В середине июля 1941 года Ольга Губер с сыновьями уезжает в эвакуацию в Чистополь. Гроссман остается в Москве: в конце июля его призывают на службу военным корреспондентом в газете «Красная звезда», и в начале августа он отправляется на фронт.
Губер – Гроссману [12/13 июля 1941, поезд Москва – Казань]
Милый Васенька!
Едем долго, сейчас уже 5 часов вечера, а мы в 55 верстах от тебя. Очень жарко. Я, по своей милой привычке, конечно, сижу в вагоне на остановке, когда все гуляют. Очень тоскую и жалею, что уехала от тебя. Все замирает сердце от мысли, что ты так близко, что можно по телефону услышать твой голос, можно вернуться к тебе. Я вчера долго смотрела тебе вслед, но ты не оглянулся. Очень жалею, что не осталась с тобой. Все мысли мои все время возле тебя. Пиши, мой родной, почаще. Хотя ты все равно ленив писать мне и вряд ли пожалеешь меня и будешь писать через день. Как Джин?[428] Часто ли ты бываешь на даче?
Пиши,
Люся.
Гроссман – Губер
15 июля 1941, [Москва]
Дорогая Люсенька,
вот уже 3 дня, как ты уехала. Скучаю по тебе. Много работаю. Дома все благополучно. Жен〈ни〉 Ген〈риховна〉 чисто прибрала комнаты, кормила меня традиционным обедом – капуста с маслом и котлеты.
Как-то ты едешь, доехала? Очень беспокоюсь о тебе. Все товарищи здоровы.
С нетерпеньем жду твоего письма. Крепко тебя целую.
Твой Вася.
15 июля 41 г.
Гроссман – Губер
17 июля [1941, Москва]
Дорогая моя Люсенька, получил телеграмму твою. Счастлив, что доехала до Казани. Крепко целую.
Я много работаю, здоров.
У нас в квартире несчастье – скоропостижно умерла вчера вечером Прасковья Васильевна. В течение минуты – кровоизлияние в мозг.
На днях вышлю тебе телеграфом деньги. Все друзья здоровы, бодры, работают.
Много раз целую тебя, моя дорогая и родная.
Береги себя.
Твой Вася.
Поцелуй ребят.
17 июля
Губер – Гроссману [Июль 1941, Чистополь]
Милый мой! Очень рада случаю послать тебе весточку, которая, надеюсь, скоро доберется до тебя. Как ехали, надеюсь, расскажет тебе Берестинский[429]. В дороге сестры Синяковы[430] оказались такими ужасными существами, что я не могу вспоминать о них и видеть, не чувствуя гадливости к ним. Ужасно также вела себя дама с собачкой – Паустовская с ребенком 17 лет[431]. Сейчас у нас очень хороший коллектив. Живем мы в большой комнате 12 человек. Есть ворчливые старушки, но мы не обращаем на них внимания. Сегодня ходили на рынок, готовили обед. Устраиваться на работу я, помня твой совет, не тороплюсь. Будет что-нибудь хорошее – поступлю. Денег мне достать здесь не удалось, потому, если ты пришлешь, буду тебе очень благодарна. Очень прошу тебя писать чаще, да не грех и телеграмму посылать, хотя раз в неделю. У детей еще не была. Поедем их повидать на днях[432]. Говорят, что на зиму они переедут в Чистополь, потому что [в] Берсуте у них летнее помещение, протекает во время дождей крыша. Как живешь ты? В Москве или на даче? Что делаешь – так хочется все знать.
Пиши чаще.
Целую.
Люся.
Привет всем.
Гроссман – Губер 21 июля 1941, Москва
Дорогая моя, любимая!
Пользуюсь случаем передать тебе письмо.
Уже десять дней, как ты уехала. Пустой дом без тебя. Пустое сердце. Но, Люсенька, тысячу раз было правильно решение о твоем отъезде – вызвали меня сегодня, поеду в ближайшие дни корреспондентом «Красной звезды»[433]. Что бы ты делала здесь одна, без меня, как бы выехала?
Материально дела устроятся твои, я буду получать 1200 руб. в месяц и смогу сделать распоряжение, чтобы чистопольский военкомат выплачивал тебе ежемесячно деньги. Так что не беспокойся об этом.
Береги свое здоровье, не берись за тяжелую работу, помни о своем сердце.
Я рад, что еду, – очень тяжело сидеть одному, без определенного дела, мучительно тяжело. Теперь буду «при деле», на интересной корреспондентской работе. Словно тяжесть сняло, гораздо веселей стало на душе.
Буду писать тебе, но так как письма идут из рук вон плохо, то не беспокойся, если не получишь в срок письма.
Ну вот, родная, расскажу тебе свои новости за эти 10 дней. От мамы ничего не имею, но то, что слышал, совсем невесело – очень, очень у них там плохо.
Приезжал сегодня Петр Иванович[434] советоваться. Вероничку эвакуируют, она поедет с Марусей, он не поедет, т. к. совсем плох. Страшно жаждут они весточки от тебя – мечтают к тебе поехать. Напиши им непременно, телеграфируй. Семен Григорьевич вернулся из ополчения, сейчас в Москве живет. Ида сегодня уехала пароходом в Уфу, проедет мимо тебя, может быть, случайно увидишь ее – ох, баба она, но, конечно, нелегко ей на душе.
Умерла Прасковья Васильевна скоропостижно, комната ее опечатана, а часы до сих пор бьют, слышно за стеной.
Женни Генриховна все время жила на даче, сегодня переехала в город. Джина отдали Марье Михайловне, молочнице нашей. Она обещала отдать его, как только вернутся ребята с тобой в Москву.
Моя любимая, крепко целую тебя, обнимаю еще и еще целую. Будь спокойна, бодра, помни, что мы должны еще жить вместе в свободной и счастливой России.
Твой Вася.
Поцелуй ребят. Привет Письменному[435] и четырем Михайловнам[436].
Пиши мне на московский адрес пока. Твои 2 телеграммы получил, порадовался им. Получила ли моих 2 письма?
21 июля 1941 г.
Москва.
Люсенька, в случае если в московской квартире никого не будет, можешь написать на редакцию «Известий» Войтинской[437] для передачи мне либо на редакцию «Красной звезды».
Гроссман – Губер 30 июля [1941, Москва]
30 июля
Дорогая Люсенька, шлю тебе письма и телеграммы – получаешь ли? Передал тебе письмо с Марьей Михайловной Ковалевской[438] и 800 р. денег – доехала ли она уже до вас? Я работаю в газете «Красная звезда», пока в Москве, но, вероятно, скоро поеду собирать материал. Стал худым – серые брюки, которые по пути в Ялту не сходились на мне, сейчас просторны необычайно. Дома все благополучно. Женя и Вероничка собираются в Свердловск, к твоей маме[439]. Сегодня Веня и Вера уехали[440]. Семен Григорьевич здоров. Твои телеграммы получаю, открытку, два письма – очень рад им. Работаю довольно много, иногда папа ночует у меня. Пиши мне, дорогая. Береги себя. Был у Клары в Загорянке – съел пуд клубники.
Целую тебя крепко, твой Вася.
Гроссман – Губер 4 августа 1941, [Москва]
Люсенька, сегодня уезжаю в командировку. Еду, очевидно, на продолжительный срок. Отъезд внезапно происходит утром, а не вечером, как я ожидал, и потому несколько лишь минут имею, чтобы написать тебе. Пиши мне либо на старый наш домашний адрес, там живет Жен〈ни〉 Генриховна, либо, если захочешь узнать что-нибудь обо мне, – по адресу редакции «Красная звезда». Я перевел тебе на чистопольский райвоенкомат аттестат, по которому тебе будут выплачивать ежемесячно 700 руб. Аттестат выслан по адресу чистопольского пединститута, поэтому, если ты переменила адрес, обязательно зайди туда и договорись, чтобы он попал к тебе, – иначе его отошлют обратно в Москву.
Береги себя, моя родная.
Крепко тебя целую и крепко люблю.
Твой Вася.
4 августа 41 г.
Оказалась оказия в Союзе писателей – пользуюсь случаем послать тебе еще 400 руб.
Ну вот, будь умной и хорошей, целую тебя.
Пиши пока домой, адрес свой пришлю тебе. Писать буду – Чистополь, до востребования.
Мама отрезана, а верней, нет ее в живых. От Кати тоже ничего[441].
Гроссман – Губер 8 августа 1941, [Центральный фронт]
Дорогая моя Люсенька,
приехал 7 августа на место. Чувствую себя хорошо. Бытовых невзгод нету, кормят превосходно, сплю спокойно, лучше, чем в Москве. Все меня тревожит мысль о маминой судьбе и желание тебя видеть. Но тосковать по тебе «бесцельно» – большое расстояние нас отделяет, и, видимо, не скоро можно будет нам увидеться. Поэтому прошу тебя, настройся «серьезно»: береги свое здоровье, не трепи нервов, будь спокойна и выдержана. Не всю же жизнь людям жить в Крыму и купаться в море. Приходят и суровые времена, надо их встречать с достоинством и суметь быть сильней обстоятельств.
Я послал тебе 400 руб. через Литфонд и, кроме того, перевел тебе аттестат на чистопольский пединститут, начиная с 1 сентября. В общем, доволен, что эта часть у тебя будет устроена. У меня настроение ровное, крепкое, я собой доволен пока, неврастении мирных времен и в помине нет. Люди здесь хорошие – крепкие, спокойные. Ну вот, родная моя.
Крепко тебя целую.
Твой Вася.
Привет Письменным и Вере Михайловне[442].
Адрес мой таков:
865-я полевая почта, п/я № 3. (Указывай обратный свой адрес.)
Губер – Гроссману 9 августа 1941, [Чистополь]
9. VIII.41 г.
Милый Васенька! Наконец получила от тебя сегодня первую открыточку и четвертого – телеграмму о твоем выезде. Знаю теперь, что третьего ты был здоров. Очень грустно жить одной – без близких мне людей, ничего не зная о них. Мария Михайловна приехала и привезла письмо и деньги. Сегодня она с Юриком едет работать и жить в Казань. Ждала весточки с Магдалиной от тебя, но она, уезжая, не позвонила тебе[443].
Боюсь, что аттестат затеряется, т. к. ты его послал на пединститут. Нужна мне для учета в военкомате справка, что я твоя жена и что ты в армии. Живу я на улице им. Галактионова, 6, не забывай писать, какой Чистополь, а то есть еще один[444]. Комнатка у меня три с половиной метра, но хорошие хозяева и нет клопов. С ужасом думаю об осени, когда будет дождь и грязь по колено, и особенно о зиме, которая здесь очень сердита. Если ты вернешься скоро в Москву, то достань мне бумажку, чтобы я могла приехать к тебе. Я до сих пор не могу простить себе, что уехала из Москвы. Что слышно у твоей мамы? Она, наверно, уехала куда-нибудь. Знаешь ли где Катюша? Детей видела один раз – теперь, вероятно, до их переезда в Чистополь не увижу их[445]. Косачевская[446] очень строго их охраняет – не пуская к ним матерей. Глупо, тоскливо идет жизнь моя без тебя, детей, работы. Как писала тебе, устроилось на работу у нас около 30 человек. Хочу в Москву. Встречаюсь с Письменным, Шкапским, женой Ф〈едора〉 Левина, Сельвинской[447], народу нашего здесь много, но мало приятных людей. Сестры до сих пор вызывают во мне чувство гадливости. Они ожили после приезда Николая Николаевича к ним. Пользуются курортом вовсю – загорают на солнышке, ходят в луга за цветами. Я же не могу видеть цветов – когда вижу, реву. Где Женни Генриховна? Оставил ли ты ей денег? Где все товарищи? Я ведь ничего не знаю. Где Кугель? Сёма? Богословские? Буду посылать тебе сразу два письма – какое-нибудь дойдет до тебя. Не знаю твоего адреса – пишу домой и Войтинской.
Целую,
Люся.
Губер – Гроссману 10–12 августа 1941
10. VIII
Милый Васенька!
Пользуюсь случаем послать тебе весточку – едет Обрадович[448] в Москву. Вот счастливый, хоть без тебя Москва и пуста, но хочется домой. Тоска смертная без тебя, детей. Хочется работать – целые дни вяжу из шерсти – чулки, носки. Шерсти здесь много. Когда вернешься в Москву, вытребуй меня к себе. За все время имела от тебя открытку от 30 июля и телеграмму от 3 августа. Когда станут реки – сообщение самолетом. Боюсь зимы – холод здесь лютый. Здесь – где я живу, нет форточек и окно не открывается – представляешь, как летом душно, да и зимой будет душно, а сердце у меня что-то пошаливает.
Послала открытку Марусе, чтобы если ехать, то к маме, а сюда не стоит. Ждала весточки от тебя с Магдалиной – была с десяти утра до семи вечера в общежитии, не пила, не ела, а она ничего мне толком о тебе не смогла рассказать. Очень обидно было.
12. VIII.41 г.
Получила вчера, Васенька, денежный аттестат – отнесла его в военкомат – теперь 20 сентября получу 700 р., а на эти 40 дней денег у меня, надеюсь, хватит, да, может быть, и Ковалевская вернет занятые у меня деньги. Словом, я буду богатая. Спасибо. Сейчас у меня живет Миша – его прислали из Берсута лечить зубы. Вообще Литфонду очень хочется, чтобы матери взяли детей или же хотя бы брали на ночь, когда будут они в Чистополе, но первого я не хочу делать, да и не могу, второе же будет возможно, если будет больше комната, – сейчас же одной негде повернуться. Васенька, родной, посылай почаще телеграммы, хотя бы несколько слов получать от тебя так радостно. За все это время получила 2 телеграммы и 1 открытку. Очень хочется в Москву.
