Гроссман – Губер 23 апреля 1958, [Москва]
Милая Люся, побывал вчера в гостях у Наташи, и она меня угостила варениками с кашей. Потом пришли Федя с Ирой – были со мной очень милы. Леночка, по обыкновению, смеялась. Вечер провел в беседе с Галиной Петровной[771] и Катей.
Сегодня позвонил на Беговую и узнал от Наташи, что ты прислала телеграмму, благополучно добралась до Коктебеля.
Хочется знать, как ты устроилась, какая погода, как море. Очень советую тебе первые дни не переутомляться длительными походами до Лисьей бухты, а привыкать к новым климатическим условиях постепенно, – ходить не дальше дачи Юнге.
Сегодня днем был у Вити с Кларой. К счастью, им надоело говорить о своем судебном деле. Потом к ним приехала Густа Абрамовна, она очень плохо выглядит, худая, чувствуется, что больна, – впрочем, может быть, больна старостью, ей ведь около 80 лет.
Густа Абрамовна ссорится с невесткой, которая тоже очень больна (жена покойного Ласи), – спорят они из-за места в крематории рядом с урной Ласи – невестка хочет похоронить там свою недавно умершую мать, а Густа Абр〈амовна〉 отвоевывает это место для себя. Вот видишь, спор невесток и свекровей продолжается и в связи с жизнью, и в связи со смертью, – видимо, нет ему конца. Но я надеюсь, что ты и Ира будете исключением и что эта свара перед отъездом забудется и уж не повторится.
Ира с мамой наняли дачу в Расторгуеве[772], но не ту, дорогую, а поскромней – за 2000 руб.
Когда шел с Беговой, встретил Софу Долмат〈овскую〉 – она мне сказала, что вопрос о назначении Твардовского редактором в «Новый мир» почти что решен в положительном смысле.
Все же это приятно.
Вчера опубликованы Ленинские премии – по литературе премии никому не присудили[773].
Очень прошу тебя не переутомляться, берегись простуды, не ходи по воде – море, вероятно, еще очень холодное.
Интересно, есть ли улов на юнговском побережье. Как тебе живется у Марьи Степановны[774], удобно ли спать?
Дают ли себя знать твои ушибы?
Буду звонить на Беговую, узнавать, как там и что, есть ли письма от тебя. В начале будущей недели – понедельник, вторник – зайду к ребятам и к ребятенку ребят.
Целую тебя, Вася.
23 апр. 1958 г.
Губер – Гроссману 23 апреля 1958, [Коктебель]
23. IV.58 г.
Милый Васенька! Коктебель встретил меня холодом, дождиком и сильным прибоем.
Ехала я хорошо. Было прохладно, и дышать было легко. Только ночью М〈ария〉 С〈тепановна〉 плохо спала и пела тоненьким комариным голоском: «Мой милый, дорогой, возьми меня с собой…», думая, что все крепко спят.
Я сразу же по отходе поезда перетащила свои вещи в купе к М〈арии〉 С〈тепановне〉, и ехали мы втроем.
В Феодосии взяли такси и хорошо добрались до Коктебеля. Правда, тяжести я потаскала – пришлось.
Живу у М〈арии〉 С〈тепановны〉, наблюдаю за ней: интересный она человек и совсем новый для меня. Вот такой случай: перед ее отъездом в Москву, три месяца назад, приехала к ней молодая женщина, сказала, что она артистка, что у нее никого нет, нет у нее средств к жизни, остановилась она в Феодосии и ищет работу. Как раз М〈ария〉 С〈тепановна〉 получила 1800 руб. за монографию Волошина – она отдала ей 1000 р., сказав, что пусть она, если сможет, когда-нибудь это сделать, отдаст деньги эти людям в нужде. Теперь же эта женщина встретила М〈арию〉 С〈тепановну〉 на вокзале в Феодосии, сказала, что нашла место в Алуште, но не имеет возможности уехать на работу, т. к. задолжала хозяйке 200 рублей и нужно ей денег на первое время. М〈ария〉 С〈тепановна〉 опять дала ей 500 рублей. Когда я стала удивляться всему этому – вид у этой женщины авантюристки, она сказала: лучше я помогу обманщице, чем откажу страдающей, в нужде. Так учил меня Максимилиан Александрович. А мне «Бог подаст», я верю в Бога.
Вот я думаю об этом.
Спала сегодня ночь хорошо. Сплю я под Волошиным. Над моей постелью 15 портретов Волошина. Я нарочно посчитала.
Сегодня ходили по берегу. Море так волнуется, что доходит до самого забора, заливая весь пляж, снося все. Искала камни я в кучах гравия, приготовленного посыпать дорожки, и нашла приличный сердолик. Говорят, что этой зимой были сильные бури, после которых находили хорошие камушки.
Я полна надежд.
Целую тебя, мой родной.
Люся.
Губер – Гроссману 27 апреля 1958, [Коктебель]
27. IV.58 г.
Милый Васенька, сейчас М〈ария〉 С〈тепановна〉 ушла на могилу Волошина с женой Пришвина[775] и ее очередным старичком, мне же поручили готовить обед. Обед готов, т. к. мне помогала ее работница-девочка. М〈ария〉 С〈тепановна〉 еще не вернулась, обедать без нее я не решаюсь, боюсь.
Хожу каждый день 3 раза за Юнга и до конца нашей территории, но камней хороших нет. Говорят, что зимой было очень много хороших камней, и нашлись люди, понявшие, что камни – это деньги, собирали их. Теперь, наверно, будут продавать отдыхающим.
Говорят, зима была необыкновенно теплая. Теплее, чем сейчас, но были на море сильные штормы. Вчера видела Петю Булыгина (шофер, у которого мы как-то ночевали), он привел, показывал мне большой голубой автобус из Гагр – где дом закрыли, т. к. половина дома упала в море, подбитая штормом. Здесь вся территория разворочена, строятся новые корпуса, копается водопровод. Сегодня должен был прилететь из Москвы директор. Хочу договориться с ним о комнате и поехать на недельку в Крымское Приморье. Завтра утром поеду, похожу и найду себе жилье.
На душе пока тяжко. Надеюсь, что все пройдет.
Как живешь ты? Как Сёма Липкин? Часто ли бываешь на Беговой?
Видела Ваню. У него все в порядке – права вернули. Может водить. Я все же думаю завтра сделать тяжелый путь – пешком до автобуса.
Пиши. Целую,
Люся.
Гроссман – Губер 30 апреля 1958, [Москва]
Милая Люся, получил сегодня твое письмо. Очень меня поразило и тронуло то, что ты пишешь о Марье Степановне, – хорошая душа.
На Беговой всё в порядке, Леночка хорошо выглядит, веселая. В доме, видимо, мир. Привез Леночке «Кота в сапогах». Федя получил книги. Приехал я с Письменным, посидели недолго и поехали к Липкину. Липкин сильно худеет, конечно относительно своей прежней необъятной толщины. Он ничего не ест и гостей ничем не угощал.
В журнале «Знамя» (4) появилась статья Макарова, та, о которой ты мне говорила[776]. Статья очень большая, в ней критикуются предисловия к книгам Артема Весёлого, Бабеля, Ивана Катаева и Павла Васильева[777]. Хотя статья жесткая, но достоверно известно, что на издании книг реабилитированных писателей это не отразится – книги будут издаваться, но к ним будут написаны менее хвалебные, более критические предисловия.
С изданием книги Бориса происходит затяжка, издательство перенесло ее издание на 1959 год, а подготовку издания относит к этому году. Произошло это, видимо, из-за того, что до сих пор не утрясли состава сборника. Это, конечно, весьма досадно.
В Москве несколько дней тому назад наступило резкое похолодание, шел снег, и я тревожился, – не добрался ли холод и до Коктебеля. Но вчера снова потеплело, стало совсем по-весеннему, и я уж взял демисезонное пальто.
