9–10 мая 1955, [Москва]
9 мая 55 г.
Здравствуй, милая Люсенька, ты еще едешь в поезде, вероятно, еще не добралась до Джанкоя, а я уж принялся сочинять тебе письмо.
У нас тут сразу резко похолодало, утром было 3°, холодный ветер. Догнал ли тебя этот холодище, или ты от него укрылась в крымское тепло?
Вечер я провел у папы, очень приятный, хороший. Никого, кроме меня, не было. Ремонт они отменили, оказывается, сама Ольга Семеновна его не очень хотела.
Сегодня я весь день один, Федя ушел в театр с Наташей Заболоцкой[681], еще не вернулся. Очень мне без тебя грустно и пусто, слоняюсь по комнатам, места не нахожу. Работалось плохо. Коварный Липкин занят весь день, обещал вечером зайти и не зашел. Утром Наташа принесла весть, что умер Гольцев – в 5 ч. утра, не приходя в сознание. Жалко бедную Юлию, хорошая она женщина, осталась на свете одна, и не ей судить о том, что покойный муж ее сделал в жизни больше зла, чем добра. Холод такой, что хоть шубу доставай, хорошо, что домоуправление догадалось затопить.
Как-то ты едешь, Люсенька? Надеюсь, что этот холод минует тебя. О московской даче сегодня даже думать страшно.
10 мая 55 г.
Сегодня, Люсенька, погода вновь поправилась, небо синее, светит солнце, потеплело, и от вчерашней непогоды остался только резкий, сильный ветер, но и он не такой холодный, потеплел.
Федя ходил с Наташей Заб〈олоцкой〉 в театр, пришел веселый, довольный. Сегодня у него философский кружок. Сегодня в «Лит〈ературной〉 газ〈ете〉» большая статья Тарасенкова, там изрядно обо мне говорится, с почтением, но и с иезуитскими ударами, да и в компанию попал с таким мастером, в какой еще не бывал – ниже кур![682] Но я предсказывал тебе это. Погляди эту статью (номер от 10 мая), если она окажется у вас там в библиотеке, и напиши, как она тебе кажется.
Я сегодня все гляжу по часам – где ты едешь, сейчас, по моему расчету, ты уже находишься на месте. Как-то себя чувствуешь? Как доехала? Какая погода? Пожалуйста, Люсенька, не делай прогулок больших, прежде чем не отдохнешь по-настоящему. Удобно ли устроили тебя, сколько людей в палате, хорошие ли люди?
Вообще вопросов такое количество, что всех не перечислишь, ты, верно, сама понимаешь, что особенно интересно, и напишешь.
Вечером пришел Липкин, он, оказывается, вчера не зашел, потому что был в Дрезденской галерее, товарищ, приехавший на конференцию мира[683], дал ему билет. Видишь, как людям везет. Звонил Эйдлин, снова спрашивал, мягким ли вагоном ты поехала. Вера Ив〈ановна〉 дома, и, видимо, операция ее откладывается[684]. Болтал он долго, как всегда, и, как всегда, пусто. Ждал к вечеру от тебя телеграммы, но не пришла.
Не забудь в письме указать точный адрес, я пишу по интуиции, может быть, и правильно получится.
Дома все здоровы, – и люди, и звери. Нюра-Жучка[685] утром пересаживала цветы.
Жду с нетерпением письма.
Крепко целую тебя,
твой Вася.
13 мая 1955, [Харьков]
13 мая 55 г.
Милая Люсенька, пишу тебе, сидя в номере гостиницы «Харьков», из окна которой виден расположенный на противоположной стороне площади хирургический корпус Клинического института, где лежит Катюша.
Сегодня в 3 часа буду у нее в палате.
Вчера вечером был у Барановых и узнал следующее, – позавчера утром Катюшу сшиб легковой автомобиль, шедший на большой скорости. К счастью, он отбросил ее, а не проехал по ней, она при ударе получила перелом ноги в области голени, осколочный перелом левой ключицы и ранение головы. Внутренние органы не повреждены.
На ногу наложен гипс, рентген показал, что очень удачно.
С ключицей дело сложней, т. к. Катя лежит на спине, и это мешает произвести нужные манипуляции. Однако, хотя перелом осколочный, врачи говорят, что срастается она, вообще, быстро и легко. Вопрос об этой ключице врачи еще не смогли решить – нужно или нет хирургическое вмешательство. Ранение в голову не серьезное, но оно вызвало легкое сотрясение мозга.
Я говорил с заведующим отделением, – он сказал мне, что вопрос о жизни не стоит, опасности для жизни, если не будет каких-либо внезапных и непредвиденных осложнений, нет. Но положение тяжелое – речь идет о длительном (не меньше двухмесячного) пребывании в качестве лежачего больничного больного.
Душевное состояние у Кати хорошее, бодрое – вчера она даже написала записочку.
Завтра ее будет смотреть профессор, до сих пор он не видел ее, – в Харькове сейчас справляется 150-летие Медицинского института, и они больше заняты торжествами, чем больными.
Я пробуду здесь еще несколько дней, хочу, чтобы при мне решился вопрос о ключице и о течении сотрясения мозга.
Милая Люсенька, как это все печально, и накануне Катиного приезда в Москву. И так печально, что здесь чудная весна, все в цвету, а Катя лежит покалечена.
