уже знаменита во дворе своим нравом. Все вспоминает тебя – уехала баб Оля на паровозике. С Наташей у Феди и Иры отношения хорошие, Наташа все время добродушна, трогательно любит Леночку, с ангельской кротостью переносит все ее шалости и капризы. Последние дни Лена стала самостоятельно взбираться на стулья и даже влезла на стол. По-прежнему требует «карандашик», измалевала дверь в столовой.

Есть в доме и печальное событие – умерла красная рыбка, видимо от старости. Воду я менял ей аккуратно. Умерла она трогательно – залезла в горшочек и уснула в нем.

Зато коты и Пума в полном блеске.

Говорил с Колдуновыми, у них всё в порядке, спрашивали о тебе, кланялись.

Я продолжаю много работать, через несколько дней закончу Крымова. Это последняя линия, недописанная в книге. После этого начну обрабатывать третью часть – перед машинкой. Но это уже дело долгое, на несколько месяцев.

А там уж что Господь даст.

Пиши мне, не переутомляйся походами, особенно когда будешь в Коктебеле.

Целую тебя, Вася.

11 мая 59 г.

293

Гроссман – Губер 13 мая [1959, Москва]

Милая Люся, получил твое письмо, спасибо за цветочки. Не понял – садовые они или полевые. Это мое письмо придет в Коктебель. Очень хотелось бы, чтобы напоследок, перед отъездом из Крымского Приморья, улыбнулся бы тебе Сердоликос – бог морских камней. Он, видимо, в 1959 году не очень был ласков к тебе, вроде Главлита – ко мне.

Спасибо за хорошие, теплые слова тебе, но, право, я собой доволен – работаю хорошо и нет во мне ни подавленности, ни растерянности ни на грош. Вчера звонил мне Кожевников – порадовал меня, он твердо уверен, что добьется напечатания рассказа. Вообще редакция ведет себя очень хорошо.

У Феди и Иры все благополучно, вот только то, что похолодало и они вполне разумно решили отложить переезд на дачу. Возможно, что потеплеет в самые ближайшие дни.

Завтра на Беговую приедут Коля и Феня. Коля передаст лекарство, а Феня возьмет. Она решила ехать 20-го, в среду. Волнуется, – открыт ли уже пансионат. Ты ничего об этом не написала.

Леночка по-прежнему милое, умное, лукавое, ласковое маленькое существо.

У Кати новостей нет.

Только что говорил с Сёмой по телефону – он прилетел из Элисты сегодня ночью. Через часок встретимся с ним. С Яшей он все наладил – ему уже дали отпуск на год, комсомольские дела, видимо, тоже утрясутся. Хорошо иметь Сёму папой – как у Христа за пазухой.

Очень прошу тебя, живя в Коктебеле, не делать пеших рейсов от Верхнего шоссе до Пещерной – это для тебя совершенно непосильно.

Новостей в Москве особых нет – ждут съезда писателей, но, видимо, и съезд новостей не принесет.

Я чувствую себя хорошо, здоров. Ни давление, ни астма совершенно не беспокоят.

Вероятно, Гехтов встретишь по приезде в Коктебель. Ты пишешь, что очень жарко. Думаю, что солнца тебе следует опасаться особенно, – больше, чем холода. Очень оно на сердце влияет. Позавчера послал тебе последнее письмо в Приморье, – вероятно, успела его получить.

Желаю хорошо устроиться в Коктебеле, ни пуха ни пера. Мне было приятно, что так тепло встретилась с Марией Степановной. Пиши.

Целую тебя, Вася.

13 мая.

294

Губер – Гроссману 13 мая 1959, [Крымское Приморье]

13. V.59 г.

№ 7

Милый, хороший Васенька! Сейчас получила сразу два твоих письма, от 7-го и 9-го. Боюсь, что, если ты пошлешь письмо через полтора дня, оно здесь меня уже не застанет. Я 15-го днем или 16-го утром уеду в Планерское. Сейчас вернулась из похода. Воевала с коровьим стадом, в том числе и с быком, который рыл ногами землю, уставясь в землю. Мне пришлось пойти навстречу стаду – т. к. я была застигнута им при выходе из дальней (последней) Пещерной. Я сняла красную шерстяную кофточку (зная, что быки красного не любят), отломала от коряги прут и, маша над головой прутом, погоняя басом, пошла навстречу, и, представь себе, стадо меня послушалось. Но, сознаюсь, было страшно. А стадо очутилось так далеко, потому что главный пастух Лёнька после отъезда мужа матери с ней ссорился и уехал в Керчь, поступил в рыболовецкую артель, а младший, Витя, учится в школе в седьмом классе и только после обеда идет к коровам.