Я много работаю, чувствую, что работа всерьез движется к концу, а о том, что будет, когда закончу ее, думаю мало, – будет еще для этого достаточно времени. Все занимаюсь семейством Штрумов-Шапошниковых, делов мне с ними много, все отношения запутались, пришли всякие беды, в общем, не дай бог никому. Женя Шапошникова приехала в Москву, – помнишь, я тебе говорил, в связи с бедой, которая стряслась с Крымовым. Работа меня увлекает.
Что касается литературно-деловой части моей жизни, то со времени твоего отъезда мне не позвонил ни один человек, – так сообщили мне Наташа и Федя. Зато пока сидел у Липкина, телефон звонил беспрерывно, его контора работает хорошо.
Дня четыре назад был у Сергея Александровича и Марианны. Он действительно очень плохо себя чувствует. Попал я к ним на пельмени, пельмени были, как всегда, отличные. Сергей Александ〈рович〉 сел к столу, сидел хорошо, но когда встал, чтобы пойти в постель, его так сильно шатнуло, что, если б Марианна не успела его поддержать, он, наверное, упал бы на пол. Выглядит он неважно, – бледный, полный.
У Вити с Кларой новая вспышка квартирной лихорадки. Витю вызывали к судье, и он в присутствии судьи наговорил столько оскорблений юристу, ведущему против него дело, что судья обещал возбудить против Вити уголовное дело за оскорбление.
Люся, милая, очень прошу тебя не совершать чрезмерно длинных походов и беречься от простуд – ведь вода холодная и ветер бывает холодный, а ты после московской теплой квартиры отвыкла от подобных испытаний. Надо во все это входить постепенно.
Заинтересовал меня твой почин в куче гравья. Как говорится – тьфу-тьфу, не сглазить.
Приехал ли кто-нибудь уже отдыхать из «дикарей» в Коктебель – или ты оказалась первой, открыла сезон? Как встретила тебя Лида? Узнала ли что-либо о возможности перебраться на несколько дней в Крымское Приморье? Цветут ли в степи и на горах тюльпаны, о которых ты мне рассказывала?
На Ломоносовском сразу же после того, как потеплело, стало очень пыльно, – тут много строек, – много строительного щебня, песка и пр.
Мы с Липкиным довольно сильно поругались, но теперь помирились, верней, не ссорились, а дулись друг на друга.
О Кугеле и Вене Лободе пока нет никаких новостей, но я надеюсь, что новости будут, и хорошие новости.
Катя в субботу уехала, немного дулась на меня, что я не провожал их. Просит, чтобы я ее встретил. Я догадался почему, – вероятно, хочет, чтобы я при встрече познакомился с Женей[778].
Ох, как был бы я рад, если б у них что-нибудь получилось, очень уж она страдает от отсутствия личной жизни.
Пиши мне, жду твоих «сердоликовых» новостей.
Целую, Вася.
30 апреля 58 г.
Губер – Гроссману 1 мая 1958, [Крымское Приморье]
1 мая 1958 г.
Милый мой, любимый Васенька, вот второй день живу в Крымском Приморье. Устроилась я в очень милой семье по рекомендации Елизаветы Ивановны[779]. Живу я на территории санатория, потому ходить мне до моря недалеко. Вчера ходила с 7 утра до 6 вечера, была в Козах, но там ничего нет. Очень устала. Сегодня же дул очень холодный ветер, и я, пройдя Лисьи, шла домой. Была уж на полпути к дому, как встретила Осееву и прошла с ней обратно. Очень устала и продрогла. Хотелось бы согреться ромом, но им завладела Мария Степановна; было неудобно взять у нее. Вообще легче на душе и дешевле жить у «маленьких» людей, а не у вдовы поэта.
Камешки у меня уже есть. Правда, не «ах», но неплохие, думаю, что есть 2–3 штуки для первой коробки. Например, я нашла в Коктебеле огромный сердолик, и хотя он «грубиян», типа лягушки, но так велик, что я надеюсь, что ты его пустишь в первую коробку. Есть и неплохие агаты и сердолики. Правда, «люкса» нет, но я все еще надеюсь.
Получила твое письмо. Спасибо, мой хороший, я так рада была его получить. Что делать мне, дуре, я так тоскую без тебя, но реветь стала меньше.
Не знаю, будет ли оказия съездить мне в Планерское за письмами. Вечером 28-го Ваня меня привез сюда, а 11 мая обещал приехать за мной. Уезжая, я договорилась с директором о комнате и двух днях. С 12 мая я буду в доме отдыха. Учти это в смысле адреса.
Здесь я подружилась с пастушкой, которая два года назад приехала из Молотовской области. У нее пять детей и нет мужа. Старшему мальчику 16 лет, он ей помогает пасти коров, трое учатся в школе и маленькая еще девочка. Эта бедная пастушка так меня тронула, когда под Первое мая пекла блины, упросила меня, чтобы я не «брезговала ей» и поела с ними блинов с кислым молоком, и после благодарила меня, а теперь, когда я иду домой, она зовет меня и поит молоком.
Поцелуй Леночку.
Целую тебя,
Люся.
Гроссман – Губер 6 мая 1958, [Москва]
Милая Люся, получил твое письмо от 27.IV, где пишешь о том, что собираешься на недельку в Крымское Приморье.
На Беговой все благополучно, все здоровы – Феде предлагают работу в новом институте, с более высоким жалованьем. Он решит эти вопросы через недельку, – к сожалению, этот институт расположен так же далеко, как его нынешняя работа, и рабочий день в нем восьмичасовой.
Вчера был у брата Ефима. Есть решение комиссии по помилованию – Ефиму сократили срок на 5 лет[780].
Так как ему оставалось 11 лет, то, значит, с сокращением осталось ему сидеть 6 лет. Он пишет, что с зачетами один день за три – ему эти 6 лет превратятся в 2 года. Конечно, это не то, на что мы надеялись, но все же значительное облегчение. Брат его радуется и полон благодарности. В общем, не пришлось выпить приготовленную тобой бутылку отборного коньяка. И все же, все же – не совсем напрасны были надежды.
В воскресенье приехала Катя, говорит, что очень хорошо отдохнула, очень довольна. Всю неделю она просидела дома, подруг не видела, но у нее хватает московских подруг.
В Москве снова собачий холод, боюсь, как бы он не добрался до вас, – ты ведь поехала без демисезонного пальто.
Я много работаю, сильно подвинул вперед все штрумовские дела, – подвинул в том смысле, что они совсем уж запутались.
Сёма Липкин сейчас очень занят, сдает большую работу, сегодня мы с ним собираемся погулять часика два. Он продолжает голодать, и это замечательно на нем сказывается – похудел, принял человеческий вид. Правда, чтобы не казаться толстым, ему нужно сбросить еще килограмм 20.
Что дадут твои походы в Лисью бухту? Как и в предыдущих письмах, очень прошу тебя не переутомляться, беречься простуды.
Наташа Роскина прислала мне свою повесть, – мне понравилась она, живо, хорошо написано, видны характеры. Очень хорошо чувствуется характер отца – Роскина, – повесть биографическая[781].
Боясь сглаза, не пишу тебе никаких пожеланий в связи с Крымским Приморьем.
Целую тебя, Вася.
6 мая 1958 г.
Получила ли два моих предыдущих письма?
Гроссман – Губер [Май 1958, Москва]
Милая Люся, получил твое письмо от 1 мая, писанное из Крымского Приморья. Тронул меня твой рассказ о пастушке, кормившей тебя блинами.
Рад, что у тебя появился первый улов. Думаю, что до 11-го ты, живя в Приморье и каждый день бывая в Лисьей, найдешь еще кое-что. Может быть, Федя обточит на станке найденный тобой огромный грубиян, и он превратится в «люкс».