Родная моя, мне больно, что пишу тебе, когда ты поехала на отдых, о таких печальных вещах и что ты, вместо того чтобы быть в душевном покое, волнуешься вместе со мной. Но очень прошу тебя, помни, что все будет хорошо, не отравляй себе отдых – береги свое здоровье, ходи, если позволяет сердце, врач и погода, в Лисью бухту[686], собирай, чтобы порадовать меня, сердолики, если они хотят быть собранными тобой.
Очень хочу знать, как ты живешь, как чувствуешь себя, какие люди вокруг тебя, какие у тебя каменные успехи.
Писать мне сюда, пожалуй, не надо, так как письма оборачиваются долго и пока дойдет к тебе мое, а ко мне твое, я, если дело пойдет без осложнений, уеду. Телеграмму, если не сложно тебе, можно послать по адресу – Харьков, гостиница «Харьков», номер 39.
Я выясню, можно ли позвонить мне сюда утром по телефону, если можно и если тебе это не сложно, буду счастлив слышать твой голос, – сообщу телеграммой.
Будь здорова, не волнуйся, поправляйся, гуляй, ищи камешки.
Крепко тебя целую,
твой Вася.
На Москву пиши, мне будет дорого получить письмо твое, когда приеду домой.
15 мая [1955, Харьков]
Милая Люсенька, пишу тебе из той же гостиницы «Харьков». Только что вызывали меня по телефону, трубку взял сосед, и ему сказали «разговор не состоится». Но я понял, что это звонила ты и, видимо, по техническим причинам прервалась телефоная связь.
Но даже в этом несостоявшемся разговоре я ощутил твой голос, и как-то стало легче на душе.
Вчера видел Катю, состояние ее пока без изменений. Она спокойна, улыбается, в общем, держится молодцом. Предстоит длительное пребывание в больнице, но уж теперь надо радоваться, что жива и что, как сказал мне вчера профессор, вышла из полосы опасности. Я пробуду здесь еще несколько дней, хочу, чтобы стал яснее вопрос с ключицей, – профессор сказал, что дня через 3–4 это будет ясно.
Родная моя, я полон беспокойства о тебе, ничего о тебе не знаю.
Так как, видимо, по телефону говорить сложно, то лучше всего пришли телеграмму.
Очень прошу тебя не волноваться, беречь себя, не переутомляться длительным пребыванием на солнце.
Крепко тебя целую, моя родная,
твой Вася.
15 мая
Гроссман – Губер 18 [мая 1955, Харьков]
18
Милая Люсенька, получил твою телеграмму, страшно обрадовался ей. А то из-за разгулявшихся нервов вообразил, что ты заболела.
У Кати несколько осложнилось дело с ключицей, осколок стал вертикально и угрожал пучку артерий. Врачи поконсультировались с профессором и приняли решение удалить этот осколок. Оперировал ее вчера профессор Цейтлин, считается одним из лучших харьковских хирургов[687]. Операция прошла легко, быстро, под местной анестезией.
Операцией врачи довольны, но несколько неприятно, что сделана она, пока еще не прошли явления сотрясения мозга, – профессор считал, что лучше поспешить удалить этот осколок из опасного места. Поэтому несколько хуже стало с головой, но сегодня к утру и голова пошла на улучшение. Температура после операции была 37,8°, а к утру стала снижаться.
Врачи советуют побыть мне денька два, пока не войдет ее температура в норму. После этого они считают, что все будет от времени зависеть и дело пойдет на прочное выздоровление.
В гостинице я живу в хорошем номере, но с соседом – старым евреем, моим земляком, бердичевлянином, – правда, он с 1922 года живет в Киеве и в Бердичеве не бывал.
Заходит ко мне вечерком Кац – помнишь, приходил ко мне в Коктебеле, мой знакомый по Сталинграду[688].
Барановы очень переживают Катину беду, плачут. Виктор Георгиевич даже не ходит к Кате в больницу, потому что 2 раза расплакался у нее в палате, и врач не советует ходить ему – она расстраивается, а это ей очень вредно из-за мозговых явлений.
Смотреть на нее очень тяжело, действительно, – вся в повязках, в гипсе, с пухлой от бинтов и ваты головой. Но глаза веселые, и ей не изменяет юмор – шепотом говорит о всем смешном, что слышала в палате.
Позавчера звонил мне Федул из Москвы, слышно было хорошо, и мне как-то стало легче после разговора с ним, – много в нем теплоты и доброты. Рассказал мне содержание твоих писем, рад, очень рад, что ты хорошо чувствуешь себя. Сказал, что ты находишь камни, и, сознаюсь, несмотря на все волнения, я думаю, что ж это там моя Люся нашла? И этот вопрос очень занимает меня. С волнением думаю о дне, когда ты вернешься, не из-за сердоликов, хотя весьма к ним не равнодушен, а из-за тебя, – бесконечно соскучился по тебе. Кажется, что не 10 дней прошло с твоего отъезда, а 10 месяцев – так стосковался по тебе, словно век прошел!
Кормлюсь я в гостинице – тут буфет, где есть творог, сметана, яйца, – и ресторан, где можно пообедать, затратив на это полтора-два часа. Обеды приличные. В Харькове жара и духота.
Следующее письмо напишу уж из Москвы, надеюсь, что у Кати все пойдет на лад после операции, и я через два дня уеду. Понемногу работаю здесь, – этот друг меня утешает. Получил телеграммы от Шеренцисов, письмо от Липкина, Нади. Трогает меня своей сердечностью Федя.
Будь здорова, моя любимая.
Крепко, крепко целую тебя, твой Вася.