Мать же взбесилась, понравилось быть замужем – она с утра наряжается и толчется около отдыхающих. Например, и сегодня я послала Витю за коровами, а подхожу к столовой, смотрю: Варя в хорошем платье, подтянутая широким кожаным поясом, на шее желтые бусы, шелковый голубой платок, хорошие туфли – стоит возле столовой.

Уже в школе ее прорабатывали, что она совсем забросила детей.

Сегодня я нашла почти «люкс», но не «люкс», хотя пойдет в первую коробку. Он сердолик с агатом большой, но без формы (срезан край один) и не очень яркий. Вообще прошлый год, повторяю, меня испортил.

Когда я слышу ночью подвывание Дружка, которого больше не спускают с цепи, а цепь в полметра, мне так его жаль.

Погода здесь неприятная: стоит уже 3 дня туман, как молоко, и день и ночь. По воде я хожу мало – в воде тоже только песок.

Владимира Александровича с 25 апреля зачислили на работу шофером, а с открытием санатория О〈льга〉 Я〈ковлевна〉 пошла работать. Так что жить им будет легче. Очень жалко мне В〈ладимира〉 А〈лександровича〉 – встает первым, идет доить корову, отгонять, кормит кур, утят, разжигает примус, тогда встает О〈льга〉 Я〈ковлевна〉. Часто не евши едет в город за отдыхающими, и так до поздней ночи. И ласкового слова не слышит, а сейчас О〈льга〉 Я〈ковлевна〉 пустила к себе в комнату квартиранток, а его отправила на пол в кухню. Ну, расписалась.

Будь здоров. Привет всем. Целую, Люся.

295

Гроссман – Губер 15 мая 1959, [Москва]

Милая Люся, получил твое письмо. Представляю себе, как у вас жарко, если и в Москве последние дни очень тепло, почти летняя погода. Хочется знать, что принесли тебе походы заключительные в Крымском Приморье. Вдруг нашла «люкс»!

Не согласен я совершенно с тобой о том, что пишешь про мое житье на Ломоносовском с Катей. Но ведь мы об этом с тобой уж не раз говорили и всегда спорили, не понимали друг друга. Думаю, что в письмах не стоит дискутировать на эту тему.

Вчера вечером пришли Феня, Коля, Сёма Тумаркин. Посидели хорошо. Передал Фене соль карлсбад, реопирин и коробку конфет. Я к ней еще зайду перед отъездом.

Хочется знать, как ты устроилась в Коктебеле, жду письма. Кто приехал из знакомых?

Съезд начнется 18-го, уже началась предсъездовская суета – заседания правления, московской и РСФСР-овской делегаций.

Видел сегодня Кожевникова, он уверял, что дело с рассказом не безнадежно, что есть добрые признаки и что, возможно, запрет на рассказ будет отменен. Посмотрим, его устами мед пить, да я не очень верю.

С Твардовским сидели на заседании визави, но не поздоровались. Вот они, литературные страсти! Видел на этом заседании массу знакомых. Вообще, съезд – это время, когда я встречаюсь и разговариваю с людьми за целый год вперед. Мне это бывает приятно, я ведь, по существу, общественный и общительный человек, а затворничество мое не от хорошей жизни.

Крымова своего закончил, теперь примусь за третью часть. Надо ее подтянуть до машинки, работа эта большая. Да еще надо несколько глав написать. Но в общем и вчерне книга есть уже.

Леночка очень мила, очень трогательно вспоминает тебя. Вчера сказала: «У баб Оли есть красивые бусики». Меня она называет ласково: «дедя Васюта», а сегодня вдруг лукаво посмотрела на меня и сказала: «дед Васька».

Федя очень мил, много работает в институте и библиотеке. Ира работает еще больше, учится, стирает. Но уж очень она холодна со всеми – все приходящие друзья чувствуют, что она к ним относится как к совершенно чужим, случайным людям. Бог с ней, но, по правде говоря, это неприятно. Проронит сквозь зубы «здравствуйте», кивнет, и всё.

Маруся с Катей через день-два переезжают на дачу. Женя с Алекс〈андром〉 Алекс〈еевич〉ем[879] также переезжают.

Жду твоего первого коктебельского письма, будь здорова, избегай солнца.

Целую тебя, Вася.

15 мая 59.

Есть ли у тебя зонтик?

296

Губер – Гроссману 16 мая 1959, [Коктебель]

16. V.59 г.

№ 8

Васенька, солнышко мое! Вот я и в Коктебеле, наслаждаюсь «красивой» жизнью. Сижу в качалке на балконе, смотрю на море. Спала ночь на чудной, мягкой постели. Кушала очень вкусно. Утром мылась в чудной ванне. Здесь хорошие ванны и души, словом, наверно, дом стал в смысле удобств не хуже ялтинского, хотя еще не все достроено.

Вчера весь вечер просидела с Марией Степановной. Она под впечатлением смерти отчима Ирины Эренбург, очень много и интересно рассказывала о нем. Мать Ирины[880] – ее подруга, и с отчимом ее она была очень дружна, а человек он был очень интересный, но до анекдотов рассеянный.

