9 июня [1946, Солотча]
Здравствуй, Люсенька,
вот я уже два дня в Солотче[621].
Вся фраермановская брехня оказалась правдой – здесь чудесно. Старуха-хозяйка действительно не помирает, а подметает двор, и в этом Рувим оказался прав.
Живу в большой светлой комнате, сад запущен, в лопухах, в крапиве, но липы, дуб, березы, клены в нем хороши, огромны, богаты листвой.
Ходил вчера на первую свою рыбную ловлю, получил высочайшее одобрение.
Пойманы лично мною:
плотиц – 2,
окунь – 1,
ерш – 1,
общий вес их 150 грамм.
Из этого можешь понять, насколько высоко мое умение – изловил столь мелкую, верткую рыбу.
Сегодня ходили на рассвете рыбу ловить, шли лугом, очень душистым и росистым. Пойманную рыбу спекли на палочке, над костром. Затем я купался.
Словом, дачная идиллия.
Люсенька, моя родная, очень и очень прошу тебя сходить к врачу, сделай это обязательно и не откладывая! Пиши мне, родная, обо всех своих делах, здоровье, Фединых экзаменах. Подбери компанию, приезжай, тут чудесно.
Если поедешь до пристани Новоселки, то не следует брать с собой вещи – идти изрядно далеко, версты тут русские, «с гаком».
Фраерманы милы и гостеприимны.
Целую тебя крепко,
Вася.
Поцелуй Федю.
9. VI.
А к врачу сходи обязательно!!! Беспокоит меня очень твое здоровье, родная.
17 июня 1946, [Солотча]
Здравствуй, милая Люсенька, получил твое письмо, которое меня обрадовало и огорчило. Огорчило тем, что ты без денег. Почему ты ограничилась разговором с женщиной, замещающей Любовь Иосифовну. Обязательно поговори с Тарасенковым[622], он это устроит в два счета. Если же по непонятным причинам это не получится у Тарасенкова, то позвони Хесину. Если же у Хесина произойдет задержка, то тотчас телеграфируй мне, я вышлю денег, они у меня лежат, и 1000 рублей я смогу тебе перевести телеграфом без всякого труда, все равно привезу их в Москву неистраченными.
Кстати, позвони и в этот «Пропагандист»[623], пусть выпишут гонорар. Во всяком случае, очень прошу тебя, телеграфируй тотчас же по получении этого письма, как у тебя с деньгами: устроилось или не устроилось, я в тот же день переведу тебе 1000 р. Но если устроилось, тоже телеграфируй обязательно.
Второе огорчение из твоего письма, что ушла наша работница. Надо обязательно взять человека, как говорится, любой ценой.
Ну и самое главное – почему не пишешь подробно о своем визите [к] врачу, что сказал он, какие анализы велел сделать? Сделай все это, не откладывая ни на день, слышишь, Люсенька? И срочно сообщи!
Теперь вот о чем. Очень соскучился по тебе. Если найдешь компанию – обязательно приезжай, но приезжай не позже 25–28-го. Ехать можно не только пароходом, но поездом до Рязани, а затем узкоколейкой до Солотчи (правда, от вокзала в Рязани до узкоколейки, она у пристани, нужно пройти около 5 км).
По правде говоря, я здесь уже изрядно соскучился за эти 10 дней – природа чудесная, спору нет, правда, угнетает чудовищная жара, но ведь это всюду сейчас. Но вот хоть природа прекрасна, а скучно мне. Рувим трудится с режиссером, бегает по хозяйским делам, Вал〈ентина〉 Серг〈ергеевна〉 целуется с Пчелкой. Рувим чувствует, что я околачиваюсь один, вбегает ко мне с бегающими глазами, произносит торопливую фразу о будущем человечества или литературы и вновь исчезает, влекомый своей великой суетой. Режиссер – славный малый, но из беседы с ним не извлечешь меда – простак. Он привез жену и сына. Жена его в столь юном возрасте, что моя Катюша выглядит по сравнению с ней пожилой дамой, а судя по фразам, которые она произносит, количество мыслей в ее голове не превышает цифры 10.