Ничего не знаю, что дома.
Что слышно с твоей мамой, было ли что от нее? В Чистополе много сейчас писательского народу. Идешь по улице, все знакомые, а друзей никого нет. Где Кугель?
Послала тебе позавчера письмо с товарищем, поехавшим в Москву. Обрадович едет сегодня или завтра. Не знаю, куда писать тебе – писала на «Известия», пишу на «Красную звезду». Пиши больше и чаще. Так хочется знать все о тебе, а я ничего не знаю.
Целую, Люся.
Губер – Гроссману 16 августа 1941, [Чистополь]
16. VIII.41
Милый Васенька!
Давно от тебя ничего нет. Беспокоит меня это очень. Вчера был у меня Шкапский, который получил письмо от М〈арии〉 М〈ихайловны〉, в письме М〈ария〉 М〈ихайловна〉 пишет, чтобы я писала тебе на ее адрес. Почему? Разве дома у нас никого нет. Я здорова. Неделю у меня жил Миша – лечил зубы. Сегодня едет в Берсут. Здесь Паустовская со дня на день ждет своего мужа. Вот счастливая. Целую, Люся.
Губер – Гроссману 17 августа 1941, [Чистополь]
17. VIII.41 г.
Милый Васенька!
Сегодня я счастлива – получила письмо от тебя. Провожала Мишу в Берсут и встретила знакомых: Эмму с Радиком[449], Берту[450]. Берта осталась здесь, Эмма поехала дальше. Очень благодарна тебе за деньги, хотя еще их не получила и не знаю, кто мне их передаст. Надеюсь, что твоя мама жива.
Очень тоскую по тебе. Хочу в Москву. Мне кажется, что я была бы там полезна. Дети здоровы, хоть многие там болеют. Скоро они переедут сюда. Целую крепко. Люся.
Губер – Гроссману 17 августа 1941, [Чистополь]
17. VIII.41 г.
Васенька, солнышко мое светлое! Я не могу жить без тебя, очень жалею, что уехала. Когда вернешься в Москву, постарайся меня вызвать обратно. Я надеюсь, что буду полезна в Москве. Детей мне жалко, а без тебя я не могу. Такая пустая жизнь.
В свое время я бросила ребят – ушла к тебе, но с тех пор ты стал мне роднее и дороже. Проклинаю себя, что уехала из Москвы. Ведь до твоего отъезда были бы с тобой еще почти целый месяц. Очень мало знаю о твоей жизни за это время. Слыхала, что тебя видели каждый день в клубе с Ковалевским, что ты похудел, – все, что о тебе знаю.
Это мне рассказывал Ефетов[451] и Магдалина. Рассказывала Эмма о ночи, проведенной вместе. Сегодня, провожая Мишу в Берсут, – здесь пристань в трех километрах от нас – случайно встретила Эмму, Берту. Очень жаль, что с ними не прислал некоторых необходимых здесь вещей на случай, если здесь придется зимовать. Нужны твои вещи, подушки, кастрюли, одеяла, хотя летние, скатерти. Теплые одеяла я сделаю здесь. У Миши нет шубы. Если Мише подшить под драповое пальто вату, то нужно подкладку – у меня здесь ее нет.
Очень много сейчас грибов здесь, грустно их есть одной. Поехать же собирать их нужно несколько дней – отрываться же от почты не хочу даже на день, – может быть, будет что-нибудь от тебя. Почему ты пишешь, что мамы твоей нет в живых, – я не верю этому. Пусть прогоним фашистов и тогда найдем ее. Скоро ли им конец? Как я их ненавижу. Васенька, дорогой, пиши чаще, так страшно жить без тебя.
Целую крепко, мой любимый.
Люся.
Гроссман – Губер 29 августа [1941, Брянский фронт]
Моя дорогая и любимая, жив, здоров, чувствую себя хорошо. Постоянно думаю о тебе и хочу тебя видеть.
Не волнуйся, если от меня нет писем, я в постоянных разъездах, и писать почти невозможно. Пиши мне на наш московский адрес, возможно, будет оказия и передадут. Береги себя. Не задаю тебе бесчисленных вопросов о тебе, так как переписка пока не налажена и вопросы повиснут в воздухе.
Береги себя, моя любимая.
Может быть, через месяц-два удастся нам повидаться. Будь умницей.
Крепко целую тебя,
твой Вася.
Федор Левин и Гольцев здоровы и чувствуют себя хорошо, передай их женам, что вижу их.
Привет Письменным и Вере Михайловне.
Поцелуй Мишу и Федю.
Еще раз целую тебя,
твой Вася.
29 августа
Губер – Гроссману [Сентябрь 1941, Чистополь]
Родной Васенька,
давно нет ничего от тебя. Волнует меня это очень. Последнее письмо было от 7 августа. Но, вероятно, это неизбежно, пока не прогоним фашистов. Неделю жили у меня дети. Их просили взять на время, хотя у меня комната 31/2 метра, я их взяла, чтобы подкормить. Сегодня они уже в общежитии. Паустовские [452]сегодня едут в Алма-Ату. От Женни Генриховны приходят письма и открытки. Я ей очень благодарна за это. От нее узнала, что Джина взял Петр Иванович, очень было мне грустно, что он у молочницы, она очень скупая. Петя же любит животных. Джину у него будет хорошо.
Дети просили тебя целовать. Сегодня Федя пошел в школу. Старшие же ребята будут работать в колхозе до 1 октября. Миша пока, наверно, не поедет, он болел (грипп и ангина).
Целую.
Пиши, Люся.
Гроссман – Губер 9 сентября 1941, [Брянский фронт]
Дорогая моя Люсенька, я жив, здоров, а ты, верно, беспокоишься оттого, что редко пишу. Я много езжу, и писать тебе почти нет возможности. Но думаю о тебе и хочу тебя видеть постоянно; очень даже хочу. Чувствую я себя хорошо, настроен тоже хорошо. Возможно, что через недельки 3 сумею поехать на несколько дней в Москву. Пиши мне на старый наш адрес.
Береги себя, не беспокойся обо мне. Послал тебе с женой Ковалевского 800 р., затем через Литфонд еще 400 и по телеграфу недели полторы тому назад послал 300 р. Получила ли их? Одновременно с деньгами послал тебе телеграмму-молнию и письмо. Получила ли?
Жалею, что нет у меня с собой твоей фотографии, глядел бы на твой портретик.
Как там у вас – уж началась осень, верно? Здесь дожди и по утрам холодно.
Все думаю о маминой судьбе, где-то она, жива ли. Беспокоит меня и судьба Катюши, увезли ли ее, куда, ничего не знаю.
Ну, будь здорова, мое солнышко.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
9 сент. 41 г.
Губер – Гроссману 9 сентября 1941, [Чистополь]
9. IX.41
Милый Васенька!
Вернулась на день из колхоза и нашла от тебя телеграмму. Была счастлива узнать, что ты здоров. Сегодня не работаю – идет дождь. Завтра будет хорошая погода – пойду работать. Очень рада, что оказалась хорошей работницей и перерабатываю норму. Детей вижу раз в неделю. Волновалась очень, не получая весточки от тебя. Надеюсь, что при первой возможности повидаемся. Очень соскучилась.
Целую, Люся.
Гроссман – Губер 14 сентября [1941, Брянский фронт]
14 сентября
Дорогая Люсенька, пользуюсь оказией, пишу несколько слов. Жив, здоров. Хожу по лесу, где огромное количество белых грибов, и с грустью вспоминаю, сколько было бы радости, если б это в прошлом году ходили мы с тобой по нашему лесу и нашли такое богатство. Сильно по тебе соскучился, но ничего не попишешь, время военное. Получаешь ли уже деньги? Пиши на старый московский наш адрес, я буду по мере возможности справляться. Мне как-то Жен〈ни〉 Генрих〈овна〉 прочла по телефону твоих несколько писем сразу, и я был сыт ими минут 15–20.
Крепко тебя целую,
твой Вася.
Поцелуй ребят. Кланяйся Письменному и прочим.
Гроссман – Губер 16 сентября 1941, [Брянский фронт]
16 сент. 41 г.
Дорогая Люсенька, пользуюсь новой оказией, чтобы написать тебе несколько слов. Вчера послал тебе письмо, четыре дня назад, всё с оказией снова, послал письмо, – получила ли их уже?
Я здоров, чувствую себя хорошо. Вижу много интересного, езжу много, постоянно меняю свое жительство – такова наша фронтовая жизнь.
Пишешь ли мне? Пока писал тебе, с балки нашей землянки капнула на открытку смола. Хожу по лесу, смотрю на грибы, скучаю по тебе. Получаешь ли деньги уже через райвоенкомат? Ты поглядывай в «Красную звезду». Раза 2–3 в месяц появляются там мои заметки – вот тебе будет добавочный привет от меня. Письма пиши на домашний адрес, а если понадобятся какие-нибудь справки, пиши в «Красную звезду». Целую тебя и очень люблю, твой Вася.
Губер – Гроссману [16 сентября 1941 [453], Чистополь]
Милый Васенька!
Второй день в Чистополе. Что-то малярия меня помучивает. Будет легче – поеду в колхоз. Работаю я с удовольствием, и работаю хорошо. Очень хочется найти комнату побольше и брать на ночь детей. Очень тяжело им. Так Федя плачет, когда нужно идти туда. Мечтаю увидеть тебя. Очень соскучилась. Будь здоров. Береги себя, крепко целую. Люся.
Губер – Гроссману [Сентябрь 1941, Чистополь]
Родной мой Васенька!
Получила твое письмо от 9.IX – была счастлива. Очень грустно, что не могу быть в Москве, когда будешь ты там, а хочется. Так стосковалась я по тебе. Теперь моя толщина не будет раздражать тебя – я стройная. Идет дождь, холодно, нужно работать в колхозе, да дождь не дает. Деньги все от тебя получила – спасибо, но не скажу, что их мне хватает. Сейчас нужно покупать дрова, и вообще масса трат к зиме. Если ты пришлешь немного, буду тебе очень благодарна. Прости, но я живу очень, очень экономно. Васенька, неужели у тебя не будет возможности приехать сюда, хотя на несколько дней? Ведь я в Москву приехать не могу, нужно разрешение Москвы. Женни Генриховна пишет, что не имеет денег, тогда я ей пришлю, если у тебя нет, хотя денег здесь надо много, чтобы не мерзнуть зимой. Приезжай, мой родной, хороший, хотя на один день. Так хочется повидать тебя, да и ты посмотришь на меня и как мы живем. Очень жаль, что не взяла с собой черного пальто, сейчас холодно в летнем пальто, меховое же надевать рано, да и дождь постоянно.
Вяжу тебе варежки и носки.
Дети здоровы.
Узнал ли что о маме своей?
Целую крепко.
Будь здоров, мой любимый,
Люся.
Родной мой.
Губер – Гроссману [Осень 1941, Чистополь]
Васенька, родной мой!
Завтра в семь утра должна быть на сборном пункте, чтобы ехать в колхоз. Времени у меня немного, но хочу зайти к Горелику передать ему это письмо. Нашла больш〈ую〉 комнату – перееду по возвращении из колхоза, – значит, квартирные мои дела почти устроились. Федя ночевать будет у меня тогда. В комнате станут 2 кровати
Вчера получила от тебя открыточку. Очень рада была – письма же не получала вовсе. Было письмо от 9 сентября. Прошу Горелика помочь мне получить из Москвы вещи, необходимые мне здесь. Надеюсь, что и ты сможешь приехать сюда. Очень тоскую без тебя.
Целую,
Люся.
Губер – Гроссману 24, 25 сентября 1941, [Чистополь]
24/IX
Васенька, солнышко мое светлое! Вчера писала тебе, сегодня едет Циля Сельвинская[454] – пишу опять. Вчера была у Письменных, Александр Григорьевич хочет ехать в Москву, может быть, увидитесь скоро. Позавидовала им. Живут они по-человечески – семьей, в одном доме с ними живет очень милый человек – Шкапский. Каждый день они обедают – будут и у меня дрова – будет жить легче. Очень прошу тебя, если есть, то пришли денег на дрова.
Сегодня собиралась с Мишей пойти на мельницу за хлебом, заработанным мной, да опять дождь, грязь, а надо брать лошадь – заработано больше четырех пудов муки. Дождь больше работать не дает. Все время здесь дует ледяной ветер с Камы, я живу почти на берегу. Может быть, удастся найти комнату ближе к центру. Хотимский[455] всех подвел – не позволил искать самим квартиры. Все, кто приехали позднее, лучше устроились. Живу надеждой, что ты приедешь, хотя на несколько дней.
25/IX. Вчера целый день бегала искала побольше комнату. Найти можно, да привыкла к хозяевам, не хочется уходить, но с детьми они не хотят, а я хочу хотя Федю брать домой, больно жалко его. Чтобы жить здесь втроем, нужно денег рублей на 300 больше. Жаль, что я не взяла одной сберкнижки – было бы еще 200 руб. – если будешь присылать деньги – лучше передай, очень трудно получать на почте.
Будь здоров. Целую, Люся.
Губер – Гроссману [Осень 1941, Чистополь]
Васенька, родной мой!