Письма твоего, которое ты обещал написать мне 11 мая, я не получила, Федино же письмо от 11-го пришло. Как видишь, ждать обещанного письма я не стала и уехала. Может, ты и не писал его?

Федя пишет, что ты практически живешь на Ломоносовском. Ну что ж, тебе виднее. Хотя это и очень нехорошо, но ты этого не понимаешь.

Сегодня начался съезд. Приехали мои знакомые по прежним приездам: Клара Соломоновна Арсенева и племянница И〈вана〉 А〈лексеевича〉 Новикова[881]. Я с ними дружу на курорте. Вместе сели за стол.

Сегодня были у меня Гехт и Вера. Они еще на деревне – живут у Лиды, питаются где попало. Гехт не решается просить, чтобы их взяли в Литфонд раньше срока, хотя сегодня приехало мало народу, все пусто.

Вчера, когда я садилась в машину ехать в Коктебель, вдруг услышала, что меня зовут: это оказались Гехт и Вера, которые приехали ко мне в Крымское Приморье. Перекинулись несколькими фразами, и я уехала, т. к. в машине со мной места не было.

Вот уже два дня отдыхаю, ходить здесь нет смысла, ничего нет, только для прогулки.

Будь здоров.

Целую,

Люся.

297

Гроссман – Губер 18 мая 1959, [Москва]

Милая Люся, пишу тебе письмецо, сидя у Фени, к которой пришел проститься. Сегодня открылся съезд, пришел к Фене со съезда. Доклад Суркова был невероятно скучен, ни одного живого слова буквально. После заседания сидели с Сёмой в Кремлевском саду – необычайно красивые цветы, тюльпаны, каких никогда в жизни не видел, – махровые, чуть ли не по 50 лепестков.

Видел на съезде Кожевникова, и он снова мне подтвердил, что не теряет надежды на напечатание рассказа и что придерживает печатание шестого номера, – расчитывает, что добьется снятия запрета.

Получил сегодня твое письмо, где пишешь, что нашла «почти люкс». Я как-то не мог представить себе его, но думаю, что можно тебя поздравить с находкой.

Хорошо, что происшествие с быком обошлось благополучно. Но будь в дальнейшем осторожна.

Жалко мне стало Варю и Владимира Александровича – хотя у них причины горестей прямо противоположные.

Ребята в ближайшие дни, вероятно, будут выезжать на дачу. Погода хорошая, но почти каждый день по вечерам – дождь.

Федя выглядит хорошо, с Наташей у них мир.

К Липкину сегодня приехал Яша – все устроилось благополучно – дали ему академический отпуск, а из комсомола не исключили, а заменили выговором.

Ну, буду кончать письмо.

Прости за почерк, неудобно сижу; да и страшный шум за столом – пришли Феню провожать 5 человек, и все говорят одновременно.

Жду твоего первого коктебельского письма, я тебе в Коктебель пишу – третье. Берегись горячего солнца, холодной воды, злого быка.

Целую тебя,

Вася.

18 мая 59 г.

298

Губер – Гроссману 18 мая 1959, [Коктебель]

18. V.59 г.

№ 9

Васенька, милый мой! Получила сейчас два твоих письма – одно, пересланное из Крымского Приморья, второе от 13 мая. Спасибо тебе, что ты часто мне пишешь. Каждое твое письмо – мне радость.

Вчера вечером у меня сидел Гехт – хочет досрочно перейти в дом отдыха и боится. Уговорила его пойти сегодня утром, пошел и с завтрашнего дня будет жить уже здесь. Меня он удивляет – так робок.

Рада очень, что удалось мне напомнить об питании для Марии Степановны. Сегодня ее уже кормят, а то хотела писать Воронковой, чтобы она похлопотала в Литфонде.

Каждое утро в 6 часов утра иду до отказа за Юнга. Попадается всякая ерунда. Сегодня уже посылала Лиду к Ване. Сказал, что сейчас очень занят, – дня через 3–4 освободится, тогда можно поехать.

Фене я не ответила, т. к. 18-го ждала ее сюда. Пансионат работает. Сегодня Гехты там обедали – говорят, так там все дешево, обед из 4 блюд стоит 6 рублей. Сегодня ходила с Гехтами, выбирала с ними комнату. После сидели они у меня, и я поила их крепким чаем. Днем немного выпила – Лида принесла мне литр местного сухого вина и жарила барабульки, – и мы кутили с племянницей Новикова, Еленой Андреевной и Кларой Соломоновной.

Жизнью своей я довольна, только скучно без тебя.

Читаю в «Октябре» Паустовского «Время больших ожиданий»[882]. Интересно, но, по-моему, много фантазии.