23 мая [1955, Москва]
Милая Люсенька, приехал в Москву. Дома все благополучно. Прочел первым делом твои письма. Родная моя, огорчился, узнав, что ноги у тебя сильно опухают. Это, наверное, оттого, что ты ежедневно ходишь большие расстояния и много часов проводишь на ногах. Очень прошу тебя, хоть последние дни не ходить на экскурсии – это вредит здоровью. Берегись простуд! Беспокоюсь о тебе и скучаю по тебе! Так непривычно было, впервые в жизни, вернувшись домой, не встретить тебя, а в эти тяжелые дни как-то особенно хотелось этого. Береги себя!
Катю я оставил при лучшем положении и самочувствии, но ей предстоит долгое и трудное больничное лечение. Еще 2 недели надо лежать, не подымая головы (из-за сотрясения мозга), кормят ее с ложки. Она, бедняжка, считает дни не до того времени, когда выздоровеет, а до того, когда можно будет голову поднять от подушки. Меня порадовало, что при ее слабодушии и склонности теряться перед трудностями она проявляет в этом исключительно тяжелом положении много душевной силы, юмора. Боюсь только, как бы этот душевный подъем не оказался кратковременным и не кончился бы до того, как она станет на ноги.
Приехал домой, увидел Федю, Наташу, а из близких друзей Липкина. Федя молодцом, очень хорошие у нас с ним отношения, дружеские, крепкие, как и нужно у отца с сыном. Он очень много работает[689]. Ходил с Ниной в «Эрмитаж»[690]. Сегодня он идет после работы на футбол. Я пойду вечером к Семену Осиповичу, он нездоров, боюсь я за папу – стар, и нет за ним никакого ухода.
Люсенька, родная, несколько раз перечел твои письма, смеялся твоим описаниям нравов и лексикона вокруг. Хорошо, что вас двое в комнате. Жаль, что каменный сезон оказался неудачен, это как охота, – тем она и сладка, что неудача переплетается с удачей. Вот мы, бог даст, приедем осенью и наверстаем то, чего недодало тебе весеннее море. Любуюсь сухими цветочками, которые ты вложила в письмо, они как красные звездочки.
Маруся с семейством вчера ездила на дачу, я еще ни с кем из них не говорил. Звонила Екатерина Васильевна, они перебрались уже на дачу, говорит, очень холодно. Получил 2 читательских письма, очень хорошие, теплые.
Заходил в мое отсутствие Борис Абрамович[691], нарушив нашу ссору, – сделал он это, узнав о Катином несчастье, – меня это тронуло, завтра зайду к ним. Позвонил Сёма Тумаркин и снова поразил меня каким-то равнодушием своим, безразличием, поглощенностью собой. Дома хорошо, но с какой-то особой силой чувствуется твое отсутствие. Как хорошо, что уж скоро ты приедешь, и как все же бесконечно долгим будет это совсем не скорое «скоро», – еще 11 дней тебе от сегодняшнего дня жить в Крымском Приморье[692]. Только бы ты хорошо себя чувствовала, не болела, набиралась сил. Федя был в Дрезденской галерее. А я уж подожду тебя, пойдем вместе, теперь очереди, говорят, не так уж велики.
Крепко, крепко целую тебя, моя родная, твой Вася.
23 мая.
Пишу тебе рано утром и все поглядываю на телефон, вчера послал тебе телеграмму и, если ты успела заказать разговор, услышу твой голос.
Целую тебя много раз, моя милая, сейчас опущу письмо, чтобы дошло быстрей.
24–25 мая 1955, [Москва]
Милая Люсенька, вчера отправил тебе письмо. Вскоре после того как опустил письмо, ты позвонила по телефону, и я слышал твой голос из страшного далека, но было бесконечно приятно говорить с тобой. Жаль, что разговор так быстро прервался. Хочется продолжить разговор. Рад, что выезжаешь второго, хоть на денек раньше приедешь. Я ужасно стосковался по тебе, просто сам не знаю как, места себе не нахожу. А ты-то, наверное, в прогулках да в волнениях сердоликовых поисков не так уж соскучилась по мне.
Федя хороший очень, все его хвалят. Уговаривал его сегодня утром написать тебе письмо, он обещал сделать это. Вчера он ходил на футбол, я велел Наташе купить для него сладкого, ей посчастливилось купить арахисовый торт, и он им наслаждается вовсю!
А в Москве стоит сегодня совершенно ноябрьская погода, 5° тепла, серые тучи нависли, льет холодный дождь, ветер.
Вчера заходила Екатерина Васильевна и, видимо, оттого, что впечатлений у нее мало, страшно длинно рассказывала, с каким почетом хоронили Гольцева, мне даже как-то неприятно стало от этого. Просила кланяться тебе.
Вчера поехал к папе, он лежит в постели, сильно разболелась нога. Ольга Семеновна внимательна к нему, но, конечно, это еще не то, что хотелось бы. Спрашивал меня о тебе, как твое здоровье, как отдыхаешь.
Неужели ты ходишь по берегу в трусах и в лифчике, господи, не верится, тут такой холодище, что впору шубы из нафталина вынимать.
Меня очень занимает мысль о твоих сердоликовых успехах. Но я в недумении, – по письмам получается, что успехов почти никаких, а по телефону ты сказала, что все хорошо и ты довольна результатами. Чему же верить? Но бог с ними! Ох, до чего же я соскучился по тебе! Больше тебя одну не пущу, можешь быть спокойна. Так тоскливо без тебя. Ходит себе по берегу в трусиках, а тут сидишь один, тоскуешь по ней и стучишь от холода зубами.
