Осенью 1956 года Гроссман ушел от жены к Екатерине Заболоцкой, первое время пара снимала комнату в Марьиной Роще. При этом Гроссман регулярно приходил навещать семью в квартиру на Беговой улице и переписывался с Ольгой Михайловной, когда уезжал из Москвы или когда та отдыхала в Крыму.
13 мая [1957, Москва]
Понед., 13 мая
Дорогая Люся, пишу тебе после совещания[730], которое закончилось лишь к 7 часам вечера. Поэтому оба мои визитера пришли в мое отсутствие, – и муж Гали Воронской[731], и молдавский писатель. Молдаванин принес бутылку вина и оставил ее на столе. Я ему позвонил, – пригласил его вновь.
Совещание было интересное, выступали многие писатели: Федин, Бажан[732], Панферов, Михалков, Эренбург, Сурков и др. Много говорили о Дудинцеве, Яшине[733]. Имя Дудинцева все время склонялось, ругали его крепко.
В заключение с большой речью выступил Хрущев. Он критиковал московскую писательскую организацию за настроения, бывшие на собраниях, хвалил Грибачева как человека, до конца преданного делу партии[734], говорил о задачах, которые стоят перед писателями в настоящее время, говорил о перспективах – в деревне и в промышленности.
Ребята были на просмотре «Кольчугина»[735]. Народу, говорят, было много. Картина ребятам понравилась, Фене тоже. Но говорят, что публика не проявляла восторга, и даже кое-кто уходил во время демонстрации.
Как ты добралась до Коктебеля? Встретили ли тебя? Какая погода в Крыму? Как устроилась в доме отдыха, какие люди отдыхают вместе с тобой? Начала ли каменные экскурсии?
В Москве необычайно жарко, душно. По вечерам грозы с ливнями, как в вечер твоего отъезда.
Федя с Ирой[736] в воскресенье ездили с компанией своих друзей на дачу, провели там день и очень довольны. Собираются перетащить в следующее воскресенье кое-какие вещи. Липкина я не видел уже несколько дней, наслаждается своей новой квартирой, а телефона у него пока нет. К автомату же, видимо, ходить ему лень.
Наташа меня принимает очень радушно. Обещала к следующему моему приходу сделать вареники с кашей.
Эту неделю я буду посещать пленум[737], он открывается завтра в 6 ч. вечера. Сегодня на совещании видел Суркова, он подтвердил мне, что принял все меры к урегулированию вопроса, о котором я ему писал.
Между прочим, говорил с Атаровым о рассказе Зинченко[738]. Атаров сказал, что рассказ понравился Берёзко, который заведует прозой в журнале «Москва», и что они рассказ возьмут, но напечатают нескоро, т. к. материала много.
Пиши мне, остерегайся жары и холодной воды, ведь море, вероятно, еще холодное.
Целую тебя, Вася.
18 мая 1957, [Москва]
18 мая 1957
Дорогая Люся, получил твоих два письма и цветочек из Лисьей бухты – спасибо большое.
Мое первое письмо ты уже, вероятно, получила. Телеграмму послал тебе вчера.
Мой взгляд, что хибарочка эта тебе не нужна; кроме хлопот и обузы, она тебе не принесет ничего особенно удобного, необходимого. Но если ты придерживаешься другого взгляда, если это тебе кажется нужным, то, конечно, действуй соответственно своему желанию. А я лишь представил себе, что сопряжено это с хлопотами, дрязгами по добыванию всяких материалов, да еще на пыльной дороге, а жить лишь пару месяцев в году. Словом, решай, советуйся, подумай, семь раз отмерь, прежде чем отрезать. Напиши, словом, как решаешь. Вчера видел Бокова[739] на пленуме. Он говорит, что погода в Коктебеле была неважная, что камней мало, так как не было зимних штормов. Жду твоих впечатлений.
Рад сообщить тебе, что мое письмо к Суркову[740] оказалось полезным, – Атаров мне вчера сообщил, что рассказы Бориса, Ник〈олая〉 Ник〈олаевича〉 и Арт〈ема〉 Весёлого вновь приняты в трехтомник. Возможно, что у Бориса дадут «Жену».
Вчера просидел с Твардовским и Казакевичем[741] в ресторане долгое время и много пили коньяку.