На «палубе» со мной живут еще 4 старушки. Спокойно. Детей в этом году здесь (на палубе) нет, а то в прошлом они очень одолевали меня – все время нужно было показывать камни, они хватали их руками, да и очень шумные были.

Отчего умер Еголин?

Очень рада, что «Знамя» хорошо относится к рассказу. Как с отрывком для «Лит〈ературной〉 газеты»? Что-то ты ничего не пишешь?

Привет домашним.

Привет Семену Израилевичу.

Будь здоров.

Целую.

Люся.

299

Губер – Гроссману 21 мая 1959, [Коктебель]

21. V.59 г.

№ 10

Милый Васенька! Получила твое письмо, где ты пишешь о встрече с Кожевниковым. Мне очень приятно, что, может, рассказ будет напечатан, радоваться еще боюсь, спасибо, что редколлегия хлопочет.

Дискутировать о твоем жилье с тридцатилетней женщиной в одной комнате я не хочу, потому что это нужно чувствовать душой, сердцем, а не понимать разумом. Я написала только потому, что это мне больно. Что Ира холодна со мной, с тобой и со всеми нашими друзьями, неприятно, но ничего не сделаешь – она так устроена, но она хорошая, я ее люблю.

За что Леночка назвала тебя «дед Васька»?

Сейчас сюда съехалось уже много народа, ждут еще. Из моих знакомых приехало еще несколько человек. Из общих вчера приехал Н〈иколай〉 Л〈еонидович〉 Степанов, один, без Л〈идии〉 К〈онстантиновны〉[883]. Жду завтра Феню, может быть, поеду встречать ее в Феодосию, если будет место в нашем автобусе.

Зонтик я купила здесь, т. к. у Лиды зонт испортился, но купила зонтик китайский, от солнца он прикрывает, а от дождя расклеится. Сейчас второй день по утрам дождь, так что сижу в комнате, днем же разгуливается погода и очень жарко.

Камни по-настоящему собирала последний раз 14-го числа. Автобусом не еду, боюсь за сердце, днем жарко очень, а Ваня все занят.

Вчера первый день было кино. Смотрели какой-то фильм «Соляной столб»[884]. Много читаю. Тоскую по сбору камней. Обидно быть здесь и не иметь возможности найти «люкс». Все прелести Коктебеля для меня меркнут. Может, с Феней поедем автобусом.

Леночку, наверное, скоро увезут на дачу. Мне же хочется уже в Москву, а осталось еще 20 дней.

Почему Федя так мало пишет мне? Передай им привет и скажи, что пусть пишут, хотя открыточку, что писать письма, я знаю, им нет времени. Рада, что Наташа добрая – это ее сделала такой любовь к Леночке.

Привет Липкину и Сёме Тумаркину.

Целую.

Люся.

Цветочек еще из Лисьей.

300

Гроссман – Губер 22 мая 1959, [Москва]

Милая Люся, получил твое первое коктебельское письмо. Очень приятно было читать, что наконец почувствовала ты всю прелесть настоящих удобств – выспалась на мягкой постели, помылась в ванне, сидишь в шезлонге, ешь пирожные.

Все эти дни я на съезде – с утра до вечера. Тоска смертная в зале заседаний, а в фойе множество знакомых, перечисление их заняло бы все письмо. Немало бы места заняло бы и перечисление тех, кто со мной не здоровается, представь – вся редколлегия «Нового мира» – от Твардовского до Закса[885]. Видел на съезде Поликарпова, говорил с ним о рассказе, он обещал в воскресенье прочесть его. Но по тону его чувствую, что вряд ли решится этот вопрос положительно. В остальном был мил – вспоминали Гагры, расспрашивал, как устроена Катя, поведал мне повесть о своих многочисленных болезнях.

Вчера на съезде узнал обрадовавшую меня весть – встретил режиссера Пронина[886], и он мне сказал, что 2 месяца назад видел Леонида Леонидовича Оболенского – он жив, здоров, работает в Свердловске, в киностудии[887]. Меня это обрадовало очень.

У Липкина новое несчастье с Яшей – его мобилизуют, и Сёма роет землю, добивается к Поликарпову.

Ребята сегодня хотят перебираться на дачу, заказали машину, и, как на грех, именно сегодня наступила ужасная погода – дождь, ледяной ветер, температура упала до нуля. Думаю, что вещи они перевезут, а Леночка останется пока в городе.

Феня сегодня, вероятно, уж приехала в Коктебель, как бы не привезла она с собой московский холодище к вам.

Неужели коктебельский берег так пуст, что там нет даже смысла искать камни? Каковы же твои итоги в Крымском Приморье? Сколько камней достойны попасть в первую коробку?

Видел на съезде Острогорскую – книга Бориса пошла в набор. Говорил с Пермитиным и Левиным относительно предисловия. Пермитин отказался, сославшись на чрезвычайную занятость, а Левин обещал поговорить в издательстве и написать короткое предисловие – завтра буду звонить ему[888].