В Москве снова резко испортилась погода, холодище, ледяной ветер, температура 5–6°. Сегодня чуть получше, хотя бы без дождя и немного потеплело. Боюсь, что эта погода докатывает и до вас. Берегись простуд.
Почему не написала мне подробней об Осеевой, как живет, есть ли у нее находки?
Липкин мне сообщил, что прибыли материалы дагестанской антологии, говорит, что для переводчиков будет много работы, обещает к концу месяца дать Феде около 500 строк.
Федя, естественно, очень доволен этим.
Из-за холодища отъезд их на дачу откладывается, да и дико думать сейчас об этом.
Звонил я по телефону Коле на службу. У них благополучно. Виктор Губенков уже плывет вокруг Европы[782].
Я продолжаю свою работу. Чувствую, что штрумовские дела я не так скоро распутаю, как думал, – очень уж они запутались.
Видел Веру Петровну, она очень бесспокоится о судьбе книги Зарудина – боится, как бы макаровская статья не помешала выходу книги.
Федя звонил Пермитину[783], но тот болен, не подошел к телефону.
Приехала ли в Крымское Приморье Елизавета Ивановна?
Видишь, с М〈арией〉 С〈тепановной〉 все же кое-что верно мы предвидели – не из одних лунных лучей соткана она. Видела ли ты Лиду?
Пишу письмо, сидя на Беговой, пришел повидать ребят, Леночку. Девчонка чудная, сидит сама, хохочет, заливается. Выглядит она хорошо. Надрала мне хорошенько волосы. Федя очень хорош, внимателен. С переходом на новую работу у него, видимо, ничего не выйдет, останется на старом месте. Ничего, нажмет на переводы. Катя была у меня, видел ее после приезда один раз. Выглядит она хорошо, но настроение у нее довольно кислое.
Рад, что ты уже перебираешься в дом отдыха, после мотания по чужим хатам – очень хорошо пожить, ни у кого не одолжаясь, да еще с большим комфортом. Не переутомляйся слишком большими походами. Жаль, что в такие холода ты не смогла «хлебнуть добрый глоток рома».
Пиши.
Целую тебя, Вася.
Губер – Гроссману 9–10 мая 1958, [Крымское Приморье]
9. V.58 г.
Милый Васенька! Сегодня опять все затянуто песком. Камней не нашла, хотя и потеплело немного. Лицо и руки не проходят и все больше покрываются сыпью. Никогда этого с мной не было.
Получила твое письмо. Как радостно получать от тебя весточку.
Начали понемногу зеленеть деревья, а тюльпаны, которые растут по дороге в Лягушачью и у подножья Святой[784], я тебе засушила, но не посылаю, т. к. мне кажется, что слишком толстое будет письмо.
Из-за чего вы поссорились с Липкиным? Передай ему от меня привет.
Вчера моя пастушка спросила меня: «Наверно, тебе очень много платят за камни, что ты собираешь, что ты так маешься?» Я ей очень долго объясняла, что я собираю коллекцию, и что такое коллекция, и какие бывают, – она послушала и сказала: «Что к чему, вот я всю жизнь с коровами, и, если вижу где коров, я на них только и смотрю, а тебе их не интересно, а мне не нужно твоих камней, какая у кого жизнь».
Послезавтра за мной должен приехать Ваня, и я буду в доме отдыха. Просто стыдно, что я так опаршивела. Ведь каждый раз и сейчас приходится обходить два мыса до Лисьей по морю; так подмыло море берег, и я простужаюсь.
Я Феде писала, пишу и тебе. Когда я ехала в Планерское в автобусе с рабочими – они очень волновались, будут обратно везти их тоже автобусом или нет. Я спросила сейчас – да, их обратно не везли автобусом. А сидя в автобусе, они говорили: «Вот как нас везут, на прорыв на работу в автобусе, народ смотрит и думает, едут отдыхающие или писатели, а мы выйдем из автобуса, и они увидят, что это ехали советские люди».
10. V.58 г.
Сейчас, любимый мой, вернулась из похода. Нашла несколько милых камушков. В свое время была бы я довольна, а теперь избаловалась, давай мне роскошь, а роскоши не так уж много выбрасывает море, а собирающие есть круглый год. Что-то и мой роскошный сердолик стал мне казаться не таким уж большим. Вот я его обвела. Это лучшая находка[785].
Завтра поеду в Коктебель, но боюсь, что меня такую паршивую отправят к накожнику. Ну будь что будет. Сейчас положила камни в коробку от конфет, что взяла с собой из Москвы. Глядят красиво. В середке огромный коктебельский, а кругом сердолики и агаты.
Будь здоров, мой милый.
Пиши.
Целую тебя,
Люся.
Это уже пятое мое письмо. Не сердись. Я тоскую без тебя. И ничего не могу сделать с собой. Получила две телеграммы первомайские от детей и Фени.
Гроссман – Губер 12 мая [1958, Москва]
Милая Люся, получил твое письмо от 5 мая, где пишешь о находке красивого оранжевого сердолика.
Поздравляю тебя, нелегко он тебе дался. Я представляю себе твои походы под ледяным ветром и холодным дождем. Дай бог, чтобы ты не простудилась. Очень уж рискованны в такую погоду многочасовые хождения по берегу. А находке твоей я радуюсь и очень интересуюсь – как же он выглядит, этот новый жилец ящика № 1?
Завтра ты уже, вероятно, переберешься в дом отдыха. Это гораздо спокойней, лучше, удобней. Сходи к врачу, пожалуйста, пусть посмотрит тебя. Когда будешь снова в Коктебеле, не надо слишком часто ездить в Лисью бухту. Походы до Юнга тоже могут принести тебе хорошие плоды. Надеюсь, что в последние дни у вас там погода стала лучше, – в Москве снова потеплело несколько, дождь перестал, светит солнце. Но ветер все еще холодный.
В День победы был на Беговой – распили с Федей и Станиславом Алексеевичем[786] пол-литра водки (той, что стояла у тебя на подоконнике). Сразился со Станисл〈авом〉 Алексеевичем в шахматы и, по подобию Ботвинника, – выиграл.
Леночка очень мила – смеется, добрая улыбка.
Липкин все худеет, лицо совершенно изменилось, – стало похоже на человеческое. И те признаки слоновой болезни, которые ты усматривала в нем, – ослабели. Очевидно, его раздувало от толщины.
Катя совершенно неуловима – звоню ей и никак не могу поймать. Когда был на Беговой, позвонила Феня, говорила, что получила от тебя письмо, тоже жаловалась, что Катю никак не может поймать.
Спасибо тебе за милые крымские цветочки – я их наклеил на лист бумаги – они очень милые. Представляю, как хороши они живыми.
Ты в своем письме к ребятам пишешь, что у тебя выступила какая-то сыпь на руках, – прошла ли она? Может быть, от молока? Спроси у коктебельского врача. Может быть, простудное?
Я продолжаю свои труды. Вчера вечером гуляли с Липкиным по Москве, сидели на бульваре, – теперь ведь с ним в рестораны нельзя ходить – голодающий схимник.
У Феди с переходом на другую работу ничего не вышло пока.
Но он не очень огорчен.
Наблюдал его 9-го в кругу Ириной семьи. Отношения хорошие, он с ними очень ласков, они с ним тоже. Но чувствуется, не скрою, что среда эта духовно ему чуждая, мещанская совершенно. Печально несколько, что сам он этого не ощущает, лицо сияет, – он счастлив в своей семейной жизни, очень любит Леночку, а в Иру влюблен. Ну и слава богу, что так.
С Наташей у них, по моим наблюдениям, отношения хорошие – Наташа радушна, не дуется. Коты и собака чувствуют себя хорошо – не угнетены.