Вот уже третий день не в колхозе. Прихворнула немного. Так хочется приехать в Москву. Приедешь в Москву ты и меня вызовешь. Очень плохо, что не взяла много необходимых вещей, и теперь без них очень трудно. Столько было оказий, все получали по нескольку раз посылки. Нашла комнату побольше, смогу брать детей на ночь – буду их подкармливать, да и сейчас обстирываю их и, когда не в колхозе, кормлю их и помогаю Феде учить уроки. Так мечтаю увидеть тебя через месяц-два, как писал ты. Так стосковалась по тебе. Привет тебе от Письменного, он сейчас заходил ко мне. Хочет ехать в Москву. Ему лучше. Только плохо еще видит.
С Верой Михайловной я не встречаюсь, потому привета еще не передала.
Живут сестры хорошо – Асеев с ними. У них чудная для Чистополя квартира.
Целую крепко,
Люся.
Гроссман – Губер 10 октября 1941, [Москва]
Дорогая моя и хорошая, не можешь представить моего горя, приехал на считаные часы в Москву, и главную радость, которую ждал, – твои письма, а оказалось, что их все до одного отослали по адресу, откуда выехал. Подумай, родная, тринадцать твоих писем, и ничего, ни одного слова не прочел. Полон беспокойства за тебя, за твое сердечко – береги себя, очень прошу тебя, ведь ты у меня одна. Слышишь, солнышко мое ясное?
Постараюсь завтра устроить твои денежные дела, не знаю, успею ли, так как к 12 дня должен снова уезжать. Весной, наверное, будет нам снова хорошо, верю в это. Хочу, чтобы ты прожила зиму получше.
В Москве у меня все огорчения – папы не застал, он уехал на дачу, обзвонил всех знакомых, и ни один не откликнулся – все в гости ушли, должно быть. Ну и о главном моем огорчении писал тебе в первых строках моего письма. Теперь уж пиши только на домашний наш адрес. Крепко тебя целую,
твой Вася.
Поцелуй ребят, с тобой ли они? Получила ли мои последние открытки, телеграмму?
10 октября 41 г.
Разыскался Гехт и Ковалевский – пришли ко мне, посидели с ними. Гехт остался ночевать. Ночует здесь тетя Лиза – ох, ничего с ней не поделаешь, но она за один вечер мне надоела…
Ну да бог с ней. Если б ты только знала, как я хочу тебя видеть, соскучился смертно. В московской квартире все по-прежнему. Звонил Марусе, но она, оказывается, живет на даче. Может быть, зимой удастся с тобой повидаться. Живи в Чистополе, будь умницей, не забывай меня и моей любви к тебе, мое солнышко. И береги, береги себя, не простуживайся, не работай через силу.
Сейчас побегу по твоим делам – деньги добывать. Если удастся устроить это до отъезда, уеду с легким сердцем.
Ну, еще раз целую тебя, моя родная и милая моя.
Милый мой кошек – услужила мне Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉 – отослала пару теплого белья моего, и оно-то мне пригодилось, ох!
Люсенька, посылаю тебе деньги. Экономь их, моя родная, – боюсь, что скоро не смогу их организовать. Посылаю 1900 р. Деньги перевожу через Управление авторских прав.
Гроссман – Губер 10 октября [1941, Москва]
10 октября
Дорогая моя, писал тебе дней 10 тому назад – не знаю, получила ли мое письмо. Послал также телеграмму. Просил тебя прислать фотографии, очень соскучился по тебе, очень повидать тебя хочется.
Я здоров, чувствую себя хорошо, но, в общем, устал несколько – нахожусь в постоянных разъездах. Пиши мне на Москву, хотя, к сожалению, твоих писем последних не получал, мне их не переслали. Очень беспокоюсь о тебе, очень хочу знать, как живешь.
Целую тебя много раз, моя родная, и надеюсь увидеть тебя. Твой Вася.
Привет Мише и Феде – поцелуй их.
Гроссман – Губер 14 октября 1941, [Москва]
14 октября 1941 г.
Дорогая, любимая, хорошая, приехал на несколько дней в Москву. Послал тебе 1900 р. через Управление авторских прав. Послал письмо. Тоскую по тебе бесконечно. Будь энергична, дерись за жизнь, помни о своем сердце. Помни, что я тебя люблю больше жизни. Держи всегда связь с Литфондом, Союзом.
Меня, в случае чего, ищи через редакцию «Красной звезды», пока же пиши по старому адресу.
Сейчас у меня Маруся, здорова, выглядит хорошо.
Дорогая моя, я верю, что мы с тобой встретимся и будем вместе идти по дороге – легкая или тяжелая она будет, и не разлучимся никогда.
Целую тебя много раз, твой Вася.
Повторяю, родная: будь энергична в жизни, береги себя, будь спокойна и надейся на лучшее.
14 октября 1941 г.
Гроссман – Губер 14 октября 1941, [Москва]
14 октября 1941 г.
Дорогая моя, хорошая, послал тебе два письма, уезжают писатели. И хочется еще поболтать с тобой, рассказать тебе, как люблю тебя, но так как рассказать такую вещь нельзя, то и не знаю, как это сделать. Я в Москве уже 3 дня, вероятно, дня через 2 поеду снова на фронт. Там все проще, суровей, легче дышать. И люди там простые, скромные, не знающие цену своей простой душе. Это один повар, когда я его спросил, как он пошел на верную смерть, сказал мне: «У меня душа простая, как балалайка, ей пять копеек цена, не страшно с ней расстаться, вот людям ученым дело другое». Он и не знал, как дорого стоит его душа. Что сказать тебе? Видел я во время войны столько, сколько за всю свою жизнь, конечно, не насмотрел и не пережил. Стал словно другим человеком. И в этой войне я понял, как люблю тебя. Помнишь, ты мне иногда говорила: «Вася, ты не любишь меня». Ну вот, здесь-то я понял, проверяя себя там, где не живут иллюзии и ложные чувства, что моя любовь к тебе самое большое в жизни, да, что – самое большое в жизни – понял, что ты для меня дороже самой жизни. Вот ты это запомни, любовь моя, и знай эту мою любовь, не забывай ее никогда. Видел я много людских страданий, эта война безмерно жестока, фашисты воюют не только против мужчин, но и женщины, дети, старики – все выносят страшные, безжалостные удары. Видел я сожженные города, села, видел столько, что порой удивляюсь, куда это все входит, как вместилось в меня. Я верю, что мы с тобой увидимся, тогда все расскажу тебе, что видел и что пережил.
Ну вот, моя родная, помни, что всегда и всюду, в поле, в лесу, в дороге, в самые жаркие минуты и в тихие дни я думаю неустанно о тебе и твердо верю, что мы с тобой будем вместе до конца нашей жизни, легкой ли, тяжелой ли будет она.
Целую тебя крепко, моя дорогая и любимая, твой Вася.
Поцелуй ребят.
Пиши мне в Москву, а если будет трудно, пиши в редакцию «Красной звезды».
Губер – Гроссману 30 октября [1941, Чистополь]
30. X
Васенька! Солнышко мое! Получила письма от тебя через Гехта, Анисимову[456], но на душе не стало светлее. Очень хочется видеть тебя, хотя один день. Очень беспокоюсь о тебе. Вчера узнала, что приехал Мугуев[457]. Ловила целый день. Вечером увидела. Рассказывал он о тебе, сказал, что ты с «Красной звездой» в Куйбышеве. Как завидую я Мугуевой – муж ее уже второй раз здесь. Обещает Мугуев передать тебе письмо. Так много хочется тебе сказать, а начинаешь писать, и на бумаге ничего не выходит.
Здесь сейчас много писательского народу. Много отсюда едет в другие места. Из твоих товарищей здесь Гехт и Мунблит. Денег, конечно, я через Управление авторских прав не получила. Почему, не знаю. Были у них списки от 11 октября, меня там не было. А сейчас Хесин[458] уехал в Ташкент. Я же гибну без денег. Отказываю себе в самом необходимом, и ничего не выходит. Комната, дрова, столовая съедают все. Должна жене Мунблита 60 руб. и 50 р. Письменной[459] и не могу отдать. Федя живет со мной – ходит только обедать в Литфонд. Миша все живет в общежитии. Миша сейчас болен, лежит в изоляторе – вчера была очень высокая температура – сегодня нормальная. Он очень тяжело работал – три дня таскал с пристани в холод, дождь посылки, хотел заработать и, как видно, простудился. Вообще он стал совсем большим, хорошим мальчиком. Слышу о нем отовсюду только хорошее. Много он помогает мне. Например, я работала в колхозе за 30 килом. 18 дней, он за это время получил ордер мне на комнату, перенес все вещи, расставил, привел комнату в порядок. Носит муку с мельницы. Взять не могу ее – мала комната, хотя стоит 70 руб. в месяц.
Губер – Гроссману 31 октября [1941, Чистополь]
31. X
Васенька, родной мой! Если бы ты знал, как хотела я прочесть хотя один номер «Красной звезды» с твоими корреспонденциями, но здесь найти не могла. Может быть, ты сможешь как-нибудь из редакции прислать мне. Сегодня рано утром приходил Ковалевский, он приехал за посылками и сегодня уезжает в Казань. Его я попросила узнать там у Хесина, что с деньгами, и дала ему доверенность получить деньги. Между прочим, денег, что заняла еще летом его жена, не отдал мне. Федя болен, лежит у меня – сегодня у него 38°. Миша болен – лежит в интернате. У Феди, наверное, грипп. Здесь очень плохая местность – малярия, и постоянно болеют воспалением легких. Что-то и я сдала после последней работы в колхозе. Очень тяжело там было – приходилось таскать тяжести не под силу.
Худею так, что самой стает страшно. Может быть, это и не от внутреннего недуга, а погано на душе. Васенька, любимый мой, неужели ничего нельзя сделать, чтобы повидаться до конца навигации. Мне хочется верить, что скоро увижу тебя. 12 октября было шестилетие наше (я в этот день была в колхозе, писала тебе большое письмо – хотела его послать сегодня, да не нашла, куда засунула). 18-го было мое рождение. Выпила с хозяином квартиры пол-литра – видеть никого не хотела, было тяжело на душе. Новой квартирой своей я недовольна – трое маленьких детей 9 мес., 3 года и 4 г., которые все время голосят.
Ты пишешь держать связь с Литфондом, а это такие сволочи. Жены, у которых здесь мужья, а теперь таких много, пользуются здешними благами, – например, керосин они получают по списку для творческой работы мужей; например, Асеев, у которого есть электричество, чего нет у остальных, получает керосин для творчества, а жена Твардовского[460] просила хотя пол-литра ночью подогревать ребенку молоко – ей отказали, т. к. нет у нее здесь мужа, и все так. Противно – просто нет сил.
Васенька, хороший мой! Приезжай!
Целую крепко,
Люся.
Федя просит целовать тебя.
Новый мой адрес: Октябрьская, д. 16.
Губер – Гроссману [Октябрь – ноябрь 1941, Чистополь]
Дорогой Васенька!
Едет Тамара Владимировна[461] в Москву, и я хочу передать с ней несколько слов тебе. Может быть, ты ее увидишь, и она расскажет, как живем мы здесь. Сейчас я не приложу ума, как достать дров, керосину. Холодно, дождь, хозяева расчитывают на жильцов в отношении дров, а где их достать? Вероятно, придется ехать заготавливать. Нужно платить за ребят в Литфонд, а денег, дай бог, хватило бы на жизнь мне. Словом, невесело. А идет холод, зима. Миша в драповом пальто, хорошо, что хоть ноги его обуты – я ему купила на толкучке сапоги, да, когда приехали, купила я шерсти – вяжу носки, варежки. Беспокоит Женни Генриховна, что сидит она без денег. Мне не хотелось писать тебе всего этого, да тяжело очень. Пугает зима, оторванность от Москвы с окончанием навигации. Дует такой ледяной ветер все время, пальто драповое я не взяла, меховое одеть – идет дождь, а в летнем продувает насквозь.
Будь, Васенька, здоров, прости.
Я что-то распустилась сегодня, походила с 5 утра по берегу в поисках дров, замерзла – вот и холодно – даже воды согреть нечем. Но все это ерунда, распускаться не надо. Все будет хорошо, только бы прожить.
Гроссман – Губер 17 ноября 1941, [Куйбышев]
17 ноября 1941 г.
Моя дорогая, моя любимая, мое счастье, вот я и приехал в Куйбышев, полный любви к тебе, с единственной мыслью о тебе и только о тебе. Кляну всех гостей, которые не дали мне возможности быть с тобой все время вместе, смотреть на тебя, любоваться тобой[462]. Счастье мое, любовь моя, помни – случится с тобой что-нибудь, и я не жилец на этом свете. Умоляю тебя, моя родная, ради меня:
1) Все усилия приложи, чтобы пройти комиссию, которая не может не признать тебя больной.
2) Ешь хорошо, не жалей масла для себя, ешь мед, обедай каждый день, слышишь, родная, сделай это для меня.
3) Пусть хороший врач осмотрит тебя; если нужно, съезди к профессору в Казань, остановишься у Ковалевского – храни самую большую драгоценность мою – свое здоровье. Без тебя жить не могу и не буду. Поклянись мне, что выполнишь это все. Слышишь? Храни, храни себя. Ты мое счастье и смысл моей жизни.