Настроение неважное у меня, да ты, вероятно, по газетам видишь, как крепко достается всем деятелям альманаха «Лит〈ературная〉 Москва», а они ведь ничего такого плохого не делали.
Вчера Грибачева избрали в президиум Союза писателей. Я единственный голосовал против, но это ему, естественно, ничем не помешало. Вероятно, мне это помешает значительно больше, чем ему.
Смотрел новую квартиру Сёмы. Великолепно, светло, просторно, паркет, огромные окна. Замечательная ванная, кухня. Должен сказать, что с марьино-рощинской точки зрения[742] это прямо Версаль, зимний дворец! Сёма доволен своими мебельными достижениями, но мне они показались верхом безвкусия. Нина живет еще на Беговой, в новой квартире еще газа не включили (в Аэропортовском доме[743]).
За дни пленума видел больше знакомых, чем за два прошедших года. Твардовский, между прочим, собирается с семьей в Коктебель. У меня сегодня неприятное чувство от того, что сидел с ним и разговаривал за коньяком, – вспомнил его гнусную речь о моей книге, произнесенную в марте 1953 г.[744]
Все эти дни я не работал, ходил на пленум. По вечерам показывались заграничные картины. Вчера, под занавес, показали цветной итальянский фильм «Пляж»[745], фильм глупый, однако с огромным количеством красивых полуголых женщин. Так что я не терял времени – просвещался.
Люся, опять повторяю, насчет домика, – решай, как приятней тебе и удобней, а решив, напиши.
Жду писем. Очень хочу, чтобы море и небо, берег и особенно «кромка» были к тебе хороши.
Очень прошу, не переутомляйся, не пережаривайся на солнце, не ходи по холодной воде. Федя и Ира здоровы, сегодня собираются на дачу. Ну, еще раз желаю всего самого хорошего. Удобно ли тебя устроили? Целую тебя, Вася.
Дорогая Люся, делаю приписку к письму в связи с тем, что получил твое третье письмо, только что. Не то ты затеваешь – пишешь: хозяин пьяница, хулиган, скандалист. Будешь от него отделяться высоким забором – высосет это из тебя и последние нервы, и последние силы, и кучу средств. Я советую: подожди до осени – не кидайся на этот домик. Так мне кажется. Вот такое у меня мнение – раз ты его спрашивала. А уж дальше решай сама.
Целую, Вася.
18 мая
(вечер)
P. S. Зашел вечером – ребята собираются на дачу, застал Колю – менял рыбкам воду.
23 мая 1957, [Москва]
Дорогая Люся, пришел на Беговую и получил твое письмо. Спасибо тебе, дорогая, за твою тревогу обо мне, за все доброе и сердечные чувства твои. Не стою я их. Но в Москве действительно сейчас душно и пыльно, а у меня еще от зуба что-то вроде флюса, совсем противное ощущение. Вчера знобило и стреляло в череп, но сегодня уже легче.
Люсенька, ты еще на предыдущее письмо мое не ответила, где пишу соображения о даче. Прошу тебя, отложи это дело! Хотя бы до осени. Добро такое найдется. С кем ни говоришь – все против! Федя, Ира, Семен Израилевич. Я не могу тебе подробно писать, но ситуация сейчас не для покупки коктебельских домиков. Если б ты была дома, сразу бы все поняла, не до жиру, быть бы живу. В общем, жду твоего ответа на мои соображения. Мне кажется, что самое разумное – отложить решение до твоего возвращения в Москву, ты здесь услышишь серьезные доводы, если твои будут серьезней, всегда можно съездить на несколько дней. А упустишь хибарку, тоже не беда, – найдется другая. Вот это общее мнение всех – и родных и друзей, с которыми я советовался.
Федя и Ира сегодня, нагрузившись барахлом – две кроватки, огромный портплед, поехали на дачу с ночевкой.
Был в 6 ч. вечера на Беговой Федор Левин в связи со статьей и с работой над книжкой[746]. Просидел 2 часа. Потом пришел Коля, который помог ребятам донести вещи до электрички. Потом пришла Катя и Липкин. Катя рассказывала, что накануне был юбилей библиотеки[747], ее текст в капустнике пользовался успехом. Липкин ссорится с Ниной, ставит ей ультиматум – либо она берет домработницу, либо он покидает Нину. Естественно, Нина сдалась. Липкин на вершине житейского и материального успеха, он отдал гонорар за новое издание «Джангра»[748] в пользу калмыков. Там вновь открылась школа его имени.