Следила ли ты по газетам за историей с Ленинскими премиями по литературе? Комитет отказал в премиях Шолохову и Стельмаху («Кровь людская – не водица»)[787]. Это вызвало большое недовольство. Читала ли о конфликте с югославской коммунистической партией?
Видимо, расхождение серьезное. Сегодня есть в газете, что визит Ворошилова в Югославию откладывается.
Литературных событий нет никаких. Художник Бетехтин приступил к работе над иллюстрациями к «За правое дело». Прислал мне свой план – мне понравилось. Портреты Вавилова, Сережи, Штрума, Крымова, Лены Гнатюк, Филяшкина. Посмотрим, что у него получится.
Получила ли ты мое письмо, где пишу о Кугеле, – ему простили 5 лет.
От Вени пока ни слуху ни духу.
Напиши мне, кто в доме отдыха, есть ли знакомые, приятные тебе люди?
Береги здоровье, не переутомляйся чрезмерными походами. Хорошо бы тебе при походах в Лисью отправляться в компании, а не одной.
Пиши.
Целую тебя,
Вася.
12 мая
Губер – Гроссману 13 мая 1958, [Коктебель]
13. V.58 г.
Милый Васенька! Получила твое третье письмо от 8 мая. Огорчил ты меня очень, что Ефиму еще придется пожить вдали несколько лет. Я все ждала телеграммы, что вы пьете заветный коньяк.
За мной 11-го приехал Ваня. Одиннадцатого ночевала у Марии Степановны. Вчера утром оформляла путевку и второй день наслаждаюсь тишиной, мягкой постелью и всеми возможными в доме отдыха удобствами – могу даже мыться вволю, чего нельзя было эти 20 дней, т. к. воду носят ведрами, да и плескаться очень негде. Живу в комнате, которую хотела, одна, да и вообще 2 дня была одна «на палубе», завтра заезд, может, кого поселят здесь, но в комнате у меня стоит одна кровать – значит в комнате я буду одна.
Вчера народу приехало всего 18 человек. Очень занятно и смешно их встречал дом отдыха наш: перед приходом автобуса из Феодосии на скамейке сидел Тараканов (хозяин), приехавший из Москвы встречать дорогих гостей, а на табурете боянист, игравший что-то колхозное. Словом, все «на высоком уровне». Словом, «тот стиль» сейчас лежит здесь на всем. Сижу я за столом с девушками и ребятами в возрасте от 20 до 30 лет, почти все приехали по обменному фонду. Писателей пока нет.
Вчера я весь день сидела на террасе в качалке, читала и смотрела на Хамелеон[788] и море.
Читала ужасный сценарий Бубеннова во втором номере журнала «Москва»[789]. Читать себя я заставляла, чтобы знать, как нужно теперь писать, чтобы печататься. Когда читать этот шедевр было невмоготу – читала рассказы Честертона.
Сегодня утром прошла по берегу – ничего абсолютно нет. Я стараюсь поменьше ходить по ветру, чтобы поджило немного лицо, а то в Крымском Приморье я его каждый день бередила в больших походах. Второй день на солнце жарко, а ветер холодный. Я очень рада, что за один день дома болячки стали подсыхать, хотя и сейчас вид мой ужасен.
Очень много радости доставляют мне камни, найденные в Лисьей и Пещерах[790]. Сижу смотрю на них, и нервы успокаиваются. Все же, как лицо подживет, я раз-другой съезжу в Крымское Приморье. Здесь все зазеленело. Цветет сирень.
Будь здоров. Что-то ты ничего не пишешь о своем здоровье. Пиши.
Целую. Люся.
Губер – Гроссману 14–15 мая 1958, [Коктебель]
14. V
Милый Васенька! Сегодня день заезда, но никого знакомого не приехало. Приехало только 12 человек. Всего в доме отдыха 42 человека. Возможно, 16 и[ли] 18 еще приедут. У меня на «палубе» в комнате, где всегда живут Куприяновы[791], поселилась отвратительная пара[792], но надеюсь, уйдут, т. к. им здесь мала комната – они оба хотят работать. Муж похож лицом на Маркова[793], но противный. Первое, что сделал, – кинулся в объятья к Тараканову, и Тараканов от него не отходит – все время всем, вплоть до уборщицы, он твердит, что месяц назад он был в Чехословакии и там то, то. Надел светло-синюю пижаму и красные туфли комнатные.
Жена тоже тощая, некрасивая.
Сегодня у Марии Степановны горе, кто-то ночью убил Бобку. Мне очень его жаль, он только что поправился, а когда мы приехали, он очень болел. Остался один, Рябчик. Помнишь, как Бобик поднял ножку на ноги т〈ете〉 Тасе?
Сегодня, после холода, ударила жара. В тени 28°. Я уже не могу ходить вечером у моря, жарко, хотя утром в 6 часов ходила еще. Завтра утром опять пойду, хотя камней здесь нет.
15. V.58 г. Ну вот, мой родной, вернулась с утреннего похода, – конечно, ничего. Так тянет обратно в Лисью и дальше. Сегодня немного прохладней, легче дышать. Сижу и любуюсь своими камешками – любоваться есть чем.
Немного подживет лицо – опять буду ездить в Крымское Приморье.
Пиши. Будь здоров.
Целую,
Люся.
Гроссман – Губер 16 мая 1958, [Москва]
Милая Люся, последнее письмо от тебя было датировано 5 мая.
Перебралась ли ты благополучно в Коктебель, какую комнату дали тебе, здорова ли ты? Вчера был на Беговой – ребят не видел, они должны были прийти попозже, а я спешил на заседание комиссии по литературному наследству Лежнева[794]. Оставил им «в знак своего пребывания» торт.
25-го они переберутся на дачу. Леночка встретила меня приветливо, она загорела, смеется.
У нее новое – не хочет ни у кого сидеть на руках, только у Наташи, плачет, когда Наташа ее передает Фире Ароновне.
В заседании участвовали – Любимов, Горбов[795], Феня, Липкин и я. После заседания нас пригласили к ужину. Маргарита очень мила, хорошо нас угощала[796]. Выпили основательно Горбов и я, он, подвыпив, оказался очень милым, остроумным, образованным собеседником. Понравились мне дети – они какие-то не совсем обычные дети, особенно это заметно на мальчике – крошечка, а лицо серьезное, глаза большие, взрослые, печальные, а потом вдруг начнет хохотать.
Твои камушки у Маргариты лежат в большом почете, на стеклянных круглых блюдах. Вообще, мне у них понравилось, хорошие люди, – обстановка без «сервантов», интеллигентно, просто.
В Москве стало значительно теплей, надеюсь, и у вас потеплело основательно.
Наконец нашлась Катя, позавчера была на Ломоносовском[797]. Она гораздо лучше стала, – спокойней, веселей, без постоянно вздыбленных нервов.
Был у меня Райский, нашел, что я в общем ничего, в норме.
Он в восторге от Липкина, который худеет не по дням, а по часам. Вчера худой Липкин взвешивался, оказалось 89 кило. А рост у него 163, значит лишних всего 26 кило. Но до голодовки он весил около 100 кило.
Спрашивал Райского о Замойском[798]. Говорит, что он безнадежен и уж из больницы не выйдет – водянка и церроз печени. Жаль его – хороший человек.
Я продолжаю свои труды – всё дела Штрума, Жени. Последние дни доволен работой.
Лена и Лёва (Катины приятели), кажется, окончательно рассорились, собираются в ЗАГСе разводиться. Катин знакомый Женя получил машину, возил ее кататься. Но Катя говорит, что он так нервничал и чертыхался, ведя машину, что она обрадовалась, когда прогулка кончилась. Она была в гостях у Мариши – в генеральских пятикомнатных хоромах. Генерал ей понравился – говорит, умный.