Звонила сегодня Гедда[693] по телефону, спрашивала о Кате. Вчера звонил Марусе, никто не подошел, они уже перебрались на дачу.
Сегодня вечером, вероятно, Коля позвонит, попрошу его прийти.
Не забудь, Люсенька, сообщить телеграммой либо по телефону номер поезда, номер вагона.
Получил твое письмо, где пишешь о встрече с Кокорекиными[694], – одновременно пишешь, что очень огорчаешься отсутствием камней. Люся, милая, ходи поменьше, не перегружай себя, береги свое сердце, право же, это важней всего.
Крепко, крепко тебя целую, твой Вася.
24 мая 55 г.
P. S. Вечером заходил Коля. Дамы его на даче. К числу невест прибавилась еще уральская Тося – здесь проездом на курорт. Люсенька, категорически, ни в коем случае дважды в день не ходи в Лисью бухту – это совершенно не по силам тебе! 25.V.55 г.
[2 апреля 1956[695], Нальчик]
Здравствуй дорогая Люся!
Вот я и прибыл в город Нальчик[696]. Дорога была очень легкой, в четырехместном купе мы от Москвы до Пятигорска ехали вдвоем, – вагон был полупустой. Продуктов хватило. В Пятигорске нас ждала машина, присланная могущественному Семену Израилевичу Кабардинским Союзом писателей. Накануне нашего приезда бушевала метель и намело массу снега. А в день приезда установилась прекрасная погода – ясное небо, снег сверкает на солнце, слепит глаза. Машиной мы проехали 80 км от Пятигорска до Нальчика. Нам забронировали 2 комнаты – я поселился на третьем этаже, а Сёма на втором. Комната удобная, солнечная. При гостинице хороший ресторан. Рядом с гостиницей огромный парк, он тянется на 7 км. Но, к сожалению, из-за снега ходить туда не могу – тает, вода стоит, а у меня нет галош. Думаю купить, тут есть. Чувствую себя средне, еще не приспособился к климату. Начинаю работать, планы на дальнейшее путешествие еще не составили.
Очень хочу знать, как твое здоровье. Прошу тебя, будь осторжна, не вставай раньше срока, ты ведь очень легко простуживаешься.
О дальнейших событиях буду писать тебе.
Целую тебя, Вася.
Поцелуй Федю. Как его сверхурочные труды? Сёма просит передать привет.
Привет всем родным, друзьям. Кланяйся Наташе, пусть не обижает Любу.
9 апреля 1956, [Нальчик]
9 апреля 1956 г.
Здравствуй, дорогая Люся, получил твое письмо, спасибо! Огорчило меня твое письмо тем, что Берта Абрамовна все еще продолжает мучить тебя банками и горчичниками, что температура еще держится у тебя. Прошу тебя, будь осмотрительна, очень легко получить осложнения, вновь простудившись.
Мы дня через 2 уезжаем из Нальчика. Проехать в Тбилиси по Военно-Грузинской дороге не удается, так как перевал засыпан снегом и дорогу откроют только в начале мая. Будем добираться до Тбилиси кружным путем, через Баку. Кстати, мне хочется посмотреть Баку, и поэтому задержимся там дня на 2. А от Баку поедем поездом до Тбилиси, где тоже, по-видимому, поживем дня 2 или 3.
Из Тбилиси планируем спуститься поездом же в Сухуми и пожить там несколько дней. Напиши мне в Сухуми – до востребования, городская почта – о всех делах домашних, прежде всего о здоровье своем. Я буду там числа 19–23-го.
Здесь мы сделали чудную экскурсию к подножию Эльбруса, длилась 2 дня. Виды весеннего Кавказа, ущелье, горы в снегу, сосны, солнце и снег, все это произвело замечательное впечатление на меня. Ехали все вверх, пока не застряли в снегу, и пришлось тащить машину, поворачивать обратно. В чудной харчевне пили вино и ели пирожки с картошкой, те, которые Наташа не хочет у нас делать, – вроде вареников. А воздух какой замечательный! Но у меня все время побаливало сердце, должно быть от высоты, потому что, когда вернулись в Нальчик, боль сразу прошла.
Сегодня, минут через 30, поедем машиной в Кисловодск. Это большое и, надеюсь, приятное путешествие – километров 150 нужно проехать по шоссе. В общем, пока что поездка идет интересно и приятно. Правда, я пробовал болеть, то астматической одышкой, то желудком, но теперь все более или менее в норме, хотя дышится мне здесь все же труднее, чем в Москве. Но это все пустое. Побывал я по дороге в горы в местах, имеющих отношение к тому делу, где ты работала, будучи «Кенькой веселенькой»[697]. Необычайно интересно, величественно, сурово. Расскажу подробней о впечатлениях, когда приеду.
С Семеном Изр〈аилевичем〉 живем мирно, однако вчера весь день ругались, спорили, ссорились. Сёма считает, что у меня невыносимый характер, но это, конечно, ошибка.
Поцелуй Федю, как его дела, девушки, работа, как здоровье, ндрав? Привет всем родным, знакомым. Привет четвероногим и рыбам тож.
Береги себя, целую тебя,
Вася.
Напишу еще. Понадобилось ли письмо, которое писал по поводу Бориса?[698]
[15 апреля 1956[699], Тбилиси]
Дорогая Люся, пишу тебе из Тбилиси, где живем уже третий день. Погода чудесная, все в цвету, – персики, вишни. Начали распускаться листья на платанах. Город мне очень нравится, изумительно красивый. Бродим целыми днями по улицам.