На пленуме я виделся с Сурковым, говорил с ним о своих литературных делах. Он предложил мне встретиться недели через две для более подробного разговора. Это уже, вероятно, состоится в начале июня. Но вообще ли состоится? Он замотан, задерган, собирается уйти в длительный отпуск. Видел на встрече в ЦК Эренбурга, выглядит ужасно, постарел, похудел, нос прозрачный, восковой, как у покойника.
Каждый раз, когда бываю на Беговой, мне звонит Вера Петровна[749]. Она необычайно настырна, я даже начал злиться на нее.
Не помню, писал ли тебе, что Вера Лобода была здесь проездом в Кисловодск. У нее сильный ревматизм. Девочки здоровы. Веня хандрит, тоскует. Но они решили еще на год остаться на Чукотке.
Кинофабрика прислала новый вариант сценария, написанного Назаровым[750]. Я еще не читал его, но мне кажется, что подозрительно быстро внес он поправки, предложенные мною, и все переделал.
Наташа затеяла из-за жары стричь собаку и осилила пока половину. Собака выглядит очень комично, но самочувствие у нее отличное, скачет до потолка. Наташа все спрашивает, когда ты приедешь, – ей кажется, что срок твоей путевки уже истек.
Ты спрашиваешь, когда я буду на Беговой, – постараюсь в понедельник, 27-го, и в пятницу, 31-го, надеюсь, что флюс мой к этому времени исчезнет. (Бываю с 3 дня до вечера.)
Люсенька, еще раз спасибо тебе за все то хорошее и доброе, что написала мне.
Всей душой желаю тебе, чтобы эти оставшиеся коктебельские дни прошли у тебя хорошо. Береги себя, пожалуйста, от солнца, оно ведь на юге коварное, не замечаешь его силы.
Жду «каменных» известий. Подумай всерьез о том, что пишу о «хибаре», и напиши.
Целую тебя, Вася.
23 мая 1957 г.
27 мая 1957, [Москва]
Дорогая Люся, получил твое письмо от 20.V – получила ли ты мои письма?
О домике поговорим с тобой подробно, когда приедешь в Москву, – уверен, что согласишься с моими доводами, писать об этих делах так подробно, как скажешь словами, нельзя.
Огорчила меня катастрофа с осеевской машиной. А уж твои безрассудные путешествия прямо-таки никуда не годятся. Очень прошу тебя, хотя бы обеспечь себе обратное возвращение от Крымского Приморья до Верхнего шоссе, – я помню, насколько утомительно подыматься вверх от Приморья после целого дня каменных поисков. А разве директор не может дать автобус экскурсионный – ведь любителей собирать камни много. А разве Ваня еще не имеет права водить свою машину? Право же, прошу тебя, не делай этих путешествий в оба конца пешком. Нашел ли кто-нибудь выдающийся камень? С интересом жду демонстрации твоих успехов.
В Москве внезапно и резко изменилась погода – настоящие холода, по утрам 5–6°, да и днем холод, ледяной ветер, тучи.
Я что-то раскис малость, писал тебе, что флюс у меня, прошел флюс, прихватила меня астма, и довольно-таки противная, сегодня уж лучше – приехал на Беговую, пишу тебе письмо.
Бедная Пумка[751] острижена, по этим холодам ей зябко. Но постригла Наташа ее хорошо, по правилам – шапочку оставила и ушки длинные. Она носится по комнате совершенно как безумная. Жду сейчас Федора Левина, он должен прийти на Беговую, принесет читательские письма, которые брал о «Правом деле», – будем с ним беседовать о его статье, предисловии к сборнику моему воениздатовскому[752].
Федя и Ира благополучны, на дачу из-за этих холодов не ездят. Катя тоже собиралась поехать к Кларе на субботу в Загорянку и отменила.
Люсенька, очень прошу тебя, не переутомляйся и не пережаривайся на солнце. Хочется тебя видеть, и, конечно, поправившейся и здоровой. А ты описываешь свои такие путешествия, которые по плечу Феде, а не тебе или мне. Я ведь думаю о тебе, тревожусь о тебе.