Я очень тоскую по тебе, я бесконечно тоскую по тебе. Меня страшно мучит, что ты стала такой худенькой, и если хочешь доставить мне величайшую радость, то напиши мне, что хоть немного поправилась. Сделай это, слышишь, поправься, сделай, и я буду счастлив. Обязательно помни, что пишу тебе не слова, а единственное, что составляет содержание и смысл моей жизни. Без этого жить мне нет смысла. Жду от тебя известий, добрых известий – о твоем спокойствии, мужестве, твердой вере в то, что мы будем вместе. Я верю в это и сделаю все, чтобы это осуществилось. Люсенька, умоляю тебя – хранить себя. Теперь расскажу тебе о новостях своих.
Уйти из «Красной звезды» сейчас нельзя, никого не отпустили. Вероятно, через несколько дней поеду по своим корреспондентским делам, возможно, что поеду на Юг. Но куда бы я ни поехал, буду сдерживать слово, данное тебе. Люсенька, сдержи и ты слово, которое я брал с тебя и снова беру с тебя сейчас. Надеюсь, что через месяц или полтора сумею снова к тебе приехать.
Положение теперь на фронте лучше, и настроение у товарищей гораздо лучше и бодрей. Не знаю – удастся ли и есть ли смысл переехать в Куйбышев тебе, если уеду в командировку. Пока отложим это, а затем решим окончательно, как быть. Я глубоко уверен, что снова постучу по Октябрьской, 16, и ты выйдешь открыть мне дверь, и мы снова будем вместе.
Представь, вчера проехал с писательским эшелоном папа в Ташкент. Ехал из Москвы 22 дня. Настроен, бедный, очень плохо. Если хочешь, напиши ему в Ташкент – до востребования, пригласи его в Чистополь.
Передай женам: Твардовский в Москве, Долматовский нашелся, есть о нем известия, Тарсис в Куйбышеве[463].
Солнышко мое, целую твои губы, глаза, храни себя для меня и ребят. Живу только для тебя.
Твой Вася.
Трать деньги на еду! Не жалей! Не худей!
Пиши мне, пожалуйста, так: Куйбышев областной, главный почтамт, до востребования, Иосифу Соломон〈овичу〉 Гроссману.
Только что договорился с Ириной Эренбург – она обещает получать твои письма и пересылать мне, если не буду в Куйбышеве. Ее адрес: Куйбышев областной, ул. Фрунзе, 146, кв. 32, Ирине Ильиничне Эренбург для передачи Вас〈илию〉 Сем〈еновичу〉 Гроссману.
Целую тебя, радость моя, тысячу раз. Будь здорова!
Пиши! Передавай также через Шкапского новости свои.
Гроссман – Губер 21 ноября [1941, Куйбышев]
21 ноября
Моя дорогая[464], получила ли мое письмо, посланное с Поповским?[465] Я все еще в Куйбышеве. Скоро, вероятно, поеду в Воронеж, побываю и в Москве. Здесь мой милый Петлюра – купил мне сыра и свиной грудинки[466]. Когда приеду снова в Куйбышев, договорюсь о поездке на машине к тебе.
Не оставляет меня мысль о том, чтобы тебя привезти и быть нам вместе. Будет, будет так. Будь бодра и сильна. Представь, видел папу – он стоял с вагоном на запасных путях. Тепло говорил о тебе – помирился. Очень хочет в Чистополь, обещает за тобой смотреть. Его адрес – Ташкент, до востребования. Напиши ему. Если он устроится в Ташкенте, он всегда поможет тебе, чем сможет. Пиши мне, мое ясное солнышко. Ешь, спи, толстей!!! Целую много раз, твой Вася.
Гроссман – Губер 22 ноября 1941, [Куйбышев]
22 ноября 41 г.
Дорогая моя, хорошая, любимая Люсенька. Послал тебе письмо и 2 открытки. Получила ли ты их? Письмо послал с Поповским – надеюсь, он передал тебе его. Там подробно описываю тебе свое беспокойство о тебе, мое ясное солнышко. С огромным нетерпением жду от тебя писем, жду не дождусь. Я все собираюсь уехать по своим корреспондентским делам, но отъезд мой откладывается со дня на день. Вот, возможно, завтра состоится отъезд, вернее, отлет. Одет я тепло очень – валенки, ватник, ватные штаны, вот только не хватает варежек, которые ты мне, наверное, связала уже. Все время мечтаю о том, чтобы жить нам вместе, тебе приехать ко мне, но пока нельзя это сделать, уезжаю в командировку. Когда вернусь – это, верно, будет через полтора-два месяца, добьюсь снова поездки к тебе, и тогда уж окончательно договоримся. Единственная мечта моей жизни, чтобы ты была вместе со мной.
Солнышко мое, бережешь ли себя, выполняешь ли заповеди, которые я тебе оставил? Помни, помни, что твое здоровье и твоя жизнь – это мое здоровье и моя жизнь.
Удалось мне повидать папу на вокзале, оказывается, эшелон двое суток простоял. Папа подряхлел, похудел, но держится крепко. Меня очень порадовало, что он тепло говорил о тебе и мечтал о том, чтобы переехать в Чистополь. Обещал смотреть за тобой. Напиши ему – Ташкент, до востребования. Имей, между прочим, в виду, что, если ему удастся устроиться в Ташкенте, он в случае нужды примет тебя там как родную.
В Куйбышеве наши автомашины, приехал и мой милый Петлюра. Сразу же проявил обо мне заботу – купил мне сыру и свиной грудинки. Милый он парень. Люсенечка, мое милое и родное солнышко, люблю тебя бесконечно. Храни свое драгоценное здоровье, сиди пока спокойно в Чистополе, не волнуйся обо мне. Помни, что ты одна смысл и цель моей жизни. Все мне кажется, что не выразил я тебе того, что нужно, что не добыл тебе дров, керосина, не добытчик я у тебя.
Буду писать тебе все время и думать о тебе все время, дни и ночи. Целую тебя, мое ясное солнышко, крепко, твои губы, глаза, пальцы. Твой Вася. Поцелуй Мишу и Федю.
Гроссман – Губер 22 [ноября 1941, Куйбышев]
22-го
Милая Люсенька, пишу тебе третье письмо. Получила ли предыдущие. Я все еще в Куйбышеве. Все прошу тебя об одном – живи спокойно, береги себя.
Как там Хесин – переводит тебе деньги? Поцелуй Мишу и Федю. У вас, верно, такой же сильный мороз, как и здесь.
Настроение у меня ровное, лишь одно – тоскую по тебе дни и ночи.
Береги себя, мое солнышко ясное. Целую тебя крепко много раз. Твой Вася.
Гроссман – Губер 23 ноября [1941, Куйбышев]
23 ноября
Милая Люсенька, написал тебе письмо большое, а сейчас хочется написать тебе еще несколько слов. Снова отложился мой отъезд – позвонил по телефону начальству, говорят, что можно не ехать пока. Мы здесь с Женей Габриловичем задумали написать совместно повесть, роман на современном военном материале[467]. Составили подробный план, послали его в Москву – если редактор утвердит, приступим к работе. Может получиться очень интересная вещь. И работа эта увлекательна и содержательна и материально может дать порядочно – ведь потом книжку можно будет издать. Ну, в общем, мечты пока.
Да, Люсенька, между прочим, Мугуева[468] за отъезд самовольный с фронта предали суду. Очевидно, жену его лишат аттестата, надо ей заранее на работу устроиться. Жалко мне очень ее ребеночка, останется в такой трудный момент без отцовской поддержки. И Мугуев-то не предполагал даже, вечером написал жене письмо, а ночью узнал.
Ну вот, солнышко мое, надеюсь, получишь это письмецо, привет от любящего тебя больше жизни Васи.
Целую тебя крепко и много раз,
В.
Поцелуй Мишу и Федю.
Гроссман – Губер 29 ноября 1941, [Куйбышев]
29 ноябр. 41 г.
Милая Люсенька, пишу тебе все еще из Куйбышева. И на этот раз даже не накануне отъезда, как делал в предыдущих письмах (отъезда, откладывавшегося со дня на день из-за отсутствия самолета).
Позвонил вчера из Москвы наш редактор и отменил свое предыдущее распоряжение в отношении моей поездки. Мне теперь поручена новая работа – очень интересная, будем совместно с Габриловичем писать по фронтовым материалам большую вещь для нашей газеты: «с продолжением» будет печататься. Поездки мне будут предстоять небольшие, и все в районе Куйбышева. Работа эта займет месяца полтора. Поэтому, родненькая моя, не мучься беспокойствами о моей судьбе, буду здесь недалеко от тебя.
Все время думаю и мечтаю о том, чтобы видеть Люсеньку свою, беспокоюсь о твоем здоровье. Только о тебе, мое ясное солнышко, и думаю.
Начинаю хлопотать о комнате, поскольку отъезд откладывается на довольно далекий срок. Если б не ужасные трудности дороги, могла бы ты приехать ко мне, как только найду угол, да страх меня охватывает, когда вспоминаю наш путь на Нурлат[469] – ведь длился он почти 8 дней, отморозил я себе пальцы на ногах, а в поезде такая давка и так трудно влезть в вагон, взять билет – что ехать тебе одной абсолютно невозможно. А особенно страшно, что, когда доберешься ты со страшными тяжестями сюда, поживем мы вместе, и меня отправят в далекую поездку, и тебе снова придется проделать весь этот ужасный путь лошадьми и кружной железной дорогой с пересадками. Думаю, что разумней подождать нам, возможно, что мне удастся через полтора месяца[470] выбраться к тебе на несколько дней.
Ох, Люсенька, трудно нам жить врозь, ведь мы с тобой не разлучались все время. Но ничего, родная моя, будем мы еще вместе, только береги свое драгоценное здоровье и не волнуйся без нужды.
Еще утяжеляет нашу разлуку отсутствие переписки. Ведь за все это время ни одной весточки от тебя не получил! И представь, Габрилович, жена которого в Ташкенте, каждые два дня разговаривает с ней по телефону, их разделяют тысячи километров, а нас сотни, но отрезаны мы друг от друга, а не они. Чудно!
Люсенька, если есть возможность – понемногу продавай лишние вещи, легче будет двигаться, да и деньги пригодятся.
Моя родненькая и хорошая, как же ты живешь. По многу раз в день я представляю себе во всех подробностях улицу, дом, комнату, столик, все мелочи твоей чистопольской жизни, думаю о тебе все время и днем и ночью.
Целую тебя крепко много раз, твой Вася.
Поцелуй ребят. Привет товарищам. Имеешь ли вести от Жен〈ни〉 Генриховны.
Папа доехал до Ташкента, но как там устраивается, неизвестно. Пиши, пиши мне возможно чаще, иначе совсем не будет вестей от тебя.
Гроссман – Губер 1 декабря 1941, [Куйбышев]
Люсенька, только что прилетел один знакомый летчик и просил передать женам, что видел несколько дней тому назад веселыми, хорошо выглядевшими наших писателей – Соловьева, Лагина, Ряховского, Бондарина, Ивича, Улина, Поневежского[471]. Все они прислали груду писем, и этот товарищ опустил их в Куйбышеве в почтовый ящик.
Он через несколько дней полетит обратно, я велел ему передать мужьям, что жены здоровы, сыты, работают. Передай это дамам, они будут, верно, рады добрым вестям.
Илья Львович[472] был там и уехал здоровым в другом направлении – в общем, тоже благополучен.
Целую тебя, Вася.
1 декабря 41 г.
Губер – Гроссману 1 декабря [1941, Чистополь]
1. XII
Васенька, родной мой! Вчера наконец получила от тебя письмо. Читала его много раз – но так мало ты пишешь о себе. Оно полно забот обо мне, а о тебе ничего нет. Я буду теперь жить надеждой, что через месяц увижу тебя – ведь две недели уже прошло после отсылки тобой письма. У доктора по внутренним я уже была, на этой неделе пойду к гинекологу и глазнику. Доктор, у которого была, сказал, что сердце у меня уже не так плохо. Что худею я, Васенька, не волнуйся – я не могу жить без тебя, я тоскую – будем вместе, буду я весела и поправлюсь. Сейчас стоят мягкие зимние дни. Я перевезла дрова с берега. Словом, я достала на всю зиму. Хотя дорого, но я обеспечена. Стоили дрова 500 р. Мука тоже у меня есть. Вчера Миша привез с мельницы. Я тепло одета, есть у меня продукты. Только нет тебя, и мысли о страданиях на войне не дают мне жить спокойно. Сегодня сказала жене Твардовского о муже, она бросилась мне на шею от радости.
Гроссман – Губер 2 декабря 1941, [Куйбышев]
Хорошая, любимая моя, послал тебе письмо большое сегодня с оказией – человек едет в Казань, обещал там бросить в ящик. Надеюсь, дойдет до тебя. В письме этом подробно описывал тебе изменения, произошедшие в моей судьбе: отъезд мой из Куйбышева откладывается месяца на 2 в связи с поручением редактора писать повесть для нашей газеты. Работать буду совместно с Габриловичем. Начинаю искать комнату. День и ночь ношусь с мечтой вызвать тебя сюда. Знаю, что это неразумно, но, ей-богу, до того стосковался по тебе, что не до разума. Но для твоей поездки нужно 2 вещи – получить комнату и добиться вызова для тебя. Второе сделать не так сложно, а вот комнату получить – это проблема нелегкая. Мое ясное солнышко, пишу тебе письмо за письмом – получаешь ли хоть что-нибудь? От тебя ни слова за все время. Как ты? Что ты? Здоровье твое, настроение, что делаешь? Ужасно это, быть так недалеко и ничего не знать о тебе. Ох, неужели ни один чистополец не соберется в Куйбышев и не привезет мне хоть самую малую весточку о тебе, моя милая и хорошая. Здорова ли ты? С кем встречаешься? Не тоскуй, моя родная, поддерживай в себе бодрость духовную, это очень важно. Слышишь, Люсек?