Да, она наконец отвезла брюки Берте Горелик!
Как тебе живется в коктебельском доме, пиши, кого видишь, как каменная агатово-сердоликовая эпопея? Здорова ли? Прошла ли сыпь на руках и на лице? Чем она была вызвана?
Целую тебя,
Вася.
16 мая 1958 г.
Губер – Гроссману 18 мая 1958, [Коктебель]
18. V.58 г.
Милый Васенька! Вчера получила твое письмо от 12 мая. Позавчера была в Крымском Приморье. Было очень жарко, камни смыты, но я все же нашла кое-что, т. к. лазила по воде. Когда шла обратно, встретила Елизавету Ивановну – она только в этот день приехала, т. к. болела у нее дочка. Сегодня опять сильно волнуется море – утром ходила, ничего не нашла, но вообще не унывай, в этом году у меня чудные камни, хотя и «люкса» еще нет. Очень рада, что тебе нравится внучка Леночка, только бы не желала ей много хохотать, как бабушка ее в детстве и молодости, а то слишком много за то горя и слез в старости. Только бы не была она однолюбкой – ох, как это тяжело, когда любимый предает.
Сыпь моя почти прошла – это была простуда. Рада, что Липкин даст Феде работу. Огорчает история с Бориной книгой. Может быть, ты позвонил бы Козлову[799] – если Пермитин ничего не делает.
Лида купила корову, но живет не весело. Николай пьет. Сегодня рассказывала мне, что на днях Николай стал ее бить, Павлик вступился, тогда Николай схватил палку и кинулся на Павлика, Павлик сломал палку и стал драться с отцом. Словом, весело.
Передай привет Липкину. Я очень рада, что он похудел, но неужели он выдержит так долго?
Сегодня опять приезд был. Опять никого знакомых, вообще народу еще мало. Из тех, кого я видела в прошлые годы, только чета Поповских[800]. Много матерей с детьми, но никого знакомых. Попутчиков в Крымское Приморье нет, никто не хочет такие большие концы делать, да и голодать целый день.
Получила письмо от Фени. В доме отдыха отдыхаю, много читаю. Сейчас читаю №№ 2 и 3 журнала «Москва». Читала стихи Заболоцкого. Было очень больно. Ох, Васенька, Васенька, что ты наделал. Старые люди должны быть больше людьми, чем молодежь, а ты не был человеком.
Ты ничего не пишешь мне о своем здоровье. Как ты себя чувствуешь? У меня с жарой стали очень отекать ноги и покалывать сердце. Пишу карандашом – кончились чернила в ручке. На «палубе», где живу я, в обоих комнатах мамаши с детьми. Очень шумные. Драматург переселился в новое здание – в котором есть канализация, и вообще роскошь.
Будь здоров.
Целую,
Люся.
Гроссман – Губер 19 мая 1958, [Москва]
19 мая 58 г.
Милая Люся, получил вчера два твоих письма – одно от 9.V из Крымского Пр〈имо〉рья, второе от 13.V из Коктебеля.
Очень рад, что ты устроилась удобно, что в комнате нет у тебя неприятных соседей и что твои болячки сразу пошли на поправку. Не езди слишком часто из Коктебеля в Лисью, это чрезвычайно утомительно.
Вчера вместе с Липкиным, гуляя, зашли на Беговую. Должен сознаться, что выпил красный стаканчик заветного коньяку. Федя пил пиво, а Липкин съел апельсин.
Он просит передать тебе привет. Вчера выяснилось, что поездку, которую мы предполагали совершить, начальство откладывает на август. В августе я, очевидно, не поеду. Там стоит тропическая жара в это время, которую выносить очень трудно. Жаль, т. к. поездка эта кое-что могла дать для моей работы.
Федя и Ира собираются перебираться на дачу на этой неделе, через день-два. Погода, к сожалению, снова испортилась, похолодало, и беспрерывно льет дождь.
Вчера звонил Колдунову, он несколько поправился, начал выходить на улицу. Проболел он в общем около 3 месяцев. Спрашивал, как тебе живется в Коктебеле, просил тебе передать привет.
Созвонился с Катей, заглянет ко мне завтра. Я звонил ей с Беговой в течение часа и 10 минут – все время телефон был занят, – она 70 минут подряд беседовала с подружкой.
Федя выглядит хорошо. Леночку не видел, она уже спала. Липкин подтвердил Феде, что к концу мая даст ему большую переводческую работу. Федя сияет – знаешь его улыбку, во все лицо.
Да, конечно, очень печально, что так получилось с Ефимом. Но хорошо, что хоть кое-что удалось сделать. И если он будет здоров и, следовательно, все время работать и получать зачеты – мы его увидим через год и 9 месяцев.
О своем здоровьи я тебе писал уже – Райский находит, что все в норме, но, конечно, настаивает, чтобы я бросил курить. Говорит, что куренье неминуемо будет обострять астму.
Работаю я по-прежнему много, сильно подвинул работу вперед. Но до конца еще далеко, хотя конец уже виден.
Новостей в литературном мире никаких нет, да и в нелитературном тоже не знаю никаких. Вообще тихо, как обычно бывает в летнее время.
Видаюсь из писателей только с Липкиным. Письменный уехал на 2 недели в Ленинград.
Прочел приятную книжку американского писателя Сарояна[801], – рассказы. Очень мило он пишет о детях и детстве.
Зачем мучилась, читая Бубеннова, да еще на берегу моря? От одного такого чтения может у тебя снова высыпать сыпь.
Был на днях у Вити с Кларой. Снова было заседание суда, и снова решение принято не в их пользу. Они, конечно, на этих судах потеряют больше здоровья, чем от потери комнаты.
Неужели ни один писатель не приехал в Коктебель? А путевку для тебя давали, словно это было необычайно трудно. Меня очень рассмешила описанная тобой встреча отдыхающих с гармошкой. Неужели додумались до такой глупости?
Камень, который ты очертила, не такой уж маленький, хотя, конечно, это не гигант.
Напиши, как себя чувствуешь, прошла ли окончательно сыпь на лице. Если при доме отдыха есть доктор, обязательно покажись ему.
Пиши.
Целую тебя,
Вася.
Губер – Гроссману 20–22 мая 1958, [Коктебель]
20. V.58 г.
Милый Васенька! Хочется говорить с тобой, видеть тебя, но я хотя пишу тебе очень много. Завтра собираюсь поехать в Крымское Приморье. Здесь абсолютно ничего нет. Сегодня дует ужасный ветер – сваливает с ног, – не знаю, что будет завтра. Получила сегодня открытку от Сусанны. Пишет, что сняла в Абрамцеве дачу из 4 комнат и террасы, меблированную, с паровым отоплением и большим участком за 3 тысячи. Зовет меня к себе.
Осееву больше не видела. Она после 20-го должна была ехать в Москву. Вообще она была единственный раз, когда встретила меня, в Крымском Приморье. Все работала и болела, кроме того, машина их совсем сдала.
Думала, что Поповские меня не узнают, все старалась не смотреть на них, но сегодня Поповский подошел и поинтересовался, почему я без мужа, сказала, что по веснам ты не ездишь в Коктебель.
22. V. Вчера, мой любимый, была весь день в Крымском Приморье и очень устала, потому не окончила письмо. Поехала в ветер, а ветер разбушевал море, т〈ак〉 что я нашла только 3 камушка для второго сорта.
Сильно промокла, т. к. море билось о скалы и приходилось идти по воде, а волны обдавали всю, отделалась небольшим насморком.