Здесь к Кате снова приехала мать, Галя, – на этот раз на несколько дней, я ее не видел. Надеюсь, что на этот раз дело обойдется без опоздания на поезд. Повесть, которую ты мне дала читать, «Несчастный случай», я прочел сразу же, – она мне показалась очень интересной, жду продолжения[753]. Получил румынскую газету с большой статьей о книге «За правое дело», она, оказывается, переведена на румынский[754]. Выходит она также и на венгерском языке[755].
Будь здорова, не ходи десятки километров пешком!
Целую тебя, Вася.
27 мая 1957.
30 сентября 1957, [Москва]
Здравствуй, дорогая Люся, получил твое письмецо, написанное в поезде. Одновременно пришло письмо от Фени, которая описывает, как неласково встретил тебя Коктебель в первый день. Жду твоего подробного письма о том, как ты устроилась, как чувствуешь себя, в общем, все человеческие и сердолико-агатовые события твоей жизни.
Боюсь, что погода у вас испортилась, в Москве сейчас ужасно – холод, дождь день и ночь.
У меня хороших новостей нет, к сожалению. Боль в руке все продолжается, хотя я принимаю всякие лекарства и греюсь синим светом, который оказался у хозяйки.
На квартирном фронте изменений нет. Когда был на заседании оргкомитета, видел В〈асилия〉 Смирнова[756]. Ничего утешительного он мне не сообщил, но говорит, что надежды еще не теряет.
Привезли с выставки книги[757] – они действительно добавили несколько новых, у нас не имевшихся книг, – японское, 2 бразильских, китайское (в переводе Мао-Дуня) издания «Народ бессмертен». Но доставили ли они все взятые книги, я не уверен, – пытался проверить и запутался. Пусть уж до твоего приезда полежат.
Воениздат пока молчит[758]. Не знаю, надо ли мне волноваться по этому поводу.
Сижу за столом, тепло, тихо. Наташа сообщила, что вчера купила очень хорошую картошку, звенигородскую.
От Феди писем нет, но и Мира, поехавшая вместе с ним, тоже не пишет. Очевидно, приедут, «не писамши».
Ира поправилась, выглядит значительно лучше. Леночка мила, плачет много[759]. Не поправляется совершенно. Сегодня в консультации ей решено давать молоко на подкормку.
Вижу Сёму часто, его поездка в Среднюю Азию откладывается. Вчера видел Мунблита, поругались, без этого с ним нельзя, но, видимо, на этот раз на срок меньший, чем предыдущий, – вероятно, завтра позвонит.
Сильно меня беспокоит боль в руки и плече, – это что-то вроде радикулита, вероятно из-за плохой погоды. Плохо сплю из-за этого. Правда, стало немного лучше вчера и сегодня.
Очень хочется, чтобы твой отдых прошел хорошо, – главное, чтобы была здорова. Пожалуйста, не делай слишком частых и слишком длинных экспедиций. Кто-то там конкурирует с тобой на «каменной арене»?
Пиши мне, пожалуйста, поподробней о своей жизни и делах каменных.
Целую тебя, будь здорова, пиши!
Вася.
30 сентября 57 г.
Был позавчера в гостях у Марианны и Сергея Александровича, – они очень хорошие люди. Сердечно меня принимали. С любовью и теплотой говорят о тебе – настоящие друзья.
Наташа шлет тебе привет, уже высчитывает, когда ты приедешь. Пума тоже кланяется.
3 октября 1957, [Москва]
3 октября 57 г.
Дорогая Люся, получил твое письмо и отвечаю на него, сидя на Беговой. О твоих злоключениях мне писала Феня, но я надеюсь, что теперь у тебя уже приличная комната и ты не терпишь всяких неудобств.
Вчера вечером Феня позвонила по телефону, сразу же по приезде в Москву. Мы с ней условились встретиться – она передаст мне твое и Катино письмо – встретимся с ней на Беговой. По телефону рассказала она мне свои коктебельские впечатления. Меня огорчает Катино настроение и времяпрепровождение, да и то, что ты пишешь, не так уж приятно, – зачем эта дружба с Б. М.
Внучка беспокойная, много плачет. Ира говорит, что сегодня всю ночь не давала спать ни ей, ни Фире Ароновне[760]. В весе она не прибавляет. Ее подкармливают.
От Феди письмо к тебе, очень милое, видимо, поездка интересная, масса впечатлений. У меня новостей нет, с комнатой пока ничего не слышно[761].
Только что проверил облигации. Увы, даже 100 рублей не выиграла ни одна. Но, кажется, должен быть дополнительный тираж – вдруг повезет!