Перед тем как приехать в Тбилиси, были в Баку. Провели там всего лишь день, так как совершенно невозможно было устроиться в гостинице. Однако и этот день запомнится мне – грандиозное впечатление от соединения большого города, нефтяных вышек, моря, промышленного дыма, висящего в небе.
В Тбилиси пришлось обратиться в Союз писателей, чтобы устроиться в гостиницу. Без этого было невозможно. Это, конечно, было не так уж приятно.
Купили уже билеты, завтра ночью выезжаем в Сухуми. Думаю, что в Сухуми задержимся несколько дольше. Чувствую себя не совсем хорошо – все время простужен.
Надеюсь получить в Сухуми твое письмо и узнать, что ты лучше себя чувствуешь.
В Москву, по-видимому, приедем в конце апреля. Из Сухуми напишу. Как Федюша? Почему не написал мне ни слова?
Отвечать мне на это письмо не надо – ответ уж не застанет, видимо, в Сухуми.
Целую тебя, Вася.
Поцелуй Федю, привет родным и друзьям.
Привет от Семена Израилевича.
19 апреля 1956, [Сухуми]
Дорогая Люся, приехали в Сухуми и получили твое письмо. Рад, что ты поправилась и уже ходишь, но, может быть, не следует тебе при такой ужасной погоде выходить на улицу, особенно если t° еще по вечерам не совсем нормальна. Лучше поберечься!
В Сухуми настоящая весна, тепло, солнце светит вовсю, уже кое-кто загорает на пляже. Все деревья в цвету – и мимозы, и фиолетовые персики, и вишни, и абрикосы, и весенняя (это особый сорт) магнолия, цветущая огромными фиолетовыми цветами. Есть еще поразительно красивые ярко-красные и пронзительно-желтые кусты, но не смог узнать их названия – местные писатели, с которыми я гуляю, не сильны в ботанике.
Вчера катались по теплому морю на глиссере, солнце так пекло, что, несмотря на большую скорость, было даже жарко. Встретили нас тут необычайно помпезно, – руководство Союза на двух машинах выехало на станцию перед Сухумом, и мы на машинах под эскортом 5 писателей доехали до города (это Сёме почести).
Зато на предыдущем этапе поездки были всякие приключения, и, в общем, беспокойства, которые высказывались по поводу избранного нами маршрута, оказались довольно-таки основательны. Мы попали в довольно острый камуфлет, когда проезжали машиной (нас катали по стране) в тех местах, где производят известные и любимые тобой вина[700]. А так как я по упрямству (известному тебе) не пожелал кое-чего делать (нацеплять на машину портретик), то на нас очень рассердились ребята, живущие в этих винных местах, и у нас чуть не вылетели в машине стекла[701]. Но теперь все это позади и осталось лишь приятное воспоминание о чудесных, изумительно красивых местах.
Кроме того, во время этой поездки мы два раза застряли в горной реке, и нас заливало водой, а Сёму, которого хотели вытащить из машины, выкупали в желтой, гремящей по камням воде в его самом парадном, лучшем костюме. Но и это теперь прошлое – костюм отутюжили, а я в этой воде избавился от гриппа.
Мы думаем пожить в Сухуми до 24-го, отдохнуть, поработать, а затем пароходом до Одессы, а из Одессы полететь самолетом – очевидно, к празднику будем, если не задержимся из-за заминки с билетом на день-два. Писать уж не буду, а дам телеграмму, но, конечно, если полетим, то встречать не надо – ведь это очень далеко – Внуково. От тебя получил в Нальчик письмо и открытку, значит третье письмо пришло уж после моего отъезда.
Рад, что Федя не скучает, только бы не болел, поцелуй его от меня. Передай привет всем родным и знакомым. Береги себя.
Целую тебя, Вася.
19 апр. 56 г.
Очень жаль Колиного костюма – в кои веки собрался шить.
21 апреля [1956, Сухуми]
21 апреля
Дорогая Люся, получил твое второе письмо, посланное в Сухуми. О первом ты напрасно тревожилась, оно пришло, не пропало, ответ на него ты, верно, уже получила. Видимо, пропало твое третье письмо в Нальчик – пришло туда уже после моего отъезда. Последние 2 дня тут пасмурно, чуть-чуть накрапывает дождь. Уедем мы отсюда дня через два-три. В день отъезда зайду на почту, может быть, будет письмо.
Вчера мы провели замечательный день, нас повезли на машине в Новый Афон и Гудауты, а затем вглубь Абхазии, в горы. Там в селении, красоту которого невозможно описать, крестьяне устроили пир, в нем участвовало человек 40.
Пир этот шел по очень сложному ритуалу, говорят, что абхазский ритуал сложне[е] грузинского. Тосты сопровождаются хоровым пением, пляской, и когда ты пьешь в чью-либо честь, хор тянет стройную и протяжную мелодию до тех пор, пока не отнимешь пустой стакан от губ. Вино было изумительно хорошо, я такого в жизни не пил – мягкое, нежное и такое душистое, что даже мой жалкий нос различал его запах. Но количество вина было так огромно, а законы пира так суровы – старики оскорбляются, когда пропускаешь или не допиваешь до дна, что мы едва живы сегодня. Липкин лежит, хотя уже 2 часа дня, совсем раскис. Вообще принимают нас тут очень сердечно и гостеприимно – вот и в эту поездку с нами поехал секретарь обкома, секретарь райкома, председатель Союза писателей[702], ехали на трех машинах, подымая пыль тучами. Все они очень внимательны и любезны. Это все величие Липкина.