В дни съезда разболтался, не работал, и от этого как-то хуже стало на душе. Решил не досидеть до конца съезда – завтра снова начну работать.

Тебе, вероятно, веселей теперь, есть знакомые, можно поговорить вечерком. А я почему-то без всякого удовольствия вспоминаю Коктебель, особенно нынешний асфальтированный, и часто думаю о прелести Крымского Приморья. Очень уж оно мне понравилось, включая и домик Трусевичей.

Смотри, Люсенька, не налегай особенно на пирожные и сдобу, а то все твое похудение вмиг исчезнет!

Пиши мне – кто в Коктебеле из мне знакомых, как живешь, как чувствуешь себя.

Целую тебя,

Вася.

22 мая 1959 г.

Привет Фейге[889].

Посмотрел сейчас на градусник – 4°.

301

Гроссман – Губер [23 мая 195 9[890], Москва]

Милая Люся, вечером отправил тебе письмо, и тут же пришло письмо от Сусловых – посылаю его тебе. На всякий случай списал адреса их.

Мне кажется, надо написать письмо сторожу и послать деньги ему, а через несколько дней письмо Сусловой с просьбой проследить, как он выполнил работу.

Сторожу надо, мне кажется, написать, чтобы он постоянно ухаживал за могилой[891], и пусть напишет тебе (на Москву), согласен ли он и сколько посылать ему в месяц (в Москве берут 25–30 руб. в месяц). Но, конечно, можно поехать туда и обо всем договориться.

В Москве очень холодно, ночью морозец, ледяной ветер. Неужели и к вам дошли эти холода? Вещи на дачу отвезли, а переезжать будут, когда потеплеет хоть немного. За этот день новостей нет – всё в порядке, все здоровы. Через денька два напишу тебе.

Целую тебя,

Вася.

302

Гроссман – Губер 26 мая [1959, Москва]

26. V.59 г.

Милая Люся, получила ли ты письмо Сусловой, которое я переслал тебе, – меня тревожит, дошло ли оно.

Леночку в воскресенье (24-го) отвезли на дачу, Федя говорит, что там хорошо, хотя погода очень холодная. Федя и Ира в городе, блаженствуют, отсыпаются. Малютка «давала им жизни», последнее время плохо спала, а днем бегает как метеор, залезает на все кресла, столы, ее нельзя и на минуту оставить одну. Думаю, что больше всех блаженствует Наташа, она буквально валилась с ног.

Но при этом она скучает по Леночке, очень уж она мила, ласкова, весела.

Маруся уже не даче. Женя в городе, так как заболел Александр Алексеевич – простужен, чувствует себя плохо.

Коля гриппует. Не понравилось мне, что за 4 дня его болезни (а сидит он один) Лиза не удосужилась навестить его; даже в воскресенье она, вместо того чтобы навестить его, уехала на дачу. А ведь он так внимателен к ней.

Съезд кончился. Последние дни я уж не ходил. Неожиданно попал в правление, вернее, остался. Ты свидетель, что я не много для этого сделал. С рассказом новостей нет пока, мне кажется, что так дело и закиснет. Снова много тружусь, вернулся ко второй части (перепечатанной), правлю ее. Когда доправлю, перейду к третьей и начну ее готовить к перепечатке. Это, пожалуй, самая большая из оставшихся мне работ, займет несколько месяцев.

Гуляем с Липкиным, Яша через 2 дня уезжает в Нальчик. Там новые хлопоты, устройства дел через знакомых, конца не видно. Боюсь, что все это может кончиться жестоким фельетоном в газете, ведь все это дело происходит на глазах у сотен людей. Интересно, что Нина, вместо того чтобы жалеть Сёму, совершенно измученного этими унизительными делами, все время пилит его – не так он все делает, недостаточно хлопочет о дорогом сыночке.

Но одновременно в жизни Сёмы большое и радостное событие – вчера появился сигнальный номер «Нового мира» с его стихами[892].

Не езди, пожалуйста, автобусом в Лисью, это тебе не по силам. Оседлай Ваню. Ни в коем случае не подымайся пешком до верхнего шоссе, это сокрушительно тяжело. Пользуйся зонтиком!

Пиши. Целую тебя,

Вася.

Привет Фене.

26 мая

Колдуновы шлют тебе привет.

303

Губер – Гроссману 26 мая 1959, [Коктебель]

Васенька! Родной мой! Что ж это ты мне перестал писать? Очень меня это огорчает. Последнее письмо по почте было от 15 мая, и больше нет. Думаю, что нет писем не потому, что ты болен, а помешал съезд писанию, так я себя успокаиваю. Говорят звонящие в Москву, что в Москве очень сейчас холодно, но холодно и у нас. Сижу на балконе в пальто, хожу к морю в пальто.