Я очень рад, что в Коктебеле хорошая погода, Феня говорит, что перед отъездом купалась. А здесь холодище. Хорошо хоть, что в последние дни нет дождей, а то совсем скверно. Интересуюсь твоей коктебельской жизнью, каменными успехами.
Очень прошу тебя, не переутомляйся, не части в своих лисьебухтинских поездках. Напиши, почему Лида не ответила на твои письма.
Я работаю, вижусь с Липкиным. Вернулся из поездки в Болгарию Письменный, говорит, что не очень доволен и что в Коктебеле лучше. У меня все побаливает рука. На Беговой я бываю примерно 2 раза в неделю. Поскрипываю перышком. Мне звонит все Гордон, помнишь, чистопольский, отец царского дитяти, – хочет со мной встретиться. Я не в восторге от этой перспективы.
Только что пришла Феня, – принесла твое письмо, Катино и 2 дыни.
Бедная Лида! Передай ей мой привет.
Ты спрашиваешь о Воениздате. Там дело затянулось, но решения менять содержание книги нет – генерал еще не читал. Затянулось по типографским причинам, сейчас срочно идет – литература к Октябрю, оттеснила мою книгу.
На оргкомитете ничего не было выдающегося – все шло по линии деловых разговоров организационных.
Посылаю тебе Федино письмо.
Целую тебя, пиши!
Вася.
Феня шлет тебе привет, она напишет тебе.
Федино письмо вложил в другой конверт, а то очень толстое письмо получалось.
9 октября 1957, [Москва]
Дорогая Люся, пришел сегодня на Беговую, встретился с Федей. Он хорошо выглядит, очень доволен своей поездкой, рассказывает много интересного. Он написал тебе письмо. Вообще, производит впечатление повзрослевшего, спокоен, рассудителен – взрослый человек.
Думал, что, придя на Беговую, получу от тебя письмо, но письма не оказалось. Надеюсь, что ты здорова и что не написала не оттого, что болеешь, а по занятости сердоликово-агатовыми делами. Каковы твои успехи, что у тебя хорошего в каменном мешочке?
В Москве холодище, вот-вот пойдет снег. Я сегодня надену осеннее пальто. Неужели в Коктебеле тепло?
Когда пришел на Беговую, у подъезда стояли грузовики с вещами – это Нилины[762] выезжали на новую квартиру, а вместо них въезжали новые жильцы. Наташа забыла фамилию их – Матильда ей сказала, что тебе они знакомы. Приедешь – разберешься.
Маша Катаева уже переехала на новую квартиру.
Вообще переезд идет полным ходом. У меня, к сожалению, ничего нового нет, видимо, это дело затягивается.
В Воениздате обещают верстку через недельку, но генерал все еще не читал, его чтение предстоит.
Продолжаю работать над новой книгой.
Уехала ли Катя, куда, на сколько? Она обещала написать мне с нового места отдыха.
Сейчас сидели с Федей, рассматривали подарки, которые он привез, – тебе чудные парижские духи, я по отсутствию обоняния могу о них судить только по внешнему виду бутылочки. Привез он много всяких милых безделушек. Тронул меня своим вниманием, – привез мне красивую синюю папку для бумаг.
Если отдыхается тебе хорошо, то советую – не спеши в Москву, очень уж гнусно здесь в смысле климата – темные тучи, холод, ветер… а дома со здоровьем Иры и Леночки все как-будто наладилось. Федю застал с дочкой на руках, очень бережно ее укачивал.
Пиши мне, пожалуйста, Люся, о себе, о своем здоровье, путешествиях в Лисью, сражаешься ли в кинг с Благининой и Живовой[763].
От души желаю тебе хорошо отдохнуть, быть здоровой, иметь успехи на сердоликовом фронте.
Целую тебя,
Вася.
9 окт. 1957.
Виден ли у вас бывает новый спутник Земли?
Когда закончил письмо, Федя достал из почтового ящика твои письма – мне и ему. Очень, очень огорчаюсь, что так негостеприимно тебя устроили и что тебе было нехорошо с сердцем, – прошу тебя, ходи поменьше, не переутомляйся! Это вредно для сердца, не только третий этаж. Бог с ними, с камнями. Здоровье дороже! Пиши!
14 октября 1957, [Москва]
Здравствуй, дорогая Люся!