Сейчас чудный, милый теплый вечер, сижу на терраске и пишу. Вчера приехала Воронкова[802], и провела с ней весь сегодняшний день. Она жила в Ялте и на неделю приехала сюда – это первый знакомый мне человек. Вчера приехала Дьяконова (Цехновицер), она каждую весну отдыхала здесь с девочкой[803]. Очень милая. Я спросила ее, почему нет в этом году Фоменко[804]. Оказалось, у него умерла зимой жена. Он остался с двумя детьми и очень тяжело переживает потерю жены. Мне очень жалко ее – она была очень хорошая, но у нее было большое давление. Ей было всего 36 лет.
Удивляюсь, почему не получили вы писем из Крымского Приморья, которые я писала числа 8–9-го. Мне очень нравится мальчик Маргариты – очень умный. Девочка проще. Рада, что здоровье твое в норме. Курить бросил? Сегодня взвешивалась, вешу – 78 кг! Много ем хлеба, а то была бы много легче.
Будь здоров.
Привет Липкину.
Целую,
Люся.
Гроссман – Губер 25 мая [1958, Москва]
Милая Люся, получил твоих два письма, они опять пришли одновременно. Вчера заезжал за ними. Комнаты в узлах и корзинах, предстоит сегодня переезд на дачу. И пора! Наступили настоящие летние дни, сегодня термометр показывает 29°. Федя и Ира довольны, радуются даче. Леночка загорела, выглядит хорошо. Стала, говорят, забиякой, бьет рукой всех маленьких во дворе, с которыми гуляет.
Накануне Федя с Ирой были на Венском балете[805], одобрили.
В понедельник они собираются пойти в ресторан отметить полтора года совместной жизни.
Звонил Кате, но ее не было дома.
Если раньше тревожило, что ты можешь простудиться на холодном ветру и от холодной воды, то теперь не меньше тревоги внушает наступившая в Крыму жара. Пожалуй, больше даже. Ни в коем случае не следует тебе ходить днем, по солнцу – это хуже всякого холодного ветра.
Судя по твоим словам: «Любуюсь камнями, а любоваться есть чем», – твой улов нынешнего года богатый, и незачем через силу ходить на поиски, лучше уж отдыхай немного, побольше сиди с книжкой в тени!
У меня по-прежнему никаких новостей нет, – никаких писем, звонков, редакционных предложений.
Продолжаю работу, конец уж виден, да за концом этим, к сожалению, не видно ничего обнадеживающего. Кому из редакторов понесу я свою законченную работу? Часто теперь задумываюсь над этим. Не думаю только, когда работаю. Это и помогает работать.
Вчера звонил по телефону Фене, говорила, что письмо от тебя получила. Сегодня она собирается на кладбище, к Сарре, после кладбища думает зайти к Кате. Но для этого Катю надо застать дома, это не так легко.
Гуляли вчера с Липкиным, он все еще держится, – голодает, продолжает худеть. Знаешь, странно с ним, – видимо, он был невероятно толст, так как сейчас, глядя на него, одновременно думаешь: боже, до чего ты похудел; боже, до чего же ты толст, хотя и похудел. Он просит кланяться тебе.
Завтра Федя уже получит на руки работу по переводам, редактором у него будет Иринин – помнишь, милый старый человек, который жил с нами в Коктебеле?
Представь, сейчас в Москве театральная сенсация – Алиса Коонен играет в ибсеновском «Привидении»[806]. Все ходят на нее смотреть и, говорят, плачут. Я-то не пойду – помню, как мы с тобой ее видели в «Чайке» и от стыда глаз не могли поднять – ни одного правдивого слова, естественного жеста, да и старость для актрисы, играющей Нину Заречную, – не тетка[807].
Вряд ли за десятилетия, прошедшие с того спектакля, она стала моложе и лучше. Но, конечно, приятно, что человек не сдается, вновь вышел на сцену.
Заходил ко мне Слуцкий[808], читал стихи, он очень талантлив, – мне он нравится больше всех поэтов нашего времени. Вчера он уехал в Крым.
Позвоню Козлову по поводу книги Бориса. Мне кажется, что беспокоиться нечего – оттяжки же неминуемы. Вот и Артем Весёлый – издание движется, издание будет, но темпы совершенно черепашьи, и сделать тут ничего нельзя.
Берегись жары. Пиши.
Целую тебя,
Вася.
25 мая
Губер – Гроссману 25 мая 1958, [Коктебель]
25. V.58 г.
Милый Васенька! Получила твое письмо от 19 мая. Если б ты знал, если ты был однолюбом – ты понял меня. Я так тоскую по тебе, хотя и не хочу этого, и борюсь всеми силами с этим, но ничего сделать с собой не могу – все понимаешь, а делать так, как нужно, не можешь. Такая тоска, и не по сыну, и не по внучке, а только по тебе. Хотела пробыть до 20 июня, но не выдержу и приеду по окончании путевки.
Здесь сейчас на неделю приехала из Ялты Воронкова, и я с ней провожу время. Много интересного она рассказывает о людях, которых я знала, но совсем иначе представляла их, чем они есть. Словом, я вижу, что дожила до старости, а осталась доверчивой дурой, всем видно.
Например, она рассказывала о Н〈иколае〉 Лукине[809], который когда-то приходил к тебе в Брюсовский и потом не узнавал тебя, – он теперь женат на ее подруге и страшно ее угнетает. Сын же этой подруги (фамилия ей Могилевская) женился на дочери Лукиных[810].
В Лисьей бухте бываю через два дня, хотя и очень это трудно. Последний раз я насилу дошла до шестичасового автобуса в Щебетовку, потом очень болело сердце. Но здесь я честно хожу утром и вечером, но ничего не нахожу. Завтра едет в Москву Воронкова. Я передам с ней письма и попрошу позвонить на Беговую, рассказать, как нашла она меня.
Здесь вчера Поповский скандалил, что нет семейного пляжа, только женский и мужской, а он хочет лежать с своей женой рядом, Литфонд же так не чуток и лишает его этого удовольствия, что он будет жаловаться. Но сегодня он и Равич (драматург, о котором я тебе писала) явочным порядком лежали с своими женами на пляже дамском, несмотря на протесты женщин.
Два дня назад, когда была в Лисьей, видела Елизавету Ивановну, она очень звала к себе, но знаешь, у меня что-то не лежит больше к ней сердце, после того как пастушка сказала, что Е〈лизавета〉 И〈вановна〉 прислала ей из Москвы хорошую книгу для племянника: Бабаевского – «Кавалер Золотой Звезды»[811].
Сейчас цветет белая акация и розы. Сейчас читаю Куприна. Люблю я его. Хороший писатель.
Сейчас сильный туман. На берег не пойду и завтра, наверное, если будет такая погода, в Крымское Приморье не поеду.
Поеду, наверное, или во вторник, или среду.
Будь здоров.
Привет Липкину.
Целую,
Люся.
Губер – Гроссману 28 мая 1958, [Коктебель]
28. V.58 г.
Милый Васенька! Вчера была в Лисьей, только в Лисьей, потому что поехала поздно. Неожиданно решила поехать, вернее, доехать до Крымского Приморья с нашей экскурсией, едущей на Кара-Даг, так что в Лисьей была только в 12 часов.
Идти дальше не было времени, кроме того, поднялся сильный ветер, море смывало камни, и я прошла 2 раза Лисью и поехала домой. Нашла несколько камушков. Вообще все ахают, кто видит мои камни, говорят, что у Миронова[812] никогда таких не было, что вся московская коллекция Кокорекина хуже, но я ничего не пойму, мне хочется лучших.
Здесь сейчас много народу. Обедают уже в 2 смены, но все новые почти люди, больше с детьми.
Очень уговаривает меня Мария Степановна пожить у нее хотя две недели, но меня тянет в Москву.