Единственным моим собеседником оказалась работница Настя, подозреваю, что она умней режиссера – она мне рассказывает про свои деревенские дела, про соседей, соседок, про жизнь во время оккупации, она смоленская. Но, сознаюсь, мне тоскливо, я злюсь на себя, что поехал один, без тебя, но тебя ведь держал Федя. Но не думай, что Фраерманы ко мне невнимательны, они необычайно заботливы и милы – и Вал〈ентина〉 Серг〈еевна〉, и Рувим. Словом, Люсенька, если удастся, приезжай, о чем телеграфируй, а не соберешься, я доживу здесь до 1-го и начну собираться в Москву. Если же приедешь – поживем тут числа до 10-го.
Кстати, Ковнатор не звонила, как там с версткой?
За предложение Фишу[624] спасибо, но езда настолько сложна, что вряд ли мы с тобой соберемся – там ведь, кажется, 2 пересадки, а в Ленинград билет не достать, трудно очень, а потом из Ленинграда тоже целая эпопея, а ведь все же заманчиво.
Кормлюсь я здесь молочными продуктами, водки не пью, курю мало, но, представь, чувствую себя плохо – одышка очень сильная, сам не знаю отчего бы, казалось бы, должно наоборот.
Словом, Люсенька, телеграфируй и пиши мне, как все дела и как решишь с поездкой.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
Поцелуй Федю, как с его экзаменами? Пусть мне напишет. Где ты сейчас, на даче?
17. VI.46
26 июня 1946, [Солотча]
Здравствуй, родная моя,
получил твою открыточку, где пишешь о получении денег, – рад, что устроились денежные дела.
После оглушительной жары здесь наступила чудесная погода. Представь, лишь в самые последние дни меня оставила одышка, вздохнул, свободно хожу, много хожу, точно помолодел. От ходьбы и нежирной пищи сбросил с себя жир, давно не помню себя таким легким.
Ходили с ночевкой на рыбную ловлю – поймали большую щуку и множество окуней.
Много читаю.
Люсенька, как же ты решаешь – сможешь приехать? Появилось одно заманчивое предложение. Еремин[625], знакомый Рувима, приедет сюда на легковой машине гостить и обещает, что эта машина отвезет обратно в Москву. Приехать этот Еремин собирается между 12 и 16 июля, таким образом, если б ты приехала в начале месяца, то пожили бы с тобой здесь и 15-го числа машиной поехали бы обратно. А Федя смог бы пожить дней десять на даче у Маруси. Я соблазняюсь ждать эту машину, дело в том, что из Москвы сюда ехать значительно легче, чем отсюда в Москву. Ехать лучше всего поездом до Рязани, а из Рязани перейти на узкоколейку (она у пристани) и доехать до Солотчи, от Рязани всего 18 км узкоколейкой.
Очень по тебе соскучился, хочется тебя видеть, мой родненький, и если б ты приехала, то было бы чудесно, просто замечательно. И ты бы здесь подышала чудесным воздухом, полной грудью. А, донечка, как ты смотришь на это дело?
Фраерманы все время твердят, чтобы ты приехала. Решай, Люсек, мой хороший?!
Я надеюсь тут понабраться сил для той большущей работы, которую вижу впереди, в течение долгой зимы.
Люсенька, как дела с переходом Феди в восьмой класс, меня это очень занимает. Состоялся ли переезд на дачу?
Какие новости у тебя, у общих знакомых?
Прочел вчера в «Правде» статью о Панферове[626]. Напечатана ли моя статейка в годовщину войны в «Лит〈ературной〉 газ〈ете〉»?[627]
Целую тебя крепко много раз,
твой Вася.
26. VI.46 г.
[Начало июля 1946, Солотча]
Милая Люсенька, что же это ты замолчала? Все ли благополучно дома, как здоровье твое и Феди?
Так ты и не собралась в Солотчу! Я решил ждать машину, она будет здесь 15 либо 16 июля. Очень уж соблазнительно избавиться от тяжестей железных дорог. Хотя так соскучился по тебе, что иногда хочется помчать на своих на двоих, помнишь, как в Чистополь к тебе шел?[628]
Чувствую себя хорошо – сильно похудел, дышится легко, одышки почти нет, хожу быстро, много, а ведь первые 10 дней совсем ходить не мог, задыхался на ровном месте. Теперь же Рувим за мной не поспевает, бежит сзади.