Что рассказать тебе. Я работаю, материальные дела мои к концу месяца выправятся – смогу послать тебе денег тогда, чтобы поддержать твой тощий бюджет, моя бедненькая. Получил ли для тебя что-нибудь Хесин?
Мне тут выдали роскошный белый полушубок, вернее, шубу – теплую, как 2 печки, и пару хороших валенок. Теперь все наше семейство в валенках. Одет я так тепло, что в любой мороз к тебе дойду пешком. Ох, если б только позволили мне, я бы сию минуту вышел бы и пешком пошел бы к тебе, моя радость. И кажется бы, не присел ни разу, лишь бы дойти скорей. Но, увы, никто мне не позволит это сделать.
О Мугуеве писал тебе, пока ничего нового о нем нет. Как только что-нибудь узнаю, напишу.
Солнышко мое, как же ты живешь там? Здорова ли ты? Как сердечко твое?
Помни, что люблю тебя больше жизни, и пусть эта любовь поддерживает твою бодрость.
Вчера был радостный день – узнали о победе под Ростовом. Это известие придало всем бодрость и уверенность.
Что поделывает Семен Григорьевич, Письменный, Мунблит – собираются ли на заработки сюда? Привет им от меня.
Как живут, учатся Миша и Федя? Здоровы ли? Поступил ли Миша на шоферские курсы? Имеешь ли письма от кого-нибудь из сестер, от мамы своей, Ж〈енни〉 Ген〈риховны〉? Тысячу вопросов хочется задать тебе, да что толку, когда письма не доходят. Вот уж заехали в Чистополь этот, выбрал для вас Союз место. Хоть и спокойное и богатое, да трудно добраться.
Вчера был у Марьи Михайловны, она очень мила и гостеприимна. Мне приятно с ней разговаривать, она тоже все время вздыхает о Чистополе.
Ночую я пока в комнате у Жени Габриловича, а он, в свою очередь, получил комнату у Эренбургов. Они очень милые люди, относятся ко мне хорошо. Кровати у меня нет, сплю на полу, укрываюсь своим роскошным полушубком. Все время отрываются у меня пуговицы, петли, пришиваю их с грехом пополам. Терплю бедствие из-за отсутствия носовых платков. Ну вот, поболтал с тобой, моя радость. Через денек снова напишу тебе.
Повторяю, одна у меня в жизни мечта – видеть тебя, радоваться на тебя, чувствовать тебя возле себя.
Целую твои руки, глаза, пальцы, солнышко мое родное.
Твой Вася.
2 декабря 41 г.
Губер – Гроссману 2 декабря 1941, [Чистополь]
2. XII.41 г.
Сейчас, Васенька, пришла от Федина[473]. Он был два раза у меня, но не застал. «Несколько печальных дней» ему очень понравились, но говорит, что ему эта [вещь] очень острая и печатать в журнале ее не советует, если же будет у них сборник, то можно будет напечатать. Сейчас отнесу пьесу[474] Леонову, он прочтет и, если найдут ее подходящей к времени, – направят в несколько городов для постановки. Видишь, я занялась твоими делами. Была у Хесина, у него еще нет ответа от вахтанговцев и Гослита. Я тебе уже писала, что Литфонд требует с меня 1440 р. за детей. Я внесла 200. Что делать дальше? Уплатить им, когда Гослит переведет деньги?
Видела Шкапского, он говорит, что Мария Михайловна ему пишет, что поморозили вы ноги. Почему, Васюня, ты ничего об этом не написал? И опять уезжаешь ты, неизвестно, когда я получу от тебя весточку. У меня лежат для тебя варежки и носки, а ты, бедный, мерзнешь. Такая дура была я, что не заставила тебя взять валенки. Васенька, солнышко мое, берегись. Одевайся потеплей.
Почему ты не направил Семена Осиповича из Куйбышева в Чистополь? Здесь ему было бы лучше. Мне так хочется знать все о тебе, а ты ничего не пишешь. Я тебе уже писала, что доктор ничего серьезного у меня с сердцем не нашел, говорит, что задыхаюсь я от нервов. Что все у меня нервное. Правда, не очень я ей верю, но все же, если так уж плохо было с сердцем, она что-нибудь да услышала. Вот схожу еще к глазнику и гинекологу и еще к другому по внутренним и напишу тебе. Дети тебе кланяются. Миша учится на шоферских курсах и горюет, что нет ему 16 лет и пока не дадут ему прав. Сейчас пойду к Письменным, узнаю адрес Половского[475] и передам с ним тебе письмо. Кланяется тебе Мунблит.
Жить буду, Васенька, надеждой, что скоро приедешь ты. Если бы ее не было, я совсем бы захирела. Васенька, счастье мое, сделай все, чтобы приехать поскорей. Так тоскливо без тебя.
Целую,
Люся.
Родной мой, была у глазника и гинеколога. Глазник сказал, что все у меня нервное. Гинеколог – что я здоровая женщина. Словом, комиссия сорвалась. Твоя жена оказалась здоровой женщиной.
Гроссман – Губер 3 декабря [1941, Куйбышев]
3 дек.
Милая моя, написал тебе, что остаюсь в Куйбышеве, и в тот же день все изменилось – пришло мне новое распоряжение – выехать в командировку на полтора месяца. Должен был сегодня полететь, да не пошел самолет, вероятно, улечу завтра. Очень возможно, что мои письма не будут доходить к тебе, т. к. почта плохо работает. Ты, ради бога, не волнуйся, все будет в порядке.
Идея написания повести редактором не оставлена, он обещал после командировки вызвать меня и Габриловича и засадить за эту работу в Куйбышеве. Тогда, надеюсь, мы с тобой увидимся, мое ясное и дорогое солнышко.
Береги свое сердечко, любимая моя!
Поцелуй ребят.
На днях тебе Радиокомитет переведет рублей 500–600, только идти они будут безумно долго.
Целую тебя крепко со всей любовью моей к тебе, мое счастье,
твой Вася.
Пиши на Куйбышев.
Гроссман – Губер 4 декабря 1941, [Куйбышев]
Родная моя, успел до отъезда получить деньги. Очень рад этому. Письмо у Щипачева[476]. Вероятно, увижу Твардовского – еду в Воронеж. Пиши мне на Куйбышев. Целую твои руки,
Вася.
4 дек. 41 г.
Будь крепкой! Увидимся! Моя любимая доченька, настроение у тебя всегда должно быть хорошим, крепким, мужественным.
Пиши либо на Эренбургов, либо Самарская, 49. Редакция «Красной звезды» (часть писем, т. е. 1–2).
У Мугуева по-прежнему, суда еще не было, он в Куйбышеве.
Гроссман – Губер [5 декабря 1941 [477], Куйбышев]
Люсенька, пишу с аэродрома, улетаю в командировку на полтора месяца – внезапно вызвали. Если писем не будет, не беспокойся, плохо ходят. Целую тебя крепко, твой Ва.
Губер – Гроссману 10 декабря [1941, Чистополь]
10. XII
Васенька! Счастье мое! Сейчас получила от тебя письмо. Как счастлива была я, знаешь сам. Хотела сейчас же бежать обрадовать жен, да сегодня такой буран, что совсем сносит с ног. Я только что вернулась из горсовета, меня прикрепили там к собесу, и я должна обследовать жен красноармейцев. Это работа по договоренности Союза писателей с Горсоветом вместо поездок на земляные работы. Но сегодня не пойду, больше нет сил бороться с ветром. Очень бы хотелось мне получать «Красную звезду» – может быть, тебе удастся мне ее выписать. Газеты хожу читать к Твардовской, она своевременно перевела их из Москвы. Я нашла твою карточку, снятую в 34 году в Магнитогорске, поставила ее перед собой и все время смотрю – на ней ты больше похож на Васю, которого я видела в Чистополе. Васенька, постарайся приехать скорей. Очень тоскливо без тебя. Как я тебе уже писала, я обеспечила себя дровами на зиму, правда, что стоило 500 р., но в морозы я могу сидеть дома и не думать о дровах. Дядька, продавший мне дрова, обманул меня на 90 рублей, надо будет, когда потеплеет, найти его. Не забудь, Васенька, перевести деньги с сберкнижки из Москвы. Что-то здесь с Гослитом и Вахтанговым ничего пока не выходит. Гослит оставил документы в Москве.
Васюня, может быть, тебе как-нибудь удастся подписать мне «Известия». Напиши, что делать с Литфондом. В предыдущих письмах я тебе писала, что требуют с меня деньги за 4 месяца за детей. Пиши, родной, и приезжай поскорей. Я уже высчитала, когда ты приедешь, от 17-го числа, а ты пишешь 29-го опять полтора месяца.
Целую тебя, мой хороший, крепко.
Люся.
Губер – Гроссману [13 декабря 1941, Чистополь]
Васенька, родной мой! Вчера было твое рождение. Хотела послать телеграмму, но невозможно подогнать ее к этому дню – решила искать оказии и передать письмо. Поздравляю тебя и желаю тебе счастья. Как хочется быть с тобой!
Вчера передали мне твое письмо от 22-го и 23-го. Читала и буду читать их без конца. Так радостно получить весточку от тебя. На днях, завтра-послезавтра, едет в Куйбышев Вадецкий[478], буду его просить взять тебе варежки. Письмо он обещал передать, а вот варежки, может быть, я уломаю его взять. Дети тебя целуют. Миша уже неделю лежит болен – приступ астмы, хожу каждый день его навещать, Федя пока здоров – но страшно – началась зима – начались скарлатина, дифтерит. Порадовала жен сведениями о мужьях. Где ты узнал, что Твардовский в Москве? Она получила недавно открытку из Воронежа. Анисимова очень просит ей помочь в получении аттестата денежного от мужа.
Почему ты не уговорил Семена Осиповича приехать в Чистополь? Из Ташкента это сделать труднее. Я ему напишу. Как я уже писала тебе, получила письмо от Женни Генриховны от 21 ноября. Пишет, что дома все благополучно. Писала тебе, что и доктора ничего серьезного не нашли у меня.
Пойду еще к другим. Словом, Васенок, хочу поскорей видеть тебя. Не умею без тебя жить.
Целую крепко.
Твоя Люся.
Губер – Гроссману 14 декабря [1941, Чистополь]
14. XII.
Хороший мой Васенька! Целый день пробродила в поисках Вадецкого и не нашла его. Сейчас шесть часов, темно, а в темноте я спотыкаюсь, как слепая курица. Завтра с утра отправлюсь искать его. Зашла к Гехту, передала ему, что писал ты. Он просит передать тебе привет, хочет недели через две ехать в Куйбышев или Москву. Спрашивает, переслал ли Мугуев его письмо. Васюня, ты выступал по радио числа 21–22-го? Значит, я ошиблась? Неужели с Мугуевым серьезно?
Васенька, пришли мне, пожалуйста, справку о твоем заработке в «Красной звезде», я получу в военкомате подъемные рублей 350 (я получила летом подъемные из расчета 700 р.). Новый год зовут встречать, но я буду сидеть одна дома, без тебя не хочу. Мечталось, что под Новый год приедешь ты. Но видно, что тебе не удастся.
Васенька, хочется много пожелать тебе в твоем 36 году[479], и, знаешь, как-то странно, кажется, желая тебе, желаешь себе – как-то срослась я с тобой. Сегодня воскресенье, Миша пришел, Федю не пустили, т. к. там кто-то заболел дифтеритом.
Знаешь, что спросил сейчас у меня Миша: «Ты когда-нибудь плакала от радости? Я раньше не знал, как это, – а увидел Василия Семеновича и заплакал – так обрадовался». Ему очень тяжело, что комиссия врачебная его не пропустила на шоферские курсы. Сегодня Миша говорит: «Все время Тимур Гайдар[480] твердит: „Какая, Миша, у тебя чудная мама“», – видишь, я чудная.
Целую, Люся.
Губер – Гроссману [Середина декабря 1941, до 17-го, Чистополь]
Васенька, солнышко мое! Скоро месяц, как ты уехал. Кажется, что был сон, а не был ты здесь. Живу надеждой, что сон этот скоро опять приснится и ты будешь со мной. Думаю о тебе день и ночь. Не думать не могу. Много предлагали мне хороших комнат, но я не хочу уходить отсюда. Здесь все полно тобой.
Сейчас очень холодно, и я мало выхожу на улицу. Дети по выходным приходят ко мне. У Миши большое горе: он учится на шоферских курсах, и нужно было ему пройти комиссию, и его не пропустили, т. к. оказалось, что левый глаз у него плохо видит. Учитель у них очень хороший, жалеет Мишу и учит его шоферскому делу, но прав, вероятно, получить ему не удастся. Федя все поплакивает, просится ко мне, но я беру его только в субботу и отправляю в понедельник. От Женни Генриховны от 21 ноября было письмо, пишет, что на даче были у нас воры, и вообще соседи советуют убрать лишние вещи, т. к. там могут поселиться трудармейцы. Все остальное в порядке.