Раза два был в Ботаническом, он очень красив сейчас, все в цвету. Особенно красиво дерево багрянник – оно буквально охвачено красным пламенем.
Я рад, что мой (вернее, твой) сердолик произвел сильнейшее впечатление на Турьян. Что говорить, камушек не шуточный. Может быть, этот год, тьфу-тьфу, тоже принесет какие-нибудь приятные новости в коллекцию.
Мы, по всей видимости, поедем пароходом до Одессы, а затем на Москву самолетом. Но окончательно еще не решили, очевидно, решим завтра. Я, конечно, сообщу тебе телеграммой о дне приезда в Москву. Письмо это придет к тебе, когда мы уже двинемся в путь.
Передай, пожалуйста, привет родным, знакомым. Неужели альманах будут разносить?[703] Меня это огорчает.
Береги, пожалуйста, себя, избегай выходить в плохую погоду.
Целую тебя, Вася.
Кланяйся Наташе, она любит, когда ей передают приветы.
Да, между прочим, ты пишешь об этом авторе романа о Ганнибале[704], мне почему-то подумалось, не связан ли он все с той же роковой Люкой?[705]
Семен Изр〈аилевич〉 просит передать тебе привет.
5 мая 1956, [Москва]
Дорогая Люся, пишу тебе несколько слов.
Телеграмму твою получил, Федя рассказал, вернее, дословно передал разговор с тобой по телефону. Очень рад, что погода хорошая, что устроилась хорошо, что встретили тебя на вокзале[706]. Напрасно ты только сразу побежала к морю. Вспомни, как в санаториях врачи рекомендуют хотя бы день-два акклиматизироваться, побыть в покое, а затем уж начать путешествовать. Боюсь также, что твоим недругом окажется жара, а не холод, которого мы опасались перед твоим отъездом. Во всяком случае, в Москве погода резко улучшилась – стоят ясные, теплые дни. Прикрывайся обязательно от солнца и старайся в дневные часы не ходить по солнцепеку.
Жду твоего письма с первыми трудовыми новостями и жизненными впечатлениями.
Федя здоров и благополучен, сегодня вечером идет на футбол.
Я начал понемногу работать, но еще окончательно не стряхнул с себя путешественного состояния. Собираюсь в гости к Рувиму.
Домашний мир людей и животных кланяется тебе.
Будь здорова, не простуживайся и не переутомляйся хождением.
Целую тебя, Вася.
5 мая 56 г.
Передай привет Лиде с чады и домочадцы[707].
10 мая 1956, [Москва]
Дорогая Люся, получил твое письмо. Меня не на шутку беспокоит то, что пишешь о своем недомогании. Немедленно обратись к врачу! Как же ты, чувствуя боли, не побывала у врача до отъезда. Ругаю тебя за легкомыслие и ругаю себя, что отпустил тебя, не настояв на том, чтобы ты побывала у доктора перед отъездом. Дай бог, чтобы эти боли прошли и ты смогла хорошо отдохнуть и потрудиться на сердоликовой ниве. Но если боли будут продолжаться, то, мне кажется, надо будет свернуть твою программу коктебельскую и поехать в Москву. Пиши мне, пожалуйста, подробней о том, как себя чувствуешь.
Опишу сейчас тебе московскую жизнь. Погода стоит гнусная, опять холода, беспрерывные дожди. Дома все идет нормально, все здоровы, отношения хорошие. Катю, как я говорил, пока взял к себе, можешь, конечно, не беспокоиться – когда приедешь, ее тут не будет.
Позавчера был у папы, он очень плох – задыхается, начались явления водянки, прибегает к кислородной подушке, но кислород ему мало помогает, дышит с большим трудом.
Федя сегодня пошел узнавать об отце, а потом уж на работу, так что о результате его хождения узнаю только вечером.
В воскресенье был Коля, менял рыбкам воду. Приезжали Маша с Феней по поводу подготовки Ваниного однотомника, сегодня мне привезут книги Артема Весёлого, – очень много материала[708].
Вчера начала поступать верстка «За правое дело» – я очень ей рад, словно окропленная живой водой, со всеми вставками[709].
Позвонили мне из Ленинграда – сценарий уже написан, как будто бы одобрен на кинофабрике, мне его выслали – ждут моего отзыва[710].
Вот вторжение новых событий! Только что позвонила Маруся – Вероника родила дочь, вес очень большой – 4 килограмма![711]
Самочувствие удовлетворительное. Родила легко. Виктор[712] отвел ее в 1 час ночи в родильный дом, и днем уже родила. Я их поздравил всех. Ну вот видишь, какая хорошая новость пришла, пока я тебе писал письмо.
Будь здорова, береги себя, побывай у врача, не простуживайся и не переутомляйся. Пиши подробней и прежде всего о здоровье.
Целую тебя, Вася.
Привет всем твоим коктебельцам.
10 мая 1956 г.
Какой твой точный адрес, а то опасность, что пишу на деревню дедушке.
15 мая 1956, [Москва]
Дорогая Люся, очень меня обрадовало известие, что тебе лучше, волновался все эти дни за тебя и огорчался очень. Приедешь в Москву, надо будет не откладывая показаться хорошим врачам и всерьез начать лечиться.
Твое решение о переходе в Литфонд[713] совершенно правильное, будет гораздо удобнее – и медиц〈инский〉 уход, и к морю ближе.
О моей жизни уже сообщил тебе. Читаю верстку, радуюсь, что усилия многих моих редакторов пропали даром, в книге вновь появились дорогие для меня страницы и строки.