В первых строках моего письма поздравляю тебя с днем рождения и желаю тебе отметить его находкой хорошего, большого и красивого камня – сердолика!
Я знаю, что, читая мое поздравление, ты думаешь о том, что не мне поздравлять тебя, но я всей душой хочу, чтоб ты была здорова и чтобы жизнь твоя знала и покой, и хорошее.
У меня новостей по-прежнему нет. С квартирой ничего нового не сообщают. Все уже въехали и живут на новых фатерах. Вчера смотрел меня Райский, боли в руке и плече продолжаются. Он велел, как полагается, сделать кучу анализов, электрокардиограмму. Но все же он считает, что боли эти не сердечного, а обменного происхождения. Это, конечно, хорошо, но плохо, что боли от этого не меньше. Вчера видел Федю, Иру. Маленькая начала поправляться наконец. Набрала 500 грамм. При мне ее купали, она очень мила. Накануне у них были дядя Губер с женой, привезли дары. Наташа говорила мне, что Лидия Сергеевна, глядя на маленькую, плакала, – видимо, вспомнила Андрюшу[764].
Погода у вас, вероятно, стала хорошей, потому что и у нас теперь ясное небо и солнце светит, хотя уже все дышит зимней прохладой.
В Москве новостей особых нет, вот только писательские умы взволнованы тем, что Серафима из Литфонда, та, что выдавала путевки, неожиданно исчезла, как сквозь землю провалилась, и по странному совпадению вместе с ней исчезли из литфондовской кассы 100 тысяч рублей, которые писатели сдали на путевки. В общем, не совсем ясно, что там случилось[765].
Вижусь главным образом с Липкиным, теперь, когда я прихварываю, он навещает меня довольно часто. Но, на мою беду, сегодня позвонил по телефону и сообщил, что сам заболел гриппом и решил несколько дней не выходить из дому. Ты знаешь ведь знаменитые липкинские гриппы – температура 36,8°, вот уж он считает себя в жару.
От Кати ничего нет пока, но я и не жду, имея некоторый опыт переписки с ней.
Я тебя не спрашиваю о твоей жизни и новостях, т. к. на это письмо ты уж, вероятно, отвечать не будешь, а сама расскажешь обо всем по приезде.
Прошу тебя в последние дни не делать больших экскурсий, поберечь себя, ведь в душном вагоне ты всегда себя скверно чувствуешь, и не надо перед дорогой перенапрягать сердце.
Целую тебя, Вася.
14 октября 1957 г.
21 января 1958, [Нальчик]
Дорогая Люся, получил твою телеграмму, – спасибо. Сегодня закончилась конференция[766], был занят с утра до ночи. С завтрашнего дня поедем на машине по Кабарде, проведем в этой поездке дня 3 и, по-видимому, двадцать пятого выедем в Махачкалу.
Погода здесь исключительно хорошая, – лежит снег, светит солнце, голубое небо.
Чувствую я себя в общем хорошо, – астма не мучила, хотя одышка из-за горного воздуха довольно сильная.
Но это было у меня и полтора года назад, когда приезжал сюда, не балуясь табачком.
С нами здесь все время Яша – Сёмин сын, – он очень выправился – серьезный, умный паренек.
Устроились мы в гостинице хорошо – в удобном, просторном номере с ванной и пр.
Как себя чувствуешь ты, как здоровье твое?
Поцелуй Федю с семейством, Катю.
Целую тебя, Вася.
21. I.58 г.
[Конец января – начало февраля 1958, Махачкала; отправлено Семеном Липкиным в Москве 3 февраля]
Дорогая Люся, ты сказала мне перед моим отъездом в Нальчик и Махачкалу, чтобы я не писал тебе, если буду получать письма от Е〈катерины〉 В〈асильевны〉 и писать ей.
Но я все же пишу тебе – потому что не могу не написать, да и должен сказать тебе о всяких событиях в моей жизни.
Мы условились с Е〈катериной〉 В〈асильевной〉 встретиться и поговорить.
Отказаться от этой встречи я не могу. Поэтому я поеду в Ленинград, остановлюсь в гостинице (Е〈катерина〉 В〈асильевна〉 в Комарове[767]).
Совершенно правдиво говорю тебе – я ничего не могу сказать о дальнейшем. Знаю только, что на сердце у меня тоска, тяжесть, туман.