Лов рыбы удачный – часто обед состоит из рыбы, которую ловим. Главным образом жарим ее, это снисходя к моей нелюбви к ухе.
Думаю, что это время, проведенное здесь, позволит мне сильно двинуть вперед мою работу[629], ведь для нее нужно много силы и упорства, как для колки сучковатых дров.
Вот только скучаю по тебе, родненькая, точно мы с тобой месяц назад поженились.
Люсенька, черкни мне несколько слов или телеграмму пришли, а то тревожусь, когда нет писем. Скоро приеду.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
Поцелуй Федю.
Как там Любка[630], обрастает?
Люсенька, распечатал письмо, чтобы дописать, – решил не ждать машину, а ехать 9-го утром. Если изменится что-либо, телеграфирую.
11 сентября 1947, [Фрунзе]
11. IX.47 г.
Милая Люся[631]. Вот уже пятый день, как я приехал во Фрунзе[632].
Поездкой очень доволен – вижу много интересного, живу в чудесном месте, на берегу горной реки и любуюсь снежными вершинами Тянь-Шаня. Дней через 5–6 поедем машиной вглубь Киргизии – решили объехать Иссык-Куль.
Чувствую себя хорошо, хотя дорога была утомительна, и я дня два чувствовал себя совершенно разбитым.
Погода чудесная, соответствует теплому и ясному московскому лету.
Из здешних фруктов хороши только яблоки, сочные, сладкие и большие. Целую тебя, Вася.
Привет Феде, Наташе[633], а также хвостатым и бесхвостым зверям[634].
[Ноябрь 1948, не позже 19-го, Москва]
Люсенька, очень пусто без тебя дома[635]. Все двуногие и четвероногие скучают по тебе.
Сообщи, пожалуйста, в чем ты нуждаешься. Ты впопыхах написала такую лаконичную записку, что никак мы не поняли, какая бумажка из Литфонда нужна. Женя сегодня уточнит, и я сделаю, что нужно.
Сообщаю тебе домашние события – Федя учится, встает рано, живем мы с ним дружно. Менял рыбкам воду, цветы поливаются (и азалия, стоящая в прохладе, тоже).
Прислали из «Огонька» верстку отрывка моего с очень понравившимся мне рисунком Верейского[636].
Заходила Катя Зелинская, вернула долг. Заходил сам Зелинский – очень расстроенный, жена разведенная подала на него в суд – он уж получил повестку[637]. Оказывается, он ей платит ежемесячно 1000 рублей и устроил мальчика[638] в литфондовский детский сад, но она сими благами не удовлетворилась.
Из четвероногих больше всего скучает по тебе Люба, ходит с опущенным хвостом, прислушивается, нюхает все время твое кресло и вещи.
А из двуногих больше всех скучаю по тебе я.
Целую тебя крепко, Вася.
19 ноября [1948, Москва]
19. XI
Люсек, созвонился с Женей.
Узнал, что направления не нужно из Литфонда. Поехали с Федей и купили тебе яблок, печенья, конфет, икру я купил пастеризованную, в баночках, но т. к. тебе неудобно ее открывать, мы ее переложили дома в пластмассовую коробочку. Яблоки мыты. Женя не расслышала, какую книгу тебе нужно, и поэтому посылаю Станиславского. Люсек, увидишь, все обойдется хорошо, и уверен, что ты операцию перенесешь молодцом.
Крепко целую,
Вася.
21 ноября 1948, [Москва]
Милая Люсенька,
вот и позади день страданий и волнений.
Теперь нужно запастись терпением, и все пойдет хорошо – впереди возвращение домой. Передай, пожалуйста, как себя чувствуешь, в чем испытываешь нужду.
Крепко целую тебя,
Вася.
21 ноября 48 г.
Все родные и друзья передают тебе сердечные приветы.
Дома все благополучно.
Люсенька, делаю приписку после беседы с Захаром Яковлевичем – он доволен операцией и считает, что дела твои хороши.
Крепко целую, Вася.
24 ноября 1948, [Москва]
Милая Люсенька, ты не представляешь себе, с каким нетерпением жду каждый день известий о твоем состоянии, да это чувство нельзя назвать нетерпеньем, оно куда сильней и значительней.