Смешно сегодня спросила меня соседка по палубе, старая барыня-еврейка, очень похожая на Клару: «Скажите, где вы получили такой красивый цвет лица?» Я ответила, что ходя по берегу. А она говорит, что по берегу ходить плохо, «свернешь все каблуки».

Вообще в этом году много каких-то неприятных людей, но я с ними не сталкиваюсь.

Каждый день приходит Феня, иногда несколько раз. Сейчас у нее, бедняги, болит палец, и решили подождать Ваню, который все никак не хочет возить ни в один конец. В крайнем случае все же поедем и автобусом, но когда подживет у Фени палец.

Гехт и Вера тоже каждый день заходят ко мне. Вера вечером шла с Феней по берегу и нашла хороший фернампикс[893], а вообще, как я и писала, с камнями плохо, так хочется в Крымское Приморье. Может, там море выбросило мне «люкс».

Пиши, Васенька.

Целую.

Люся.

304

Гроссман – Губер 29 мая [1959, Москва]

Милая Люся, получил твое письмо, где пишешь о приезде Фени. Рад был узнать, что она хорошо устроилась в пансионате.

Сообщаю тебе главное событие: Катя вышла замуж. Муж ее хороший, добрый человек, так мне кажется, очень любит ее.

Зовут его Александр Сергеевич Коротков, он переводит с итальянского. Они сейчас живут на даче у Клары, думают там прожить недельку. Возможно, наймут в Загорянке комнату, проживут там лето. Он из простой семьи, мать его уборщица. Впереди у них много житейских, бытовых сложностей, но мне кажется, что он хороший человек и что она может быть с ним счастлива. На днях я видел Фосса, он приходил на Ломоносовский к Кате. Я порадовался всей душой, что Катя не соединила с ним свою судьбу, показался мне существом ничтожным, ограниченным, самодовольным. И хотя, выйдя за него, Катя не знала бы никаких материальных и бытовых бед, мне совершенно ясно, что выбор ее правилен – пошла за хорошего человека. Свадьбы они справлять не будут, в воскресенье отправляются с визитом к маме[894] его, прием произойдет в Букингемском дворце.

Всеми этими событиями я растроган и взволнован.

Прочти Фене это письмо, она ведь Катю любит. Напишу Фейге, когда от нее получу письмо.

У нас тут жуткая погода, беспрерывные холодные дожди, собачий холод, по утрам термометр почти на 0°.

Прогноз на июнь малоутешительный. Наверное, и в Коктебеле похолодало. Леночка живет на даче с Фирой Арон〈овной〉, а Федя и Ира в городе, блаженствуют, отсыпаются, на дачу ездят раза 2 в неделю.

У Липкина продолжается мура с Яшей, – и жалко мне его, и противно смотреть на то, как Сёма выдрющивается, унижается, тащит своего олуха за уши.

Я много работаю. Пришла верстка «Кольчугина» из Детиздата, обещают выпустить в июле. Иллюстрации очень плохие, но, как говорится, по Сеньке и шапка[895].

«За правое дело» обещают выпустить в Военгизе, в июне[896].

С рассказом все тянется дело, и я уж не жду благоприятного решения, успокоился.

Очень хочется, чтобы первая декада июня была более счастливой в твоих каменных поисках, чем май. Молю бога, чтобы Кокорекины не обскакали тебя на своем автомобиле.

Был у Коли, навестил его во время болезни. Лиза так и не удосужилась побывать у него, теперь он уже здоров, ходит на работу. Видел Веронику и Витю, они затеяли ремонт. Ира тоже хочет делать ремонт в своей комнате.

Пиши мне, будь здорова, не переутомляй сердце длинными походами.

Целую тебя, Вася.

29. V.

Привет Фене.

305

Губер – Гроссману 30 мая 1959, [Коктебель]

30. V.59 г.

Васенька, хороший мой! Сейчас с Феней вернулись из Крымского Приморья, и меня ждало твое письмо. Очень рада была ему.

Письмо твое с письмом Люси Сусловой получила и в тот же день написала в Чистополь – сторожу и Елизавете Георгиевне. Тебе же послала в тот день утром письмо.

Позавчера, 28 мая, я поехала рейсовым автобусом в Козы – поселок. Оттуда прошла в Крымское Приморье, где мне повезло: шофер директора «Кр〈ымского〉 Пр〈иморья〉» вез в Феодосию кассира билетного и довез меня до Коктебеля. Прогулялась я хорошо, но ничего не нашла. Сегодня тоже нет ничего стоящего, но я еще надеюсь найти «люкс».

Очень рада за Семена Израилевича, поздравь его от меня.

Сегодня был очень жаркий день в Крымском Приморье, а приехала сюда – здесь холодно, все зябнут. Феня изнемогала от жары. Два раза купалась. Даже я разделась голяком и поплескалась немного холодной водой. Вода 14°.