Как я тебе уже писала, терапевт и гинеколог не нашли у меня ничего, с чем бы послать на комиссию. Терапевт дал мне камфору и сказал прийти через неделю. Словом, Васюнька, я оказалась здоровой. Хоть здесь ты можешь немного успокоиться, ведь, если бы было что-нибудь угрожающее, я думаю, они нашли бы. Очень тоскую без тебя. Жду. Крепко целую.
Твоя Люся.
Губер – Гроссману [Декабрь 1941, Чистополь]
Васенька, солнышко мое! Давно нет от тебя писем. Я пишу на всякий случай на Москву. Может, ты уже там. Последнее письмо и варежки послала тебе в Куйбышев с Вадецким.
Получил ли? Живу я, тоскуя бесконечно по тебе. Кажется, я немного поправилась, т. е. потолстела.
Целую крепко.
Твоя Люся.
Гроссман – Губер 16 декабря [1941, Воронежская область]
16 декаб.
Родная моя, любимая, это письмо дойдет к тебе, вероятно, к Новому году. Любовь моя, желаю тебе того, чего и себе: чтобы мы соединились и были вместе и никогда уже не разлучались, ни на день, ни на час.
Целую тебя много раз, сердце мое. Я верю, что новый год будет годом нашей встречи, годом победы над фашизмом.
Целую тебя, радость моя. Будь же крепка и мужественна.
Гроссман – Губер 20 декабря 1941, [Воронежская область]
Родная моя, пишу тебе через тройную оказию и не очень надеюсь, что письмо попадет к тебе. Ну а вдруг попадет, да еще к Новому году! Живу я здесь хорошо. Бытовые условия превосходные – кормят отлично, вкусно, украинской едой, курева горы, есть и выпивка в нормах, установленных командованием. Настроение хорошее – ведь дела наши на фронте теперь хороши, и сердце радуется от этого. Народ меня окружает милый, здесь, кстати, Твардовский, я у него ночевал 2 ночи, мне с ним было очень приятно встретиться. Хороший он парень. Передай его жене, что глядит он превосходно и, в общем, в полном порядке. Здесь же Долматовский – такой же, как был, – «утроба крокодила ему не повредила», и Мих〈аил〉 Розенфельд[481].
Вернулся я 3 дня назад с фронта, теперь пишу. Насмотрелся много. Теперь все иначе, чем летом. Дороги, степь в разбитых немецких машинах, брошенных пушках, валяются сотни немецких трупов, каски, оружие. Мы наступаем!
Моя радость, все хорошо, плохо лишь, что тоскую по тебе и беспокоюсь о твоем здоровье. Ведь ничего не знаю, что ты, как? А, солнышко мое, как же мне узнать о тебе?
Ты, ради бога, не беспокойся, если писем долго нет от меня, – почта ведь ужасно скверно работает.
Мечтаю о встрече нашей, мечтаю о нашей жизни в нашей Москве. Будет все это, будет. Пиши мне, родная, на Куйбышев. По адресу Эренбургов либо Шкапской. А кроме того, попробуй написать и по этому адресу, вдруг дойдет: Дейст〈вующая〉 армия, полевая почтовая станция 28, политуправление, спецкору «Красной звезды» Гроссману.
Хочется мне ребят видеть. Как Мишины дела? Имеешь ли вести из Москвы? Как живут друзья мои? Привет сердечный Гехту, Письменному, Мунблиту.
Родная моя, целую тебя, люблю тебя, думаю о тебе.
Твой Вася.
20 декабря 41 г.
Ребят поцелуй.
Одет я очень тепло, как в печке сижу, – теплое белье, ватник, ватные брюки, валенки, тулуп. Вот только беда – варежек нет. Потерял и те, что Маруся подарила, и те, что ты мне дала. Попробуй пошли мне по этому адресу те, что связала. А тебе что послать?
Возит меня новый шофер – Гриша Галигузов. Тоже хороший, заботливый парень.
Ну вот, радость моя, будь спокойна, спи хорошо, ешь хорошо, береги себя.
Целую тебя, глаза твои милые. Твой Вася.
Гроссман – Губер 25 декабря [1941, Воронежская область]
25 декабря
Милая Люсенька, жив, здоров, одет тепло. Радуюсь нашим фронтовым успехам. Беспокоюсь о тебе, моя родная. Вероятно, наши сотрудники переедут в Москву. Пиши мне либо по московскому адресу, либо: полевая станция 28, Политуправление, корреспонденту «Красной звезды».
Терпение, терпение, моя родная, будем мы с тобой вместе жить в нашей Москве.
Целую тебя, твой Вася.
Поцелуй ребят, привет товарищам.
Гроссман – Губер 26 декабря 1941, [Воронежская область]
Милая Люсенька,
с Новым годом тебя и ребят поздравляю. Я жив, здоров, одет тепло. Очень хочу тебя видеть. Уверен, что новый год будет для нас хорошим годом. Береги себя, не простуживайся. Помни, будем мы жить в нашей славной Москве. Пиши мне по адресу: Полевая почтовая станция № 28, Политуправление. Спец〈иальному〉 корреспонд〈енту〉 «Красн〈ой〉 звезды».
Целую тебя и ребят крепко. Твой Вася.
26 дек. 41 г.
Гроссман – Губер 1 января 1942, [Воронежская область]
1 января 1942
Милая Люсенька, вот и встретили мы с тобой Новый год – ты в Чистополе, а я на фронте. Родная моя, думаю о тебе все время, а в этот новогодний вечер особенно остро чувствовал нашу разлуку. Желаю тебе, мое счастье, здоровья, здоровья и еще раз здоровья. Будь спокойна за меня, не волнуйся, если будет перерыв в письмах – бывает, пропадают они. Пиши мне по адресу – на обороте открытки[482], либо в Москву на редакцию «Красной звезды» (ул. Правды). Горизонт перед нами проясняется – чувство уверенности, силы владеет армией и каждый день близит победу. Пусть у вас в тылу будет такое же твердое и бодрое настроение. Мы будем с тобой вместе жить в Москве и не разлучимся уж, как не разлучались до войны. Целую тебя много раз. Твой Вася. Поцелуй детей. Новогодний привет Гехту, Письменному, Мунблиту.
Губер – Гроссману 1 января 1942, [Чистополь]
1 января 1942 г.
Васенька, родной мой, хороший! Поздравляю тебя с Новым годом и желаю счастья, желаю, чтобы скорее мы смогли жить вместе. Сейчас около половины первого ночи. Сижу и думаю о тебе. Сижу одна, дети в интернате. У них сегодня елка. Никуда я не пошла – не хочу без тебя встречать Новый год. Что-то сейчас делаешь ты? Как тяжело месяцами ничего не знать о тебе. Надеюсь, что скоро «Красная звезда» переедет в Москву и ты вызовешь меня к себе. На днях получила в один день 3 письма от тебя – от 3 и 4 декабря. Было тепло и радостно, пока читала, – потом опять тоска. Читаю я только тебя. Женни Генриховна прислала мне все твои книги, и я, читая их, слышу твой голос. Я думала, что ты в Куйбышеве, а ты на фронте. Васенька, счастье мое, береги себя. Помни обо мне. Я целые дни занята хождением по квартирам красноармейских жен, а противный Союз писателей направляет меня на курсы сельскохозяйственные, чтобы весной ехать в колхоз, – не пойду. Здесь столько писательских жен, а работают несколько человек, и везде их пихают: и колхоз, и общественная нагрузка, и теперь эти курсы. Сегодня встретила Липкина, он хочет завтра ехать в Москву – отнесу ему это письмо – может быть, оно тебя найдет в Москве. Получила я от тебя деньги – большое спасибо, а то я уже продала свое осеннее пальто за 350 р. Хесин еще денег не достал, а за детей требуют, внесла пока 380 р. Со дня твоего отъезда здесь вдвое стало все дороже. Послала тебе с Вадецким письмо и перчатки, не знаю, получишь ли ты. Послала их на Эренбургов, но Вадецкий проехал в Москву. Большинство писателей, бывших здесь, уже уехали в Москву, остальные собираются. Беспокоит меня, что нет у тебя платков и варежек. Рада, что есть шуба и валенки. От Женни Генриховны получаю регулярно письма. Написала записочку в «Красную звезду» с просьбой прислать мне справку о твоем заработке для получения разницы подъемных. Я получала из расчета 700 р., а могу получить из расчета 1200 р., т. е. руб. 300; если они не пришлют, то сделай, пожалуйста, это ты.
Я, когда ты раньше писал, что приедешь через месяц-полтора, подсчитала, что Новый год ты будешь со мной, и купила все, что нужно тебе, а ты не приехал.
Ну, будь здоров, мой родной, любимый. Целую тебя крепко.
Твоя Люся.
Гроссман – Губер [6 января 1942 [483], Воронежская область]
Милая Люсенька, все жду от тебя весточки, пишу тебе очень часто, получаешь ли мои писания? Я твоих не имею ни одного, утешаюсь единственным письмом твоим, помнишь, тем, что ты хотела отправить, да не отправила, т. к. я приехал. Вот его-то и перечитываю каждый день.
Как-то ты живешь, моя дорогая и любимая? Вопросов у меня к тебе множество, да что толку задавать их, когда писем от тебя не получаю, плюс тут, как назло, все товарищи начали аккуратно получать письма, да по несколько каждый день. Наверное, и я когда-нибудь дождусь весточки от тебя. Работаю, бытовые условия хорошие, есть, между прочим, баня.
Видаюсь с Твардовским, он вполне благополучен. Терплю недостаток в носовых платках, остальное в порядке.
Очень хочу видеть тебя, это моя главная болезнь. Целую много раз, твой Вася.
Поцелуй ребят. Привет товарищам. Пиши мне по адресу – полевая почтовая станция № 28. Политуправление, спецкору «Красной звезды».
Гроссман – Губер 7 января 1942 [484], Воронежская область
7 янв. 41 г.
Милая Люсенька, сегодня веселый день – получил письмо от Жен〈ни〉 Генр〈иховны〉, и она ссылается на твою открытку – косвенный привет от тебя, значит. Вчера Твардовский получил письмо от жены из Чистополя, был счастлив. И я за него порадовался. Кошек, мой милый, очень видеть тебя хочу. Через два дня машина наша выйдет из ремонта – поеду в довольно длительную поездку. Берем с собой Твардовского. По возвращении тотчас же напишу тебе. Возможно, тогда станет вопрос о коротеньком отпуске. Но пока рано говорить об этом. Ковалевский, оказывается, в Москве, вызвали его телеграммой – едет на фронт. Милая моя, получаешь ли ты мои бесчисленные открытки и письма? Скучаешь ли ты по мне так, как я скучаю по тебе? Я здоров в общем, работаю много. Будь же здорова, моя радость, береги себя ради нашей доброй жизни после победы. Целую тебя много раз, твой Вася. Поцелуй детей.
Адрес мой на обороте.
Губер – Гроссману [Начало января 1942, Чистополь]
Милый мой Васенька! Получила от тебя письмо новогоднее и открытку. Я тоже жива и здорова, вот только писать трудно – сожгла руку, и она стала нарывать. Товарищи твои почти все уехали в Москву. Я тебе тоже написала несколько писем в Москву. Новый год встречала, читая и писавши письмо тебе. Боюсь, ничего ты не сможешь прочесть в моей открыточке. Очень тоскую без тебя. Жду, что скоро ты сможешь приехать. Радуюсь лишь, что гонят фашистов и близится час возврата в Москву.
Целую,
твоя Люся.
Губер – Гроссману [Начало января 1942, Чистополь]
Василию Семеновичу Гроссман〈у〉.
Васенька, солнышко мое! Пишу тебе с Письменным, который завтра хочет уезжать в Казань, а там в Москву. Хочу с ним передать тебе варежки и носки. Одни варежки, вязанные мною из лучшей шерсти, поехали с Вадецким. Не знаю, доберутся ли они до тебя. Пишу я так коряво, т. к. очень сильно обожгла руку, больно писать. Вчера видела Ильенкова[485], он мне сказал, что «Красная звезда» будет в Москве, и чтобы я писала тебе туда, что ты тоже скоро будешь в Москве. Тоскую без тебя. Думаю о тебе день и ночь. Беспокоюсь бесконечно.
Будь здоров. Целую крепко.
Твоя Люся.
Губер – Гроссману [Начало января 1942 [486], Чистополь]
Милый, мой хороший! Писала тебе много в Москву. Вторую открыточку посылаю сюда. Взяла из интерната Федю – нет сил и платить за него, и кормить, да и тоскливо мне совсем одной. Сама все время прихварываю, сейчас сожгла сильно руку, и она нарывает – сейчас иду к хирургу. Товарищи почти все уехали в Москву.
Получаю от Ж〈енни〉 Г〈енриховны〉 письма.
Целую крепко. Люся.
Губер – Гроссману 8 января 1942, [Чистополь]
8. I.42
Васенька, хороший мой!
Едет Санников[487], пишу тебе с ним. Письменному передать варежек и носков не смогла, уехал он неожиданно. Я же прихворнула немного, наверно, грипп. Хотя температура еще повышена, но выйти сегодня мне нужно. Надеюсь, пока письмо это доберется до тебя, ты будешь уже в Москве. Пишу в редакцию, прося прислать мне справку о твоем заработке (1200 р.)[488], т. к. я получила подъемные из расчета 700 р., а деньги нужны мне очень. Нужно платить за детей 360 р. в месяц, да 200 р. лотерея[489]. Очень бы хотелось получать «Красную звезду» – так трудно без газет. Послала письма тебе с Липкиным, Ярцевым[490], Ярцев обещал в Казани передать письмо Письменному. Жду твоего приезда. Дни и ночи мысли о тебе. Целую крепко.