Надеюсь, все пойдет хорошо и мы снова будем вместе. Очень скучаю, ты ведь и не представляешь, какой без тебя дом пустой.
Напиши, пожалуйста, несколько слов – как чувствуешь себя, что нужно прислать тебе.
Дома все благополучно, все здоровы. С Федей живем дружно, он много учится, ведет себя хорошо.
Я решил заключить договор с «Новым миром» и расстаться с «Знаменем»[639].
В субботу, как обычно, приходил Кугель, в воскресенье папа. Они шлют тебе приветы и пожелание скорого выздоровления.
Приезжали Чуковские[640] специально узнавать о тебе, проявили много внимания и теплоты. Каждый день заходит Ревекка Моисеевна (Раиса Михайловна) и спрашивает «бюллетень» твоего здоровья, говорит, что, если нужно, будет ездить к тебе и сидеть возле тебя, – очень мила. Просят тебе кланяться Фаня Борисовна, она тоже каждый день расспрашивает о тебе; Заболоцкие[641], Зелинские, Ковалевский.
Очень меня тронула Женя – я и не думал, что столько глубокой и горячей любви она чувствует к тебе.
Люсенька, крепко тебя целую, будь молодцом и умницей.
Твой Вася.
24 ноября 48.
26 ноября [1948, Москва]
26 нояб.
Милая Люсенька, посылаю тебе флакончики, которые ты просила. Как назло, нигде не мог купить хорошего винограда, взял у Елисеева, но, мне кажется, неважный.
Люсек, может быть, можно тебе вина – напиши, пожалуйста, если разрешит доктор, то какого.
Как медленно и в то же время как быстро идут дни – вот завтра уже неделя, как тебя оперировали.
У меня тут произошли важные события – за это время состоялось назначение Кожевникова редактором журнала «Знамя»[642]. Я совершил следующее – пошел в издательство и подал заявление о том, что прошу перечислить деньги, которые мне должны за книгу, в погашение долга журналу[643]. Вчера это оформили, и ты даже не представляешь себе, как легко я себя почувствовал – это висело на мне, как камень на шее. Освободившись, я почувствовал истинное облегчение, правда, облегчение и в кармане, но пока мне радостно облегчение на душе.
В связи со всеми этими делами я переволновался и особенно чувствовал твое отсутствие – привык, что ты рядом со мной для совета («выслушай совет жены и поступай наоборот»).
Дома у нас все по-старому, все благополучно. Федя занимается буквально день и ночь – учится успешно. Живем с ним дружно.
Здесь сейчас проездом Надя, была у меня позавчера, через день-два она едет в Караганду.
Все родные и друзья шлют тебе самые сердечные приветы и пожелания поскорей выздороветь и вернуться домой.
Животный мир наш жив и здоров – Любу купали, кошки по утрам, как жеребцы, стучат копытами. Полным ходом идет работа по телефонизации, по-прежнему обещают к Новому году поставить телефоны.
Крепко тебя целую,
твой Вася.
Пиши, родная, как чувствуешь себя и что тебе можно и нужно.
28 ноября 1948, [Москва]
Милая Люсенька, что ж это ты, родная моя, температуришь? Ты только не волнуйся – все это обычно после операции. Нужно только запастись терпением, но, правда, где эти запасы терпения? Я тоже очень скучаю по тебе. За все десять дней твоего отсутствия лишь один раз уходил вечером из дому – ездил к Платонову. (Там, кстати, был Фраерман Рувимчик.)
А так все сижу дома за письменным столом – утром работаю над новыми главами, вечером над уже написанными. Федя, и Наташа, и Люба ложатся спать рано, а я сижу обычно до часу, до двух ночи, работаю. В доме тихо и грустно. В среду ночевал у меня папа, а в субботу Кугель – в карты мы не играли, а сидели и разговаривали. К Феде приходил в гости Исаак – он мало бывает в Москве, работает и все в разъездах.
Регулярно заходит справляться о твоем здоровьи Ревекка Моисеевна, просила передать тебе самые сердечные приветы. Сельвинская тебе кланяется, Циля приезжала узнавать о твоем здоровье – очень мило такое внимание. Странно, что Валя Левина так и не появилась, – не больна ли она?