Письмо твое я получил, много раз перечел его. Я всей душой, всем сердцем благодарен тебе за письмо твое.
Это письмо полно правды, письмо о жизни и судьбе, о наших с тобой отношениях. И горько и радостно мне было читать его.
Я не знаю, как в дальнейшем пойдет жизнь, но как бы ни пошла она, все, что ты сказала в этом письме, остается для меня не просто хорошими словами, а будет неотъемлемой частью моей души, моей жизни.
Люся, я один знаю все, чем обязан тебе в этот тяжелый, забравший столько душевных сил моих период жизни.
Мне кажется, что лучше мне сейчас в Москву не заезжать. Я напишу тебе.
Целую тебя, Вася.
Я попросил Липкина бросить это письмо в Москве.
12 февраля 1958, [Ленинград]
Дорогая Люся, я получил твои письма. Читал их и перечитывал с чувством боли и тревоги, – в них много боли, много правды.
Все суровые слова, которые ты мне пишешь, справедливы, я не хочу и не могу возражать тебе.
Не знаю, как сложится жизнь в дальнейшем, – возможно, что и здесь ты права в своих предвидениях.
Если оглядываться на то, что было, то есть у тебя все основания думать о дальнейшем именно так, как ты пишешь в письмах.
Но мне кажется, что все же в ту прежнюю зыбкость вошло и что-то новое и что отношения сложатся разумней, спокойней, – так мне кажется.
Лишь в одном, мне кажется, ты не права, – насчет страстей и Валета – право же, на сто верст далеко это.
Я бесконечно благодарен тебе за то, что ты желаешь мне хорошего, тревожишься и болеешь обо мне. По правде говоря, мне легче, когда ты ругаешь меня, не стою я, причинивший тебе столько горя, такого твоего отношения.
Но, Люсенька, поверь мне, и я, причинивший тебе столько горя, все время думаю и тревожусь о тебе, может быть, это кажется странным, нелепым, ненужным, – но так оно есть и иначе быть не может.
Радуют меня очень Федины успехи с переводами, – С〈емен〉 Из〈раилеви〉ч, который всегда очень сдержан, на этот раз говорил в самых повышенных тонах о той оценке, которую получила работа Феди у редактора. Он предложит Феде, видимо, и дагестанских поэтов переводить, – он говорил тебе об этом.
Я работаю, видел Сашу Беньяша, был у Розы Менакер, – она похожа на старуху из сказки Гримма – согнулась, с бородой, лежит, укрытая рваным одеялом, грязная, как сто чертей.
Люся, ты не веришь в то, что я написал тебе о серьезности чувств, вызвавших все эти события. Спорить тут нельзя. Возможно, что ты права и видишь правильней, чем я. Возможно, что прав я, – и то, что я чувствую, не есть выдумка и блажь, а соответствует какой-то серьезной и глубокой реальности.
Видимо, дальнейшее, жизнь сама скажет, что это.
Но я опять и опять хочу сказать тебе, что как бы ни сложилась жизнь в дальнейшем, то глубокое, серьезное, важное, что сложилось в наших долгих, честных с тобой отношениях, никогда не уйдет из моей души, не может из нее уйти.
Молю бога о твоем покое и здоровье, о том, чтобы все было хорошо в жизни Феди.
Целую тебя, Вася.
12. II.58
16 февраля 1958, [Ленинград]
Дорогая Люся, получил твое письмо. Люсенька, ты права, – мне бесконечно больно и бесконечно тяжело знать о том, что я причиняю тебе боль, и ты ведь знаешь это. Мысль эта не дает мне покоя, и незачем ее скрывать ни от тебя, ни от себя. Но я снова говорю тебе, что не легкомыслие и не блажь заставили меня пойти той дорогой, какой я пошел.
Что будет дальше – покажет будущее. Ты знаешь, и поэтому незачем говорить тебе об этом, насколько для меня дороги и важны отношения с тобой, насколько мне важно сознание, что я могу приносить тебе не только горе, но и нечто хорошее, быть хоть в чем-нибудь поддержкой тебе. Но прошедший год показал, что часто получалось, что наши отношения были поддержкой больше для меня, чем для тебя, и что ты от встреч со мной получала больше волнений, страдания, чем покоя и утешения. И мысль об этом мучит меня. Поэтому я прошу тебя, чтобы ты сама решила, нужны ли тебе, принесут ли тебе хоть немного покоя мои письма, встречи со мной, когда я приеду в Москву. Я хочу, чтобы только твои, а не мои душевные интересы решили этот вопрос. Может быть, тебе тяжело сейчас получать письма от меня либо видеть меня, когда я буду в Москве. Может быть, твои доброжелатели и советчики правы, когда советуют тебе то, о чем ты написала мне в последнем письме. Повторяю, Люсенька, – я хочу, чтобы только твой душевный покой определял это.