Я здесь знаменита «через камни». Феня слышала, как ее сосед в пансионате говорил другому, что здесь есть академик по камням Ольга Михайловна Гроссман. Идешь, и с тобой здороваются люди, которых не знаешь и не помнишь, а они говорят: «Здравствуйте, Ольга Михайловна!» Смешно.

Зонтик с собой в путешествия я беру. Без него я бы пропала. И то сегодня обожгла руки.

Второго закажу билет. Мне пиши до 5-го. Боюсь, что позже письмо меня уже не застанет – идет оно 4–5 дней.

Соскучилась очень я по тебе. Хочется уже домой.

Будь здоров.

Целую, Люся.

Привет Феде, Ире, Наташе, Сёме Липкину.

Поцелуй Катю, хотя я ни разу не получила от нее привета, хотя сама посылала их много.

306

Гроссман – Губер 31 мая [1959, Москва]

Милая Люся, получил твое письмецо, где пишешь, что долго нет от меня писем. Должно быть, пропало письмо, так как пишу тебе часто, без антрактов.

Видишь, как получилось. Попала в Коктебель и отрезана от Крымского Приморья. Видно, все же для каменных дел надо жить в Кр〈ымском〉 Приморье, а ездить из Коктебеля слишком трудно.

Молодым людям и то не под силу такие путешествия в два конца.

Федя и Ира уехали на дачу, сегодня воскресенье. Погода чуть-чуть улучшилась, но все же холодно, к счастью, сегодня затопили наконец, представляешь, как холодно, если накануне 1 июня топят.

Катя с Алекс〈андром〉 Серг〈еевичем〉 тоже на даче, как они живут в этой хибарке Клариной. Правда, дров там много и есть плита.

А Наташа вместе с Жучкой обстригли Пуму, и бедняга дрожит от холода.

Есть и печальная новость – красная рыбка умерла, остались лишь сомики. Умерла она трогательно – забилась в горшочек перед смертью.

Вышел номер «Нового мира» со стихами Липкина, ему в первый день звонило несколько человек – среди них Ахматова, Слуцкий. Все хвалят, очень высоко оценивают стихи – «большое событие», «родился новый большой поэт». Я переживаю Сёмин успех, как свой, очень меня это радует.

У меня сейчас скучные дни в работе, – пришла верстка «Кольчугина» – приходится читать, т. к. издание сокращенное, а читана она мной и перечитана бессчетное число раз.

С рассказом дело все тянется, никак Поликарпов не вынесет своего вердикта.

Затянулось печатание «За правое дело», обещали выпустить в апреле, а дай бог, чтобы книга вышла в июле. Огорчает меня, что полковник Крутиков в эти дни уходит на пенсию, привык я с ним иметь дело, очень он порядочный, честный человек.

Чувствую я себя хорошо, холода мне не вредят, дышится хорошо. Собираюсь к Колдуновым в гости, да все откладываю, боюсь поучений скучных: «учение свет, а неучение тьма».

Читал мне Слуцкий свои новые стихи, очень хорошие. Он превосходный поэт.

Получил письмо от Фени. Сегодня написал ей, наверное, придет в Коктебель одновременно с твоим.

Пиши, сообщи, на когда заказала билет, твое крымское пребывание уже подходит к концу. А Елизавету Ивановну ты теперь не видишь? Как ее каменные дела?

Целую тебя, Вася.

31 мая

307

Губер – Гроссману 2 июня 1959, [Коктебель]

2. VI.59 г.

Васенька! Родной мой! Сейчас получила твое письмо. Очень рада за Катю. Для тебя это была тоже, как видно, неожиданность. Рада, что вышла она не за Женю, которого я никогда не видела, но, по рассказам о нем Кати, не любила. Мне казался он пустым, изломанным человеком. Ведь счастье не в бытовом и материальном устройстве. Вспомни, как было тяжело первое время Марусе, когда Ника вышла за Витю, а теперь все наладилось.

Когда я получила письмо, у меня сидели Гехты, зашла Феня. Она очень обрадовалась за Катю. Немного посидела и пошла писать письмо Кате.

Погода здесь плохая. Очень сильно печет солнце, и дует ледяной ветер. У всех болят сердца (конечно, у кого плохие они). У меня тоже сильно отекают ноги и болит сердце, потому ехать за камнями не могу. Много лежу. Пью лекарства.

Очень стосковалась по Москве. Хочется скорей приехать. Прелесть Коктебеля без камней вянет. Кокорекиных еще нет, но и море все время волнуется.

Сегодня получила привет от Елизаветы Ивановны, она 31-го приехала в Крымское Приморье. Записалась на экскурсию в Карадаг на биостанцию, поеду и сойду в Крымском Приморье, повидаю всех знакомых.