Из новостей, которые могут тебя развлечь, могу сообщить, что вторая жена подала на Зелинского в суд. Он ей давал 1000 рублей в месяц да, кроме того, содержал младенца в детском саду Литфонда. Дня два назад был суд, и ему, как говорится, «припаяли» платить четвертую часть всех жалований и гонораров. Сумма выйдет солидная, и горе молодого счастливого отца не поддается описанию.
Заходил Заболоцкий, заходит, как обычно, по вторникам Ковалевский, и мы с ним играем в шахматы.
Люсек, родная моя, дома у нас все благополучно, Наташа очень внимательна ко мне и к Феде. Сегодня Федя был в кино – их водили всем классом. Он по-прежнему очень много учится.
Во дворе полным ходом идут работы по телефонизации, масса рабочих, опять вскопали землю – я только теперь увидел, какая это сложная штука.
Я очень стосковался по тебе, но не нужно, родная моя, торопить события, лучше лишние день-два пробыть в больнице, чем потом дома недомогать.
Цветы поливаются, они потихонечку растут, древовидный кактус пустил новые листочки, а вот азалия на своем неэстетическом месте чувствует себя плохо, начали вянуть листочки некоторые, и я подумываю перенести ее снова в комнату.
Я уже писал тебе, что погасил свой долг «Знамени» и что это мне очень приятно. Но надо подумать, как добыть деньги – сознаюсь, что заключать тотчас договор с Кривицким мне смертно не хочется, уж очень он противный, ох, пошлый, самоуверенный, бог с ним. Но есть, пить ведь тоже надо. Надеюсь, все это утрясется, а до января денег у нас хватит.
Последние дни приморозило сильно, и я лучше чувствую себя, дышать стало легче.
Хорошая моя, Люсенька, пиши мне, как себя чувствуешь, о чем думаешь, что вокруг тебя происходит и что нужно и можно тебе передавать.
Крепко, крепко тебя целую,
твой Вася.
28 ноября 48 г.
30 ноября [1948, Москва]
Милая Люсенька, узнал, что сегодня тебе сняли швы и что Захар Яковл〈евич〉 находит, что прошло это очень хорошо. Вот еще один большой шаг к возвращению домой. Очень по тебе соскучился, родная моя. Воскресный день прошел не совсем по-обычному, днем были папа и Кугель, а вечером приехал Рома и позвал меня на поминки по Сарре – сороковой день. Иван Федорович справляет все это по православным обычаям. Поминки прошли грустно. Феня страшенно изменилась – похудела, почернела, вся покрылась морщинами. В понедельник поехал в «Знамя» и оформил свой «уход», видел Берёзко[644] – беседовали с ним, сидя в «Арагви» (почти без выпивки – 100 гр.!). Он мне под секретом рассказал светскую новость – Вирта разводится или разошелся уже с Ириной[645] и женится на… Тане Лагиной. Меня эта история поразила.
Навестил Платонова – ему немного лучше[646].
Дома у нас все благополучно. Федя продолжает учиться так же прилежно, отметки хорошие.
В воскресенье он нам читал после обеда стихи свои – прочел 5 или 6 стихотворений. Слушатели – папа и Кугель – очень горячо одобрили его чтение. И снова они мне понравились, – бесспорно, он поэтически одаренный. Но, видимо, нелегкий путь предстоит ему в поэзии – очень уж грустны его стихи.
Люсенька, какие книги тебе прислать, можешь ли ты теперь читать, не утомляясь? Что можно прислать из съестного, кроме того, что посылается? Ведь теперь твое меню можно немного расширить. Женя повезет тебе вина – но я думал, что лучше сладкое, а ты просила кислого.
Утихают ли боли, лучше ли тебе спится теперь?
Да, вот еще смешная новость, которая тебя может развлечь. Берёзко рассказывал, что встретил на площади Ногина Асеева – тот стоял смертельно бледный, прислонившись к стене и раскинув руки. Берёзко подбежал к нему: «Вам плохо, припадок, отвезти вас домой??» Асеев ответил ему весело: «Нет, нет, мне хорошо, я мертвецки пьян» – и начал его целовать. Видишь, какой старик неугомонный – бросил карты, взялся за вино.