О Фадееве ты уж знаешь – застрелился он на даче, в 3 ч. дня, стрелял в сердце[714]. Тут еще одна внезапная смерть – сын Игоря Саца[715] – Женя внезапно умер в течение 15 мин. от кровоизлияния в мозг, подумай, ему всего 28 лет.
Погода все эти дни стояла в Москве жуткая – холод, дожди, осенняя мгла. Лишь вчера начало намного проясняться.
Был у меня в гостях Коля Богословский, как полагается – выпили.
В пятницу пойду в гости к Сергею Алекс〈андровичу〉 и Марианне.
Много очень читаю по литературному наследству Катаева и Артема Весёлого.
С Артемом Весёлым очень много дела, обширная библиография, да и вопрос о печатании его сложен, куда сложнее, чем вопрос о Ване. Прочел только что «Сердце» – хорошая вещь[716]. Как рано, как рано ушли из жизни, бессмысленно и жестоко погибли чистые, талантливые люди.
О ходе дела по реабилитации Бориса пишет тебе Федя. Видимо, в мае все будет решено. Была у меня Маша – она жалуется, что портятся ее отношения с Феней – они все чаще ссорятся.
Вероника чувствует себя хорошо, вероятно, 19-го уже ее выпишут домой. Маруся хочет до этого выехать на дачу с Сашей, да уж очень плоха погода.
Пиши мне, пожалуйста, о всех своих новостях, очень прошу, не простуживайся, береги здоровье.
Целую тебя,
Вася.
15 мая 1956 г.
18 мая 1956, [Москва]
Здравствуй, дорогая Люся!
Уже прошло 3 дня, как ты звонила по телефону, а я все думаю, как ты там? Устроилась ли на новом месте? Лучше ли стала себя чувствовать? Надеюсь, что в литфондовском доме будет тебе удобней и, главное, по медицинской линии лучше. А как погода? А как каменные дела? Они меня очень занимают.
Вчера приезжал грузовик, забрал вещи, приготовленные Наташей для дачи. Привезли кадку с «пальмой» – очень красивая. С грузовиком ехали Маруся, Женя, Коля и маленький Саша. Я передал Марусе еще 600 руб. – думаю, теперь, когда Ника родила и они пока будут жить на 2 дома, деньги им будут особо нужны.
У меня голова пухнет от работы – завален версткой, а тут читаю книги Ивана Ивановича и книги Артема Весёлого.
Писать не могу – читаю, читаю до обалдения с утра до глубокой ночи. Еще дней пять.
Прочел сценарий по «Степану Кольчугину» – знаешь, в общем, довольно прилично, но мне кажется, что картину смотреть будет скучно[717].
Читаю верстку – писал тебе, что очень мне это приятно, но, знаешь, теперь мне кажется, что мог еще больше сделать вставок, еще ближе приблизиться к рукописи. Аппетит приходит во время еды!
Дома все благополучно. Федя сегодня в театре, я пойду к Колдуновым – будут пельмени. Ищу для Кати комнату, но пока ничего хорошего нет – она будет у Густы Абрамовны – та в июне переедет к Таре на дачу.
Наде сегодня вручили партийный билет.
Вероника чувствует себя удовлетворительно, кажется, завтра или послезавтра переберется домой – перед ее переездом будет сделана дезинфекция.
Звонили мне Ковалевский, Эрлих, бедняга Сац, Черневич[718]. Были с Сёмой у Рувима – как всегда, очень мило и грустно.
Наташа кормит хорошо.
Федя имеет утомленный вид, но настроен неплохо, много знакомых девиц – вечерами кино, театр, футбол.
Жду письма, – как здоровье, настроение, общество, прогулки, каменные дела.
Звони по телефону, почти всегда хорошо слышно.
Целую тебя, Вася.
18 мая 56 г.
Получила ли письмо – Федино и мое – в одном конверте?
21 мая 1956, [Москва]
Дорогая Люся, получил твое письмо, написанное уже из Литфонда. Очень рад, что тебе удобно. Говорил с Ковалевским насчет разрешения для тебя – он сказал, что Литфонду Михайловского надо поблагодарить за внимание к тебе во время болезни, а специального разрешения, по его мнению, не нужно, т. к. во всех домах недобор и об этом известно правлению Литфонда.
Твое поручение насчет керосина и керосинки уже нельзя выполнить – письмо пришло после отъезда Маруси.
Погода в Москве ужасная – холод, осенние ливни день и ночь.
Я все читаю свою верстку, ей конца краю нет. Но, видимо, через 2 дня закончу все же. Сегодня в клубе обсуждают альманах. Читала ли ты в «Лит〈ературной〉 газете» статейку, где между прочим хаяли мой рассказ?[719]
Вчера был Коля – совершил традиционную операцию с аквариумом.
У Заболоцких неприятности с Костылевой[720] из-за садика и забора – был грандиозный скандал, после которого Ник〈олай〉 Ал〈ексеевич〉 чуть не помер, но воевал геройски.
Сегодня говорил с Валей Левиной по телефону – у матери подтвердился окончательно тяжелый диагноз. Сама же Валя чувствует себя гораздо лучше. Звала в гости.
Сегодня позвонил счастливый Горчаков – его роман принят в новый журнал «Молодая гвардия»[721]. Я очень рад этому. Хорошая книга, правдивая.
Читаю сейчас Артема Весёлого «Россия, кровью умытая». Талантливо, своеобразно, но мне далекое. Однако я целиком и без колебания убежден, что нужно печатать его, это яркая и особая страница в истории нашей литературы.