Получила от Иры и Феди письмо, им тоже ответила. Огорчает меня отношение Лизы к Коле. Вспомни, что она говорила под Новый год. Не любит она его. Грустно за него.

Все надеюсь, что в «Знамени» увижу твой рассказ.

Читаю рассказы Станкевича, очень хорошие, добрые они. Хотела перечесть Тынянова – не смогла: плохо пишет.

Сегодня днем приходила ко мне Дьяконова-Цехновицер – она очень интересно рассказывала мне об Одессе, Бабеле, Багрицком, Маяковском, она одесситка. Сейчас она написала воспоминания о Маяковском.

Будь здоров.

На это письмо уже не отвечай.

Привет всем.

Целую,

Люся.

308

Гроссман – Губер 3 июня 1959, [Москва]

Милая Люся, получил твое письмо, где пишешь о своей славе каменщицы. Меня порадовала она. Ты давно уж меня переплюнула, надо сказать прямо. Ты пишешь «смешно», но, наверное, и тебе это приятно.

Да и надо сказать – слава эта далась тебе не даром – большим, тяжелым трудом.

Ладно, славься!

Люся, узнал печальную новость – тяжело заболела Наташа Лойко[897], – у нее оказалась злокачественная опухоль прямой кишки. Бек повез ее в Ленинград, оперировать ее будет знаменитый хирург 4 июня. Прогноз неблагоприятный.

Она славная, хорошая женщина, мне ее очень жаль.

Сёме Липкину многие звонят по поводу его стихов, я радуюсь успеху. Он по-хорошему, серьезно переживает это важное событие в жизни своей.

Яшка все еще в Москве, через несколько дней поедет в Нальчик. Кажется, у него все же все устроилось.

Катя с мужем сейчас уже в Москве, ищут комнату. Он хороший человек, нравится мне. Но, видимо, тюфяк и непрактичный. Идет явно по Фединой группе – подкаблучник, причем ярко выраженный. Катя была в гостях у его мамы, – кажется, обе остались довольны.

Погода резко улучшилась – синее небо, солнце, тепло. Вчера Колька-слесарь уже вставил летние рамы в окна. Федя сейчас дома. Ира ночует эти дни на даче.

От души желаю тебе в последние свои походы действовать по принципу – конец делу венец – найти люкс. Я вижу, что заклинание – ни пуха ни пера – не помогает, и поэтому в прямой форме желаю тебе удачной охоты. Но не переутомляйся и в последние дни.

Целую тебя, Вася.

Сердечный привет Фене.

Напишу еще одно письмо числа 5–6-го.

3 июня 1959 г.

Сёма шлет тебе привет.

309

Гроссман – Губер [Начало июня 1959, Москва]

Милая Люся, ты уже, наверное, заказала билет и «закругляешь» свое коктебельство. Жду письма твоего, где сообщишь день приезда, номер вагона, поезда. Погода в Москве стоит последние дни чудесная – тепло и ясно.

Очень хочется, чтобы «сердоликос» улыбнулся тебе в последние дни крымского пребывания.

У меня по-прежнему новостей с рассказом нет, все тянется, теперь жду звонка Поликарпова. Всегда чего-нибудь жду, помнишь, как ждал фадеевских звонков – годы!

«Новый мир», где напечатан Сёма, еще не поступил в продажу, а в «Известиях» за 3-е напечатана гнусная, отвратительная статейка о его стихах[898]. И хотя понимаешь, что ничего другого ждать нельзя было, – ужасно это больно.

Ты подумай, столько лет, что лет – десятилетий! мечтать о том, чтобы напечатать свои стихи, и на третий день быть облитым помоями.

Наташу Лойку оперировали, операция прошла хорошо, длилась 3¹/₂ часа.

Молодые супруги, кажется, счастливы, я очень радуюсь, словно камень с души снят, когда смотрю на веселое, счастливое лицо Кати.

Федя много работает, написал, между прочим, стихотворение неплохое.

Вчера позвонили из издательства, что получена верстка Бориной книги. Я беспрерывно звоню Левину о предисловии – ленивая комиссия, более ленивой не видел я.

С Ирой мы обмениваемся словом «здравствуйте» – ох, хоть бы меньше немного было у нее добродетелей и хоть немного была бы она помягче характером. Работает она по 14 часов в сутки – шьет, учится, стирает. Ее есть за что любить и уважать, но была бы помягче, очень уж жестка.

Сообщаю приятную новость – одна 100-рублевая облигация выиграла в этом тираже 500 рублей. И ты выиграй что-нибудь под занавес на морском берегу! Только не переутомляйся под конец, навредишь сердцу!

Люсенька, если сообщишь, что выезжаешь 10–11-го, – это письмо мое уже последнее, следующее бы тебя не застало.

Целую тебя, Вася.

Передай Фене мой сердечный привет.