Пишу тебе нарочно обо всем, чтобы как-нибудь разнообразить твое больничное одиночество.
Да, вот еще новость – осчастливил меня своим визитом Барсуков, он переехал в Москву и поступил здесь на службу. Разговор у нас был короткий – я сказал, что мне нужно уходить.
Я регулярно работаю, «пишу дальше» по утрам и во второй половине дня сижу над уже написанным.
В воскресном номере «Огонька» напечатан мой отрывок[647]. Подумываю о том, чтобы подобрать им еще отрывок или два.
Пиши мне, родная. Тоскую по тебе и надеюсь на скорую встречу.
Крепко, крепко тебя целую, твой Вася.
Все друзья и знакомые кланяются тебе – вчера вечером заходила Заболоцкая – просила передать тебе привет.
30 ноября
Люсенька, хозяйствен〈ный〉 вопрос к тебе – приходил Мякиш, просил последнюю квитанцию за электричество, мы не нашли ее – не помнишь ли, где она.
1 декабря 1948, [Москва]
Здравствуй, милая Люсенька,
получил твою очередную записочку. До каких пор ты собираешься температурить, Люсек? Надо и честь знать. Но, конечно, самое главное, что рана срастается хорошо, что самочувствие у тебя хорошее и что уж недалеко время, когда можно будет тебе не только сидеть, но и ходить. Приходится запастись терпением, ничего, скоро будешь дома.
У нас все идет по-прежнему – т. е. благополучно. Федя учится, я работаю. Вчера заходил Ковалевский – обыграл меня в шахматы, рассказал, что Рувим болен сердцем, лежит в постели. Я ему позвонил сегодня – он серьезно болен, врачи уложили его, но, видимо, острый период пройдет и все наладится, снова будет гулять и полегонечку пить водочку. Он и Валя (сидевшая, как обычно, у телефона и подсказывавшая) просили тебе кланяться.
Получил вчера письмо от Липкина, описывает красоты Сталинабада и горных его окрестностей, пишет, что при нем было маленькое землетрясение в четыре балла, обошедшееся без всяких происшествий.
Летал он через горный перевал к Памиру, проживет там до конца месяца.
Ты спрашиваешь, почему я не заключил нового договора. Дело в том, что могут быть неприятности, из-за этого и Кривицкий просит подождать месяц-полтора, пока улягутся бури и штормы. Пока что на весь декабрь денег хватит, а там, надеюсь, как всегда, и дальше устроится.
Работа моя потихоньку двигается вперед, и мне сейчас интересней работать, чем в ту долгую пору, когда сидел над уже написанным.
Погода вот скверная, и дышится мне тяжело, но, в общем, не так уж – я хожу по делам, гуляю по утрам и вечерам.
Азалию все еще держу в прохладе, думаю дня через два-три перенести ее в комнату, я ее снимал, опрыскивал, оборвал увядшие листья. Бутонов на ней много, но не знаю, что из них выйдет. Остальные цветы хорошо себя чувствуют, а древовидный кактус пустил еще новые листочки. Рыбы в порядке, два раза менял им воду, собачье-кошачье хозяйство процветает.
Наташа очень внимательна и мила, кормит нас хорошо – покупает и фрукты, мандарины, яблоки.
Сегодня Федя отвез Жене вино, она завтра повезет тебе – оказалось, что купить «напареули» не так просто – на всем Арбате его не было. Посылаю тебе две книжки – Шерлок Холмса и Купера. Очередная посылка, которую получил Федя, неинтересна, и поэтому из нее только одна книжка подходит тебе – Купер.
Люсенька, пиши подробней о своем состоянии и о том, что тебе нужно привезти.
Крепко, крепко целую,
твой Вася.
1 дек. 48 г.
4 декабря 1948, [Москва]
Милая Люсенька, вот уж и был денек у тебя без повышенной температуры. Вот и идет дело на лад. Скоро уж мы будем обсуждать твое обратное путешествие домой.
Я хочу подарить Захару Яков〈левичу〉 «Кольчугина». Как сделать? Переслать тебе? Напиши, пожалуйста.
Дома все благополучно. Федя учится, и по-прежнему живем с ним очень дружно. Вчера подписался на газеты и журналы. «Вечерку» подписали условно, но Арий обещал ее добыть[648]. Были вчера Чуковские – они славные, душевные люди.