Вечером сидел у меня Ковалевский и навел, как всегда, на меня тоску.
Федя писал тебе, ты, вероятно, уж получила письмецо.
Что ж это Козы[722], такие щедрые прошлой осенью, не захотели тебя ничем порадовать в этом году. Получается, что самые лучшие – осенние уловы, а весенние тощие.
Очень прошу тебя беречься, поменьше трудиться по каменной части и побольше отдыхать, лежать.
Знакомых, видимо, в Литфонде нет, так как ты не упоминаешь ни о ком.
Говорил по телефону с Вероникой, она уже дома, чувствует себя хорошо, девочка здорова. Веронику тревожит, что она будет некрасива – есть признаки сходства с папашей.
Имен придумали множество, но ни одно им не нравится. Через несколько дней Вероника собирается перебраться на дачу.
Пиши, береги себя, не шути со здоровьем, т. к. при повышенной температуре нельзя в холодную, ветреную погоду ходить у моря.
Целую тебя,
Вася.
21 мая 56 г.
24 мая [1956, Москва]
Дорогая Люся, сегодня пришло твое письмо, а утром говорили по телефону с тобой. Сперва ничего не было слышно, а когда стало хорошо слышно, связь прервалась. Однако главное я услышал – ты себя стала лучше чувствовать. Очень этому рад! Жаль, что Осеевы[723] уехали и ты потеряла общество приятных людей и спутников для поездок в Козы.
О дне выезда, номере поезда, вагона ты, конечно, сообщи заранее телеграммой.
Федя здоров, много бывает на футболе и в кино.
Вероника послезавтра с дочерью уезжает на дачу.
Наташа простужена, кашляет своим знаменитым, лающим кашлем.
Екатерина Васильевна здорова, звонит по телефону, когда супруг отсутствует; забегает контрабандой по дороге в магазин либо в аптеку. У них идет нешуточная война с Костылихой – Николай Алексеевич отгородился забором, колючей проволокой – срыл скамейку! В общем, масса волнений.
Было обсуждение альманаха, прошло в благоприятных тонах. Мой рассказ хвалили, но без энтузиазма[724]. О Липкине не вспомнили. Сейчас идет сбор материала для второго номера. Я обещал им рассказы.
Закончил наконец чтение верстки. Завтра еду к редакторше и сдам ей всю книгу.
Получил ответ от Кара[725] из Ленинграда по поводу моего письма о сценарии – он большинство моих замечаний принял, но, кажется, немного обиделся. Но в общем дело идет на лад.
Не помню, писал ли тебе, что пьеса Малеева[726] оказалась превосходным произведением, правдивым, сильным, произвела на меня большое впечатление. Я ему написал теплое письмо, чтобы поддержать его.
Вчера были у меня счастливые Горчаков и Алеся: приятно было смотреть на них, сколько в них радости, надежд. Он привез договор – показывал мне, возможно, начнут печатать в этом еще году.
Липкин заходит почти каждый день, мы с ним гуляем, да в последнее время не очень погуляешь – дожди лили круглосуточно, да притом еще холод собачий. Сегодня впервые выглянуло солнце, но все же ветрено и холодно.
Пиши, пожалуйста, когда встречать тебя. Почему ты решила, что не подходит никто к телефону, – просто не соединяют, поэтому и нет звонка.
Старайся не простуживаться, не залезай в холодную воду. Ни пуха, ни пера, ни сердолика, ни агата тебе в последние дни.
Целую тебя, Вася.
24 мая
Родные и знакомые спрашивают о тебе, шлют приветы.
27 мая 1956, [Москва]
Дорогая Люся, получил твое письмо от 23 мая. Думаю, что и в Крыму погода наладилась, у нас резко потеплело. Дожди прекратились. Очень хочется, чтобы последние дни пребывания в Коктебеле были хороши во всех отношениях – здоровья, хорошей погоды и каменных удач.
Дома все благополучно, Федя здоров, работает, развлекается по вечерам, встречается с Маринкой. С Наташей Заболоцкой, видимо, отношения совсем прервались. Я уже сдал верстку, прошло пока совершенно гладко. Через месяц – пять недель можно ждать сверку. Посмотрим, как пойдет дальше.
Вероника вчера перебралась на дачу.
Читала ли ты в газете объявление о смерти сына Ревекки Анисимовой – Бориса?[727] Есть еще одна тревожная новость – Феня пошла к врачу с жалобой на боль в горле, и ее срочно положили в клинику, завтра будут оперировать. Говорят – полип, но меня встревожила экстерность, с которой все это делается.
Не забудь сообщить телеграммой свой выезд, номер поезда и вагона.
Любу уже вымыли, но в связи с тем, что стало жарко и пыльно, – она за неделю, вероятно, опять запачкается. Я совсем обалдел от чтения книг, связанных с комиссиями по литературному наследству. Маша оказалась дамой энергичной, но, вообще говоря, именно такой и следует быть в подобном деле.
Липкин переезжает на дачу 1 июня. У них в семье начинаются большие волнения в связи с поступлением Зои в университет. Заходил ко мне Сёма Тумаркин – семья уже на Рижском взморье. Бедный молодожен Лёва[728] долго лежал в клинике, лечил язву, а едва вышел – внезапно свалился на улице от диких болей, – оказалось, камень в почке. Сейчас лежит в Боткинской.
Из хороших новостей – вернулся из долгого путешествия Саша Гуревич[729].
Будь здорова, жду телеграммы, целую тебя,
Вася.
27 мая 56 г.