Сейчас сижу у себя на палубе, тихий теплый вечер, море, бушевавшее целый день, успокаивается. Смотрю на море, на горы, на многие десятки ласточек, которые вьются передо мной низко в небе. Они воюют всё с воробьями, которые пытаются захватить их гнезда. Скворцы же заняты работой – кормить семейство и все время прилетают к гнездам с гусеницами, а из гнезд появляются вопящие желтые рты.
Акации белые, но они не только белые, но есть и розовые, розовые просто, розовые махровые – так пахнут, что кружится голова. Розы всех цветов. Хорошо сейчас здесь. Больно, что ты не можешь видеть красоту здешней весны.
Народу здесь летом будет очень много – дома все строят, комнаты сдают, пансионат вырос до самого моря.
Огорчил меня ты, мой любимый, что не бросил курить, – ведь сейчас ты со своей любовью, и ей некуда от тебя уйти, значит, ты должен быть счастлив и должен бросить курить.
Что-то нет давно от тебя письма. Позавчера послала тебе письмо с Воронковой.
Сегодня получила письмо от ребят, вчера от Маруси. Маруся пишет, что хотя и сознает, что ты гадко поступил, но любит тебя.
Надоедают мне очень посетители смотреть камни, но ничего не поделаешь, нужно людям доставлять удовольствие. Да, удовольствие – я часами смотрю на них и не могу наглядеться и хочу найти еще лучше.
Будь здоров.
Целую,
Люся.
Гроссман – Губер 29 мая 1958, [Москва]
Милая Люся, получил твое письмо, где пишешь, как в сильный ветер ездила в Лисью бухту.
Здесь наступила очень жаркая погода. Я подумал, не лучше ли тебе, чтобы избежать мучительной духоты в вагоне на обратном пути, полететь самолетом. За 6 часов будешь в Москве. Подумай об этом, так как, если до твоего отъезда не похолодает, в дороге будет тебе непосильно жарко и душно.
Ребята – Федя, Ира с дочкой – уже на даче. Успели перебраться до прихода жары. На Беговой тоже чувствуется духота, хотя кругом зелень. Я посоветовал Наташе до твоего приезда вставить окна с сеткой, а то через марлю ветерок не проходит.
Была у меня Маша, принесла газету «Литература и жизнь», в которой помещена совершенно пасквильная, возмутительная по разухабистому тону статья о Ване, вернее, о вступительной статье к Ваниной книге[813].
Я решил это дело не оставить, а написать письмо в редакцию. Звонил по поводу Бориной книги Левину, его не было, но Валя, которая в курсе дел, сказала, что там никаких серьезных причин переноса на 59-й год нет, а лишь технические. Звонил Козлову по этому поводу, но не дозвонился, буду еще звонить ему.
Худеющего Липкина не вижу, он закрутился в вихре своих дел.
Да, между прочим, Валя Левина мне сказала, что Леночку[814] уже распределили в Москву, в научно-исследовательский институт. Они, конечно, счастливы.
Маша Катаева прекрасно выглядит, у нее сейчас гостит внучка[815] с Ларисой Дмитриевной, живут на даче, под Москвой.
Ты не жалуешься на жару, вероятно, у вас было прохладней, чем в Москве, – правда, жарко по-настоящему здесь всего три дня.
Была у меня Катя, у нее, бедной, какие-то нелады с Женей, она очень расстроена. С переводами у нее тоже не очень хорошо – в Гослитиздате отнеслись к ее пробной работе критически. Но все же осенью обещали дать кое-какую работу – переводы с чешского.
Витя с Кларой вчера вторично проиграли дело в Мосгорсуде. Собираются теперь подавать в Верховный суд.
Наташа постригла Пумку, она выглядит смешной, стала совсем маленькой. Когда был на Беговой, Наташа меня угостила отличной окрошкой. Вообще, она со мной хороша, рассказывает все дворовые новости.
Люся, милая, не переутомляйся походами в жару, ведь это непосильно ходить по солнцу десятки километров.
Жалко, что убили Рябчика – калеку. Жутко ты описала драку Лидиного Николая с Павликом.
Почему ты не пользуешься услугами Вани, – пусть отвозит тебя и приезжает за тобой, все же гораздо легче. Ведь ты сама говоришь, что самое тяжелое – это пешком добираться до верхнего шоссе.
Подумай насчет самолета.
Будь здорова. Пиши.
Целую тебя,
Вася.
29 мая 1958 г.
Губер – Гроссману 31 мая 1958, [Коктебель]
31. V.58 г.
Васенька, солнышко мое! Кажется, я вчера нашла камень «люкс». Это большой розовый сердолик, размер его даю[816]. Одна сторона с рисунком, вторая в пятнышках белых от рубашки. Боюсь, что тебе не понравится. Вчера был удачный день, хотя и очень устало сердце. Трудно было подниматься в Щебетовку, было очень жарко. Утром же удачно попала на заказной автобус и доехала до Крымского Приморья. Море было довольно тихое, и я ходила по воде в Лисьей, и вдруг среди больших камней, как в Козах, когда нашла большой агат, засверкал розовый сердолик. Пошла еще по воде и еще нашла большой сердолик. Словом, за день нашла десять хороших камней, и среди них «люкс».
29-го заказала билет на 10 июня, значит 11-го вечером буду в Москве. Заказала мягкий. Получила письмо от Феди и Иры. Федя пишет, что Наташа очень свирепа, просто не знает, что с ней делать. Отвечать на это письмо мне уже не надо.
Сегодня пасмурно, прохладно, дует холодный ветер. Никуда не ходила, что-то дурит сердце. Но чуть будет лучший день, сорвусь опять в Крымское Приморье. Очень надоедают смотрители камней, их охи и вздохи, восторги. Правда, это лето богато хорошими камнями, наверно, потому, что зимой были штормы и море расшевелило дно. Я так избаловалась камнями в Лисьей, что здешние камни такие тусклые и неинтересные. В своих походах уже сносила две пары резиновых тапочек. Сегодня уже штопала их.
Говорят, в Москве очень жарко. Здесь же в тени всегда ветерок. Но хочу к тебе, очень стосковалась по тебе, мой хороший, любимый. Что мне делать, [раз] я не могу не любить тебя? Ты пишешь, чтобы я береглась от жары, а зачем? Зачем жить? Смотришь на море, горы, все цветет, столько запахов, а хочется плакать. Сейчас у нас в доме отдыха скосили сено и сегодня сгребли в стога. Сейчас вечер, тучи ушли, выглянуло солнышко, но ветер еще сильный. Завтра приедут Кокорекины, которые жили месяц в Судаке и навещали Козы, – посмотрим, какие у них успехи.
Будь здоров.
Целую,
Люся.
Гроссман – Губер 1 июня [1958, Москва]
1 июня
Милая Люся, получил твое письмо, в котором пишешь о встрече с Воронковой. Видишь, значит, Лукин известен не только мне как скверный человек.
Когда был на Беговой, видел Иру, а Федя не пришел еще – задержался на работе. Ира говорит, что он уже получил переводы 450 строк. Дачей все довольны, кроме Фиры Ароновны, – ее умучила Леночка, хочет сидеть на руках. Ира говорит, что Леночка уже стоит, держась руками за кроватку. Кроме того, у нее появился один зуб, стучит ложечка.
Вчера в Москве был ураган с тропическим ливнем, резко похолодало, сразу стало лучше, – чудный прохладный воздух.
Вчера зашел на часок к Кларе, она меня буквально замучила разговорами о судебной своей тяжбе, я еле удрал от нее. Все же нехорошо, когда человек беспрерывно говорит о своих делах, не считаясь с другими, которые исходят тоской, слушая эти бесконечные судебные перипетии. Вчерашний ливень меня застал в Воениздате, там у меня ничего нового не произошло, – книгу еще не сдали в производство, ждут, когда художник представит иллюстрации[817].