Я работаю здесь. Познакомился с медицинским профессором, который взялся меня обследовать и осмотреть. Позвонил я Зощенко и был у него дома, он произвел на меня очень хорошее впечатление, – удивительно милый, особенный какой-то человек.
Был у меня Ларионов[768] в гостинице, рассказывал, как слушатели принимают его чтение «За правое дело», говорит, что все плачут и что сам он при первых чтениях плакал, долго тренировался, чтобы не реветь. Я ему напомнил слова Гейне, что писатель, вызывающий слезы у читателя, делит свою славу с луковицей[769].
Люся, прошу бога, чтобы тебе было легче и спокойней. Бесконечно благодарен тебе за все хорошее, что ты написала мне в своем последнем письме.
Целую тебя,
Вася.
16 февраля 1958 г.
[25 февраля 1958, Ленинград]
Дорогая Люся, получил твоих два письма, – оба написаны на имя И〈осифа〉 С〈оломоновича〉 – поэтому ты напрасно тревожишься, что одного я не получил.
Меня очень обеспокоило то, что пишешь о своем здоровье. Сегодня утром говорил по телефону с Сёмой, он мне сказал, что ты себя чувствуешь лучше немного, и это меня обрадовало.
Меня тут смотрел профессор, делали кардиограмму, в общем сравнительно благополучно, – коронарных изменений и «событий» в сердечных артериях нет, есть сердечная недостаточность. Несколько хуже с давлением, этот профессор все явления одышки и пр. связывает с давлением, но и оно, в общем, не угрожающее совершенно, – 160–100.
Я работаю регулярно, но перспективы моей работы, как ты знаешь, более чем туманны. Но, конечно, работу надо во что бы то ни стало довести до конца. Получил письмецо от Кати, настроение у нее среднее, пожалуй, даже ниже среднего.
Люсенька, меня очень тревожит твое здоровье, но мне неловко и стыдно говорить тебе об этом, так как знаю, что для здоровья нужен покой, а я причина твоих волнений и душевной боли. Боже, как бы я хотел, чтобы тебе хоть немного стало спокойней и лучше на душе.
Был я в гостях у Веры Пановой, не помню, писал ли тебе об этом, умная, живая, с очень острой мыслью. Огромная квартира, огромная семья, – у нее трое детей и у мужа двое, все переженились, повыходили замуж и у всех дети – пановские внуки. Муж ее – Дар – очень милый человек.
Вчера у меня был Саша, его жена тяжело болеет, лежит почти все время.
Был я в Петропавловской крепости, заходил в камеру, в которой сидел перед казнью Андрей Желябов: хочется мне о нем написать.
Люсенька, позвоню тебе по телефону.
Целую тебя,
Вася.
Люсенька, пишу эту приписку после того, как поговорили с тобой по телефону, рад очень, что тебе все же лучше и что ты вчера уж выходила, правда к врачу.
Относительно Фединого рождения[770], я помню, конечно, о нем, но мне кажется, лучше нам с тобой встретиться в обычный, будний день, посидеть, поговорить, а на празднике, где будет много людей и где все по-праздничному, – только будет хуже, внесет мой приезд нервность и напряженность, а меньше всего хотелось бы этого в день Фединого рождения.
Лучше, уверяю тебя, спокойней, если я приду к тебе увидеться в обычный день. И Федя будет нервничать, а он заслужил, чтобы этот день прошел без такого рода нагрузок. Думаю, он это поймет, мне кажется, и ты согласишься со мной.
Если б мы до этого дня виделись, то, конечно, было бы уже по-иному, но приезжать прямо на день рождения, мне кажется, не нужно. Поверь, что я в этом вопросе руковожусь лишь одним желанием сделать так, чтобы было лучше, спокойней.
А я приеду через дня два, и мы увидимся на «черствых» именинах, ведь у тебя в холодильнике на неделю угощений после рождений. Целую тебя, Вася.