Твоя Люся.
Долматовская получила от мужа письмо, сказала мне, что в конце месяца был ты в Куйбышеве.
Гроссман – Губер 11 января [1942, Юго-Западный фронт]
11 января 41 г.[491]
Милая моя и хорошая, писал тебе в последней открытке, что собираемся в поездку и берем Твардовского. Но случилось так, что Твардовского вызвали в Москву на пленум Союза писателей[492]. Из Москвы он, очевидно, поедет в Чистополь, в связи с этим пишу тебе письмо, надеюсь, что дойдет до тебя. Еду я завтра, буду писать тебе. Все время пишу тебе, написал множество открыток и писем. А от тебя ни слова. Неужели не пишешь мне? Тут уж получают все чистопольские письма. Один я не получаю. Пиши, родная, я знаю, что пишешь, но пиши чаще. Авось пробьется письмо или открыточка. Я очень страдаю от того, что нет от тебя вестей. И с каждым днем тревога моя растет – как живешь ты, моя радость. Теперь ты не моя радость, мое горе – все тревоги мои и все бессонные часы из-за тебя. Здорова ли ты? Тепло ли в комнате?
Приходится ли тебе работать в колхозе? Выполнила ли ты мою просьбу, помнишь перед отъездом, о медицинской комиссии? Питаешься ли регулярно? Что ребята поделывают, как учатся, где живут, как здоровье их? Получила ли ты деньги через Хесина? Вопросов много, да что толку, когда ни одного слова не получил от тебя за все время.
Что рассказать о себе? Здесь бытовые условия превосходные, спим на кроватях, тепло, кормят отлично. Но представь – чувствую себя хуже, чем летом, когда спал на болоте и в лесу. Чего-то сердце стало пошаливать, ничего такого, конечно, но дает себя чувствовать. Работа моя идет лучше, чем раньше. Довольно часто печатают меня, и редактор ко мне подобрел. На днях звонил по телефону и сказал, что собирается мне в феврале или в начале марта дать творческий отпуск. Далеко еще до этого времени, и может он перерешить много раз, но, во всяком случае, такое обещание им дадено. Вчера узнали подробности о смерти Гайдара. Он погиб в бою, сражался с необычайным мужеством – старые фронтовики прямо с благоговением и восторгом рассказывали об его удивительных подвигах[493]. Они говорят, что он проявлял какую-то сверхчеловеческую доблесть. Помнишь, Люсенька, Гайдара? Нашу прогулку с ним в Учкошское ущелье[494], переправу через ручей? Милый и трудный Гайдар. Где друзья наши? Не могу поверить, что нет Васи Бобрышева – перечел его письмо последнее на днях, и сердце сжалось – неужели нет его, хорошего друга, самого чистого и прямого человека на земле.
Часто вспоминаю о Роскине, с болью душевной большой. Думаю о маме – еще не верю в ее гибель и не могу ее еще обнять душой. Эта боль по-настоящему придет после. Ну вот, моя родная. Не нужно больше о печальном.
Желаний много у меня, теперь плохо сплю и много думаю по ночам. Ах, дорогая моя, как хочется дожить до дня мести, когда мы придем в Германию. Ты не представляешь себе ужасов, которые творят фашисты, нет страшной казни, которая могла бы искупить их преступления. А для себя лично я мечтаю лишь об одном – снова увидеть тебя, мою единственную радость и единственный смысл моей жизни. Будь же здорова. Целую твои милые глаза и губы.
Твой Вася.
Пиши по адресу, который Твардовский скажет, либо в Москву Жен〈ни〉 Ген〈риховне〉 – она со мной переписывается. А что от папы – имела письмо?
Послал бы денег, да сейчас сижу без копейки – Москва задержала. Прости, пожалуйста.
Губер – Гроссману [Январь 1942, Чистополь]
Милый Васенька! Пишу тебе много, не знаю, доходят ли все письма до тебя. Я здорова – дети тоже. Надеюсь, что скоро ты будешь в Москве. С Письменным послала тебе варежки и носки. Рвусь в Москву. Давно нет от тебя писем. Твардовский писал жене, что видал тебя. Рада, что Хаджи-Мурат в Москве. Увидишь его, передай привет. Целую,
Люся.
Губер – Гроссману [28 января 1942, Чистополь]
Васенька, родной мой! Жизнь моя! Приехал Твардовский, привез письмо, которое огорчило, даже не огрочило, а ушибло меня. Васенька, неужели опять плохо с сердцем у тебя? Солнышко мое – брось курить и пить. Береги себя. Может быть, нужно тебе бросить твою работу и отдохнуть? Может быть, это возможно? Бесит меня полная моя беспомощность помочь тебе. Положила бы я тебя в кровать и ухаживала за тобой – чтобы сердце перестало дурить. Васенька, береги себя! И так у меня нет ни ночью, ни днем покоя. Все думаю о тебе, мой любимый.
Посылаю тебе 5 платков. Васенька, не бросай их. Их можно стирать. Сделала их я из нового очень хорошего матерьяла.
Сегодня получила письмо от Женни Генриховны, она пишет, что С〈емен〉 О〈сипович〉 в Самарканде. Адрес его: Самарканд, Узбек〈ская〉 ССР, до востребования.
Сейчас заходила к Твардовским. Сегодня рождение жены и дочери[495], вечером пойду к ним в гости. Купила маленькой Олечке деревянного журавля.
Васенька, радость моя! Не пей – вот я сегодня днем выпила немного, и уже дурит сердце. Решила долго больше не пить. Я во многих письмах писала тебе и просила справку в «Красной звезде» о твоем заработке, но до сих пор ее мне не прислали. Если будет справка, что ты получаешь 1200 р., – мне заплатят еще рублей 300 подъемных. Хочется написать много – начнешь писать, все улетят. Будь здоров. Береги себя. Целую. Твоя Люся.
Гроссман – Губер 1 февраля [1942, Юго-Западный фронт]
1 февраля
Милая Люсенька, сегодня ночью вернулся и с великой радостью застал от тебя открыточку. Как же это ты себе обожгла руку? Первая весточка от тебя за 3 месяца. Перечитываю ее без числа – но двух фраз не могу разобрать. Как же это ты так написала, моя радость. Поездка была очень интересной, но довольно тяжелой. Застал нас буран в степи, ну и много всяких иных было происшествий. Однако сейчас пишу тебе во всем натуральном виде, при руках и ногах и попарившись крепко в бане. Очень тоскую по тебе. Не знаю точно, когда можно будет нам повидаться, редактор, возможно, даст отпуск мне – может быть, в феврале, может быть, в марте. Пиши мне на полевую почту, остальные письма не дошли. Получил 2 открытки от Маруси и от Жен〈ни〉 Ген〈риховны〉. Джин наш существует. Женя где-то работает машинисткой, Вероника учится. Будь здорова, моя единственная любимая. Целую тебя много раз, твой Вася. Поцелуй детей. Пиши мне, одна открытка в 3 месяца – как капля воды для жаждущего.
Губер – Гроссману 4 февраля 1942, [Чистополь]
4. II.42
Васенька, родной мой. Опять две недели бессонных ночей и страха. Скоро ли ты приедешь? Видел ли ты Твардовского? Кажется, у него украли сумку, где я послала тебе одеколон. Вчера получила из Москвы 460 р., посланные газ〈етой〉 «Красная звезда». Очень пришли вовремя, т. к. у меня 1500 р. долгу, и занять было не у кого, т. к. 1000 р. заняла у своей хозяйки, 500 р. у Твардовской. Сейчас переезжаю в комнату, где жили Гехты, перекладываю там печь, достаю дрова. Завтра, кажется, получу их. Сегодня ходила за ними на тот берег Камы.
Здесь еще холодно. Дуют холодные ветры. Получила от Ж〈енни〉 Г〈енриховны〉 грустное письмо, в котором она пишет, что не имеет денег на хлеб. Все деньги, что ты ей оставил, уплатила она за квартиру, ты не оставил справку, что в Дейст〈вующей〉 армии, и у нее взяли за тебя, как за работника свободной профессии, больше, чем мы платили раньше.
Заработанные в дальнем колхозе четыре пуда пшеницы, кажется, там и останутся, а я очень рассчитывала на них.
Я рада, что буду жить в комнате, без хозяев, это большое счастье.
Адрес мой: ул. Бебеля, № 73. Только не знаю, когда переберусь, замерзла вода, а без воды печку не переложат. Ну, написала тебе много всяких забот моих.
Скорей бы приезжал ты. Гольцев вчера уехал. На сколько дадут тебе отпуск? Ведь здесь ты можешь писать.
Целую крепко.
Твоя Люся.
Гроссман – Губер 5 февраля 1942, [Юго-Западный фронт]
Моя любимая, снова и снова перечитываю твою открыточку, единственную весточку, полученную за эти месяцы. Начинаю собирать тебе посылку, вышлю ее в ближайшем будущем.
Отпуск мой откладывается – вероятно, на март-апрель. Ох, Люсенька, ждешь ли ты меня так, как хочется мне свидеться с тобой. Все мое сердце полно одной любовью к тебе. А открытка твоя такая сдержанная, почему, моя радость, неужели нет у тебя для меня горячего слова, которое могло бы меня тут согреть, осчастливить.
Письма, которые ты мне писала, переправлены в Москву, а из Москвы позавчера – высланы сюда. Жду их, считая часы. Из них узнаю все о тебе, Люсенька, ведь ты и жена мне, и возлюбленная, и дочь. Кажется, все собрано в тебе, все, что могу и должен я любить. Пиши мне, радость моя, каждый день по открыточке. Теперь письма ходят хорошо. Здесь уже почти все получают регулярно письма. Где сейчас Гехт, Мунблит? Об отъезде Письменного мне написала Шкапская. У нас здесь все время морозы большие. На днях я попал в буран степной, выехал на танке, т. к. машина застряла в глубоком снегу. Родная моя, сколько чудесных людей на фронте – сколько здесь простоты, мужества, скромности, сколько чудесного гостеприимства, заботы друг о друге. Я даже не знал, что так много хороших людей на свете. А как воюют наши красноармейцы! Радостно мне было в шахтерской части, я гордился, пожалуй, первый раз в жизни – знают меня шахтеры, даже в лицо многие узнавали по портрету на книжке. Если б ты видела, как меня там кормили, поили, спать укладывали, сколько добрых слов сказали, ты бы тоже радовалась от души.
Получил здесь 2 открытки от Маруси, 2 от Жен〈ни〉 Ген〈риховны〉 и сегодня большое письмо от Клары. Сколько они, бедные, пережили в дни гитлеровского наступления на Москву, прощались уже с жизнью, плакали целые дни. Люсенька, моя родная, помни, что люблю тебя больше жизни, целую твои милые глаза, руки, губы. Твой до конца Вася.
Поцелуй детей.
5 февраля 42.
Люсенька, в чем главная нужда твоя – нужны ли деньги, продукты какие.
Пиши об этом подробно.
Гроссман – Губер 9 февраля [1942, Юго-Западный фронт]
9 февр.
Моя дорогая, любимая, пишу тебе несколько слов, сейчас уезжаю. Пробуду в поездке недели 2. Как живешь, мое счастье, – не очень тебе трудно? Мыслями я все время с тобой. Как только вернусь – пошлю тебе денег и посылку. Будь крепкой, моя ясная, хорошая.
Я рад, что эту грозную и славную зиму я провожу с войсками и хоть в малой степени участвую в их тяжелых, снежных походах. Увидимся с тобой, мое солнышко, увидимся. Пожелай мне счастливого пути.
Твой до скончания дней.
Целую тебя много раз, Вася.
Пиши, пиши, пиши мне!!! Детей целуй.
Губер – Гроссману [Середина февраля 1942, Чистополь]
Васенька, любимый мой. Сейчас вечер, горит лампа – света электрического нет – чинится машина. Обещают через 2 недели дать свет. Вторую неделю я занята приведением в порядок комнаты Гехта, которая превращена была в сарай для дров Верой Михайловной. Она после отъезда Гехта в Москву ушла к сестрам, а в комнате сложила дрова. В комнате совсем не годилась печь. Переложить через ремонтную контору не удалось – очередь моя дошла бы к лету. Пришлось частным порядком. Искать печников, возчиков глины – песку, кирпич, дрова и т. д. Все это я достала. Сегодня печь готова. Теперь нужно достать мебель и переезжать. Я очень рада, что наконец буду жить в человеческих условиях и, главное, без хозяев.
Приехал опять Липкин, и Лифшиц[496] здесь. Жалко, что в пропавшей сумке Твардовского было второе мое письмо, письма Феди и Миши и одеколон.
Миша сдал теорию шофера на хорошо. Весной будет работать стажером. Я была у Перекрестовой[497], она направила меня на комиссию. Нужно будет пойти, а то что-то неважно чувствую себя. Маруся писала, что Джин голодает и она боится, подохнет. Жаль его очень – здесь бы он был сыт – у меня всегда нашелся бы ему кусок хлеба. Васенька, пошли денег Женни Генриховне. Я надеялась получить посылку от тебя – жаль, что не вышло. Да ладно – приедешь и привезешь чего-нибудь вкусного. Я очень рада, что буду жить в одном доме с Твардовской. Семену Осиповичу я писала несколько месяцев назад, но ничего от него не получила. Получаешь ли ты от него письма? Неужели ты еще не скоро приедешь? Хорошо бы, если бы ты написал Галину[498]. Некоторым он заплатил – а мне нет. Сделай все, чтобы скорей приехать.