Позавчера наконец твоя подружка Валя раскачалась и через три недели после того, как ты легла в больницу, через Федину учительницу просила привет передать тебе. Скажем прямо, не очень она внимательна.
Приехали Каверины[649] – он очень поправился в Карлсбаде, язва его зарубцевалась – они в восторге от своей поездки. Просили передать тебе привет.
Мои работы понемногу двигаются вперед – закончил новую главу, вчера начал вторую. Посмотрим, посморим, что дальше будет, пока обстановка уж очень суровая. Дочитал я книгу Ажаева[650] – она мне весьма и весьма не понравилась. При встрече поговорим подробней.
Отрывочек мой вызвал благоприятные отзывы, вчера получил по поводу него милое письмецо от Москвина[651]. Авдеенко наговорил мне при встрече во дворе много «высоких» и льстящих авторскому самолюбию слов[652].
Азалия уже стоит на моем столе, не знаю еще, как поведет себя, – бутонов на ней много. В животном царстве происшествий нет.
Целую тебя крепко, крепко,
твой Вася.
Ради бога, не форсируй событий, лучше лишний день или два полежать, чем вызвать какую-нибудь неприятность. Будь умницей.
4 декабря 1948 г.
6 декабря 1948, [Москва]
Милая Люсенька, получил сегодня твое очередное письмецо, где пишешь, что, может быть, завтра тебе разрешат встать.
Ну вот – еще одна ступень по дороге к дому. Только, Люсенька, не надо торопить события – лучше выждать день-два, чем повредить здоровью излишней спешкой. Словом, как скажет Захар Яковлевич.
Дома все благополучно, все здоровы, и мир царит по-прежнему. Газеты я уже подписал – не бойся. Деньги Жене я даю, пусть это тебя не беспокоит. Она бесконечно внимательна к тебе и приняла на себя все заботы по твоей «кормежке». Посылаю тебе мелкие деньги – я велел Наташе прогладить их горячим утюгом, чтобы инфекция не попала. Пишу тебе в воскресенье ночью. Как обычно, были папа и Кугель. Папа ушел часов в 8 – он каждый раз просит передать тебе сердечный привет, а Кугель ушел минут 20 тому назад – мы с ним сражались в «тысячу», причем счастье было на моей стороне. Он переменил работу и уже ходит на новую службу – она солидней и интересней предыдущей.
Вчера была Надя – 8-го уезжает в Караганду, не удалось ей здесь устроиться. Мне ее очень жаль.
Заходила вновь Ревеккка (Раиса), справлялась о тебе – она проявила много сердечности. А бедная Фаня Борисовна упала и повредила себе позвонок – лежит и уж лежа просила кого-то позвонить Жене и узнать о твоем здоровье.
Люсенька, представляю себе, как тоскливо тебе лежать под стоны и скрежет рожениц, но пусть тебя утешает, что скоро уж будешь дома – только бы все было благополучно. Я по тебе очень стосковался – так одиноко по вечерам, когда все спят, сидеть одному в тишине, только счетчик поскрипывает – даже жалко, что живем не в коммунальной квартире (но только в такие минуты).
Очень хочется на тебя посмотреть – какая ты стала. Похудела, побледнела, верно?
Днем разговаривал по телефону с Рувимом – он лежит, чувствую, что скоро превозмогу свое «сержение» и навещу его – жалко мне его.
У нас во дворе было происшествие – налетел грузовик на вороты (те, что возле каверинского дома), и рухнул столб каменный, и свалились и решетки, и ворота – в общем, похоже на то, что бомба взорвалась. Никто, к счастью, не пострадал. Работы по телефонизации идут полным ходом, но, судя по объему работ – снова копают землю, укладываютя кабель и пр., все это еще на долгий срок. А тех ящиков, что при тебе еще увозили, – до сих пор не привезли. Словом, улита едет, когда-то будет.
Начал читать новый роман Панферова – нечто невообразимое[653]. Кажусь себе после чтения его и Ажаева чем-то вроде белой вороны среди черных либо черной среди белых.
Просто в тоску меня вгоняет это чтение – халтура.