От Клары звонил Колдуновым. Сергей Александрович опять простудился. Они с дачи привезли дрозда, выпавшего из гнезда. Он уже ручной, разговаривал со мной по телефону.
Марианна просила тебе кланяться, спрашивала о тебе.
У Кати расстроились отношения с Женей, она очень огорчается. Хорошо, что по переводческой линии как будто повернулось в хорошую сторону – предложили ей работу – английские переводы. И на работе ей, возможно, разрешат перейти в другой отдел, где более интересно и нужно знание языков.
Жаль мне жену Фоменко, уйти из жизни в такие молодые годы, оставить двух детей маленьких…
Ты, я вижу, моих советов не слушаешь – поехала в Лисью в шторм! Ведь это и для здоровья плохо, и с «каменной точки зрения» бессполезно – какие уж камни в такую сильную волну.
Катя встретила некую Леночку, которая собирала камни в прошлом году, и та просила тебе обязательно передать привет. Катя тоже кланяется тебе.
Сообщи заранее о выезде своем, ты уж, вероятно, когда придет это письмо, будешь иметь билет. Говорил с Колей по телефону, он здоров, у них там все благополучно.
Видимо, ты сильно похудела, я не помню, чтобы у тебя был вес 78 кг последние годы. Это очень хорошо – и для сердца, и для обмена.
Сегодня иду в гости к Липкину, наверное, выпью – предчувствую, хотя Липкин плохой собутыльник, он ведь не только «бросил есть», но и бросил пить. Дети у них разъедутся – Зоя после экзаменов на целину, а маленьких отправили на 2 недели в колхоз.
Береги себя от перегрузок и переутомления в эти жаркие дни, да уже и отъезд близко. Поклонись от меня морю и горам.
В Москве никаких событий, все тихо. Много работаю, читаю, со здоровьем в общем благополучно – почти не кашляю. А курить никак не соберусь бросить – вкурился, как говорят.
Будь здорова, целую тебя,
Вася.
Губер – Гроссману 3–4 июня 1958, [Коктебель]
3. VI.58 г.
Милый, родной Васенька! Вчера опять была в Лисьей, но ничего стоящего не нашла. Устала не очень, потому что поймала в Крымском Приморье самосвал, который вез гравий в Старый Крым, и я доехала до Планерского. С Ваней я не езжу, потому что он занят работой в доме отдыха и заготовкой сена корове на зиму, кроме того, это дорогое удовольствие. Если будет завтра хорошее море и погода, то собираюсь завтра поехать опять. Что-то не едет кассир с билетами, обещал первого привезти. Ты советуешь лететь, но сейчас похолодало у вас, а потом сложно ехать в Симферополь на аэродром, а здесь села в автобус – и в Феодосии. Как будет билет, пришлю телеграмму.
Что-то три ночи подряд видела тебя во сне, целовалась с тобой. Целоваться было приятно даже во сне, но боюсь, что у тебя какие-то неприятности, может, «психическая дамочка» опять дурит? Ох, если бы ты только знал, как я ее презираю.
Статью о Ванином предисловии прочту, когда приеду, что-то здесь я не нашла этой газеты, а в Москве, думаю, она есть. Рада за Левиных, что Леночку оставили в Москве.
Убили не Рябчика, Бобика. Знаешь, после его смерти Рябчик стал каким-то пуганым, не лает, все время лежит грустным на террасе, не ходит гулять с отдыхающими. Наверно, скучает по Бобке и видел его гибель и напуган. Ходит такой грустный.
4. VI.58 г. Хороший мой, любимый! Сегодня была опять в Лисьей. Нашла два хороших камня – агат и сердолик. Агат большой, прозрачный, с серым рисунком, сердолик большой, малиновый с серым, очень мне нравится. Поездка сегодня была легкая, т. к. море стало волноваться и по воде ходить стало невозможно, и я в 3 часа была уже в Крымском Приморье, где опять брали гравий и довезли меня до Планерского.
Ты знаешь – собаки пастушки Каштан и Боцман узнают меня за несколько километров, начинают жуткий лай и мчатся ко мне, чуть не сбивая меня с ног. Просто не знаю, как они меня так далеко узнают.
Наверно, до отъезда еще раз съезжу в Лисью, пройти Козы не могу успеть, т. к. к 4 часам должна быть в Крымском.
Скоро увижу тебя.
Будь здоров.
Целую,
Люся.
Сейчас тяжелое было событие: вчера вечером утонул человек 32 лет из пансионата, и ее сейчас водолазы вытаскивали.
Гроссман – Губер 4 июня [1958, Москва]
Милая Люся, пишу тебе с Беговой. Только что прочел твое письмо. Ты не пишешь точно, когда поедешь, но думаю, что это письмо тебя застанет еще.
Я говорил по телефону с Козловым. Он мне сообщил, что сборник Бори по предложению редактора сокращен, но что Пермитин договорился с ним о том, что комиссия вновь рассмотрит вопрос о составе сборника. Принципиально же никаких изменений в выпуске книги нет. Он меня заверил, что работу они начнут (редакционную) летом и выпустят книгу в самые первые месяцы будущего года[818].
Я написал письмо по поводу пасквильной статьи об Иване Катаеве и Артеме Весёлом. Буду проталкивать его в редакцию газеты, думаю, что шансы напечатать его невелики[819].
Моя работа подвигается довольно быстро, думаю, что основную линию книги завершу в довольно скорые сроки.
Был у меня художник, приносил иллюстрации к «За правое дело»[820]. Почти все герои на себя не похожи, но, представь, замечательно, по моему мнению, получился Штрум. Я прямо ахнул, именно таким он мне и представлялся, такой он и есть.
Я очень рад, что твоя коллекция пользуется общим вниманием, шутка ли, какой каторжный труд вложен тобой в нее, сколько десятков, верней, сотен километров исхожено тобой по камням, в штормы, холод, жару. Ты настоящий геолог.
Очень и мне хочется увидеть собранные тобой в этом году чудеса.
В Москве, к счастью, похолодало, дышится легко.
Сегодня условился встретиться с Колей, он придет после службы на Беговую, посидим с ним. Будет и Федя, он большей частью ночует в городе.
Катя часто бывает у меня, она очень сейчас одинока, что-то у нее разладилось с ее Женей. Ты чудесно описала Коктебель, я ясно себе представил это весеннее цветение, соединенное с морем и горами. Помню его по Ялте, но там еще были глицинии и иудино дерево.
Наташа уже вставила в твоей комнате раму с сеткой, но необходимости в этом нет, – настолько сейчас в Москве похолодало.
Конечно, мое предложение лететь тебе самолетом сейчас отпадает. Я в субботу снова буду на Беговой, вероятно, к этому времени ты уже сообщишь о дне своего выезда, т. к. билеты ведь выдают заранее.
Не переутомляйся большими походами в последние дни коктебельского пребывания, будь здорова.
Целую тебя,
Вася.
4 июня
Губер – Гроссману 5 июня 1958, [Коктебель]
5. VI.58 г.
Милый Васенька! Сегодня отправила тебе письмо, а сейчас принесли билет. Сейчас напишу тебе письмо и пойду отправлю телеграмму. Поезд 70, вагон 9, место 13. Вагон мягкий.
Завтра еще хочу съездить в Лисью, но писать, если что-нибудь и найду, больше не буду. Скоро увидишь камни, именно камни, т. к. этот год море бросает большие камни. Наверно, после зимних штормов переворошилось дно. Завтра со мной собирается поехать несколько человек, но что-то плохая погода.
Посылаю тебе горошек из Лисьей, только он красивого розового цвета, а высыхает некрасивым. Шиповник тоже оттуда.
Позвони Коле. Может быть, он тоже встретит меня, ведь поезд приходит вечером. Феде не пишу, думаю, он на даче.
Целую,
Люся.