Люсенька, пиши мне о всех твоих делах и обо всем, что нужно тебе. Крепко, крепко тебя целую, твой Вася.
6 дек. 48 г.
8 декабря 1948, [Москва]
Люсенька, родная моя, получил твое письмецо. Не нужно, хорошая моя, нервничать – если на чуток поднялась температура, то, значит, надо выждать еще день, два, три. Нервы нужно крепко держать – иначе это и на здоровье скажется. Ведь речь идет о нескольких лишних днях. Поэтому призываю тебя к спокойствию и терпению. Передачу сегодня тебе повезет Наташа, так как Женя немного загрипповала и ей следует несколько дней посидеть дома.
Поздравляю тебя – ты стала двоюродной бабушкой: Вероника родила сына[654], роды прошли довольно тяжело и были длительными, но все кончилось благополучно, и на свет появился молодой человек весом в 81/2 фунтов – здоровячок, большой любитель молока. Вот видишь, чем кончается пребывание в родильном доме у некоторых молодых особ.
Дома событий нет – все благополучно. Федя потряс меня потоком пятерок, которые свалились в его балльник, вернее, пятерок, не свалившихся к нему, а завоеванных им.
Сегодня простился с Надей – она уехала в Караганду. Трагическая это поездка, грустно мне было с ней прощаться. Сегодня получил письмо от Катюши – у нее тоже успехи в учебе – сдала все коллоквиумы на пятерки. Прислали верстку книги рассказов[655] – книга солидная, больше четырехсот страниц, – придется отложить все дела и сесть за чтение верстки, а мне не хочется – очень уж вошел во вкус работы над романом. Заходил Ковалевский – у него беда, задержали книгу его рассказов, вот-вот уж должна была выйти. Мне его жалко – ведь это вторая книга, вернее, первая, так как «Трехгорка» – книга, в общем, служебная[656]: а эта, рассказы, ему дорога. Он совсем растерялся.
Люсенька, родная моя, как бы нам повидаться с тобой, шутка сказать, уж больше трех недель, как мы не видимся, – разве нельзя тебе перевестись в другое отделение, не родильное, где возможно было бы повидаться? С большим нетерпением жду известий с твоего фронта. Объясняла ли ты Захару Яковлевичу, что температура у тебя почти всегда повышена, может быть, эти полградуса не связаны вовсе с послеоперационным периодом, а просто продолжение твоей обычной температуры? А почему у тебя нет аппетита? Наверное, ты нервничаешь. Не нужно, родная моя, ей-богу, не нужно. День моего рождения мы перенесем и отпразднуем, когда ты вернешься домой. Задумайся на минутку, какие долгие, какие мучительные разлуки бывают между людьми, и что значат по сравнению с такими разлуками 3–4 дня. А подумав, успокойся, все, все будет хорошо, моя Люсенька.
Получил письмо от Коли – он описывает свою сталинградскую жизнь[657], много спрашивает о тебе, о твоем здоровье, очень милое письмо.
Выпила ли ты вино, можно ли прислать тебе еще и какого? Какие фрукты ты хочешь? Что прислать из более солидной, «прозаической» еды?
Пиши, пожалуйста, поподробней о себе, каждое твое слово мне очень интересно, и важно, и дорого.
Целую тебя, родная, крепко,
твой Вася.
8 декабря 48 г.
10 декабря [1948, Москва]
Милая Люсенька, счастлив был узнать, что тебе разрешили ходить и что, видимо, со здоровьем твоим налаживается. Жду с нетерпением высочайшего решения Захара Яковлевича! За мной дело не станет – приеду за тобой в любое время дня и ночи. Лишь бы твои «первые шаги» не вызвали скачочка этой зловредной температуры.
Дома все благополучно. Вчера приезжал «нарочный» от Любовь Мих〈айловны〉 Эренбург[658] с письмом, пишет, что только вчера она узнала о твоей операции, и просит передать тебе привет сердечный.
Вчера навестил Рувима. Дело его плохо по-настоящему – был инфаркт, кровоизлияние, приписано лежать пластом.
А Платонов, представь, вдруг встал и начал ходить. Люсенька, пиши, как решается с твоей выпиской.
Целую тебя, родная, крепко, Вася.
10. XII