Целую крепко.
Твоя Люся.
Васенька, неужели невозможно выписать мне «Красную звезду»?
Ж〈енни〉 Г〈енриховна〉 написала, что переслала тебе 13 летних моих писем.
Гроссман – Губер 19 февраля 1942, [Юго-Западный фронт]
Милая моя Люсенька, как ты живешь? Недели две уже, как путешествую и льщу себя надеждой по возвращении получить от тебя письмо, думаю, ждет оно меня. Здорова ли ты, я слышал, что в ваших местах были очень сильные морозы. Так я и не знаю, проходила ли ты медицинскую комиссию. Как с твоим сердцем дела.
Что поделывают дети – здоровы ли, учится ли Миша на шоферских курсах, помогает ли тебе. Был ли у тебя Твардовский, передал ли тебе письмо и 100 руб. Я просил редакцию перевести тебе рублей 500–600, не знаю, сделали ли они это. По возвращении на место выясню. Очень хочется видеть тебя, соскучился сильно. Соскучился – даже это не то слово. Стосковался – тоже не то слово. Не знаю, как будет дело с отпуском. Возможно, что получу его в марте. Все это выяснится по возвращении из поездки.
Последние дни здесь приятная теплая погода. Солнце светит по-весеннему – днем тает. А в январе было очень холодно – морозы по 35–40°. Но я настолько хорошо одет, что, проводя дни и ночи в степи, не очень мерз и не простуживался.
Ну вот, моя милая и любимая, пиши мне почаще.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
Поцелуй детей.
Сейчас устал сильно, ложусь спать. Ночую в хате, под пальбу пушек. Привезу тебе железный крест, снятый с убитого фашиста.
19 февраля 42 г.
Губер – Гроссману 19 февраля 1942, [Чистополь]
19 февраля 1942
Васенька, солнышко мое светлое! Как я была счастлива получить от тебя открыточку от 2 февраля. Я так мучилась, не зная ничего о тебе. Последнее письмо привез Твардовский. Думаю, что вы встретились и он передал тебе мою посылочку. Живу я последнее время надеждой на скорую встречу с тобой – но время тянется бесконечно. Сейчас здесь Гольцев. Очень рада, что Юля (жена его) наконец его дождалась – она, бедняжка, болела крупозным воспалением легких.
Федя живет со мной. Миша в интернате. Миша получил уже паспорт на 5 лет и скоро кончает курсы шоферов. Всех едущих в Москву прошу переслать мне из «Красной звезды» справку о твоем заработке (1200 р.), но до сих пор ее не имею – это нужно для получения подъемных. Я получила из расчета 700 р. Хесин многим перевел деньги от Гослита – мне же нет. Пока должаю, продаю вещи. У нас еще холодно, но пахнет весной, и легче делается на сердце. Будешь ехать сюда, захвати с собой: галоши Феде, стрептоциту (лекарство), ниток, расческу и гребень, конвертов, открыток, бумаги и мои платья (суровое полотнян〈ое〉, белое полотняное, что были на даче). Жду тебя, Васенька, думаю о тебе и о встрече нашей день и ночь. Ведь уже четвертый месяц не вижу тебя – это колоссальный срок. Как бы хотелось в Москву. Согласна на все лишения, только быть в Москве, если не возможно быть с тобой всегда. Такой неприятный город и люди Чистополя, что долго жить здесь тяжело. Больше писать тебе не буду, а буду ждать тебя. Передай привет товарищам, которых найдешь в Москве. Скучаю я за Кугелем и Васей Бобр〈ышевым〉. Где Сусанна Суббоцкая?
Целую крепко, крепко.
Твоя Люся.
Привет Ж〈енни〉 Г〈енриховне〉, О. П. и Л. О.
Губер – Гроссману [20 февраля 1942 [499], Чистополь]
Родной Васенька! Давно нет от тебя ничего. Беспокоюсь очень. Дети здоровы – только почти не учатся – холодно. Денег у меня нет – занимаю. До сих пор справку о твоем заработке мне не прислали, несмотря на многочисленные просьбы. Жду тебя сюда. Будешь ехать, привези ниток и расческу. Хесин перевел некоторым деньги от Чагина[500], а мне нет. Видел ли Твардовского? Привет Ж〈енни〉 Г〈енриховне〉. Крепко целую, Люся.
Губер – Гроссману 22 февраля 1942, Чистополь
22. II. 42 г.
Васенька, солнышко мое светлое, радость моя! Получила сегодня твое письмо. Прошлое воскресенье – открыточку, сегодня тоже воскресенье. Сегодня я счастлива, только огорчило меня, что отъезд твой откладывается. Ведь я ждала тебя со дня на день. Очень рада твоей карточке. Вчера я снялась, через неделю пошлю тебе свою рожу.
Живу я неважно – главное, очень тоскую по тебе, потом дурит здоровье (была у врача, нашел вялость клапанов сердца и опущенную и повернутую печень, вероятно, подымая в колхозе тяжести, и свернула себе печень), но все это ерунда, главное – скорее видеть тебя. Плохо у меня с деньгами – Хесин не перевел денег, просила справку о твоем заработке – не прислали мне. Сейчас все здесь очень дорого, раз в 5–6 дороже, чем когда был ты. Мартынова (жена редактора из Главлита) часто получает посылки с фронта от мужа. Ей он присылает мыло и съестное. Мне нужно мыло, открытки, конверты и тоже съестное. Если пришлешь что-нибудь, буду тебе очень благодарна. Гехт в Москве, там же Мунблит. Я собираюсь перебраться в комнату Гехтов, если мне ее даст Союз. На днях выяснится, получу или нет. Здесь жить (на этой квартире) дорого и очень тяжело зависеть от настроения хозяев. Особенно когда хозяин выпьет или же когда дети шумят и плачут, а потом ведь зимние месяцы этот угол обходится мне 225 руб. в мес. Комната же Гехта в доме Литфонда, и придется платить за нее руб. 10 и дрова. Васеночек, тебя огорчила моя открытка, мне больно это. Васенька, сколько писем писала я тебе за это время, полных любви, тоски, но иногда уже начинаешь и сдерживать свои излияния, не зная, дойдет ли до тебя письмо. Приехал ли Твардовский? Он бы рассказал обо мне. Завтра 23 февраля, жду радио с нетерпением, чтобы узнать о наших победах. Очень мне плохо без газеты. Если бы ты смог выписать мне «Красную звезду». Может быть, можно перевести деньги из Москвы с сберкнижки? Я здесь позадолжала деньги кругом, хотя очень экономлю. Гольцев здесь будет недели 2. Васенька, приезжай скорей. Скажи, что жена у тебя нездорова. Возьми побольше отпуск. А когда ты будешь писать роман для «Красной звезды»?
Целую крепко,
твоя Люся.
Губер – Гроссману 22 февраля 1942, [Чистополь]
22. II.42 г.
Васенька, родной мой!
Сейчас 101/2 ч., время мое спать уже давно вышло, но хочется написать тебе еще несколько строк. Во-первых, к моему огорчению, с комнатой Гехта у меня ничего не вышло – ее взял Гордон[501] для творческой работы. Во-вторых, Миша говорил с врачом, который слушал меня, – это врач Литфонда, она сказала, что опасного со мной ничего пока нет, только нельзя работать. Огорчаюсь очень, что приезд твой опять далеко. Постарайся его ускорить. Целую своего хорошего мужа крепко. Твоя Люся.
Спасибо за фотографию, она доставляет мне много радости.
Гроссман – Губер 25 февраля 1942, [Юго-Западный фронт]
25 февр. 42
Мое ясное солнышко, сегодня приехал, и сегодня счастливейший мой день. Письмо и милая посылочка твоя, подробный доклад Твардовского, которого я замучил расспросами о тебе – «а как она выглядит, а что делает, улыбается ли». Ну, словом, тысяча вопросов. Но мало того, Эренбург прислал твои письма, адресованные в Куйбышев. Пять писем! Мало того – открытка, посланная тобой на 28-ю почту. Можешь, Люся, гордиться – столько счастья человек доставил человеку, словно ты и не человек, а божество. Спасибо тебе, моя ненаглядная, за эту великую радость. Получил милые открыточки от Миши и Феди. Я к ним привязываюсь все больше и люблю их.
Моя хорошая жена – будь крепкой душевно, береги себя и ребят, я ведь должен снова вернуться к тебе и продолжать нашу неразлучную жизнь. Будет у нас чудесная, дружная жизнь, будет наша большая любовь. Не будет разлук. О себе расскажу – я последние 2 месяца почти в постоянных разъездах. Иногда за день – видишь столько, сколько не увидишь в другое время и за 10 лет. Стал я теперь худым: взвешивался в бане, оказывается, вешу 74 кило, а помнишь мой жутки[й] вес год тому назад – 91. Сердцу теперь лучше совсем стало – после этой поездки чувствую себя совсем хорошо. Летел сюда на открытом самолете и видел двух лисиц и много зайцев. Самолет шел бреющим полетом, и это зверье в ужасе от него удирало – очень было занятно. Вообще часто думаю – ах, почему Люси тут нет, вот бы она поглядела. Но иногда не думаю этого – много здесь картин не для твоих милых глаз и не для твоего сердечка. Стал я теперь опытным фронтовиком – мгновенно по звуку различаю, где что происходит – огневой ли налет, рвутся ли мины или снаряды, чьи пулеметы стреляют, отчего дым да почему пламя и пр. и пр. Должен похвастать перед тобой – вчера состязался в стрельбе с знаменитым командиром мотострелкового батальона, и попаданий у меня было больше, чем у него, – удостоился высокой похвалы. Праздник Красной армии провел у танкистов – какие гостеприимные, заботливые люди. Чудесные люди.
Знаешь, моя любимая, я часто думаю – ох, должно быть, крепко люблю я тебя, если вся эта огромная масса событий, все эти сотни ярких людей, сотни удивительных происшествий ни на миг, ни на секунду не ослабляют моей тоски по тебе – она словно огненная игла прошила меня всего. К сожалению, не могу порадовать тебя назначением точного срока нашего свидания – редактор мой ничего определенного сейчас мне не обещает. Поэтому, родная, не считай дней, помни, ведь миллионы людей теперь живут в разлуке с близкими. Помни, что люблю тебя больше жизни и что любовь наша не погаснет никогда. Повторяю, возможно, увидимся скоро, возможно, что отложится на месяц-полтора. Я и сам стараюсь себя взять в руки, чтобы меня не лихорадило. Теперь о делах.
Справку вышлю в ближайший день-два. Телеграмма о переводе тебе денег из издательства «Красная звезда» послана, – следовательно, получишь их на днях, если перевод не задержится. С посылкой, увы, дело не вышло, перестали их принимать. Теперь о Сберкассе – я имел глупость перевести деньги в Куйбышев, попытаюсь переправить сберкнижку на твое имя, завтра буду хлопотать об этом.
Люсенька, ты не думай, что мой отпуск откладывается вовсе. Наоборот, приехавший из Москвы товарищ подтвердил желание редактора дать мне отпуск для написания повести. Вопрос лишь когда – запасись же терпеньем, хотя я ведь знаю, что нелегко это.
Радость моя и счастье мое, целую твои глаза, руки, губы, твой Вася.
Пиши! Пиши!
Пусть дети пишут мне, мне их письма доставили много радости. Поцелуй их. Привет Твардовской, Саша ее жив, здоров.
Получила ли фото мое?
Губер – Гроссману [28 февраля 1942 [502], Чистополь]
Васенька, родной мой! Все не могу смириться с мыслью, что ты приедешь так не скоро. Ведь я ждала тебя в феврале – начале марта. Все готовила вещи, которые любишь ты, чтобы угостить тебя. Стосковалась очень по тебе. Живу в постоянной заботе о ребятах, может быть, это и хорошо – меньше думаешь. Хесин денег не шлет, Хохлов[503] требует задолженность за ребят. Федя у меня совсем. Миша тоже целый день здесь. Он получил уже паспорт на 5 лет.
Гроссман – Губер 1 марта [1942, Юго-Западный фронт]
Милая моя Люсенька, перевел тебе сберкнижку, послал ее в Куйбышев. Надеюсь, недели через 3 она будет у тебя. На книжке 2415 руб. Послал ее по куйбышевскому адресу: Куйбышев, ул. Куйбышева, № 93, Сберкасса № 28. Оттуда они перешлют вклад в Чистополь – Сберкасса № 2555. Сможешь сразу получить 1000 руб., т. к. я 5 месяцев не брал денег. Получила ли перевод из «Кр〈асной〉 звезды»? Скучаю по тебе, хочу видеть. Думаю о тебе и день и ночь. Целую тебя много раз, Вася.
Поцелуй ребят.
1 марта.
Гроссман – Губер 2 марта 1942, [Юго-Западный фронт]
2 марта 42
Моя милая и хорошая Люсенька, отправил тебе через Куйбышев сберегательную книжку и перевел деньги из издательства. Получила ли перевод? А книжка сберегательная будет, вероятно, долго путешествовать – месяц, не меньше. Перечитываю твои письма каждый день – радостно и горько от этого. Все оттягивает мой редактор отпуск – ничего определенного не говорит по поводу отпуска. Обе открытки, которые ты послала по полевой почте, я получил. Жаль, что ты мало пишешь по этому адресу. Он верный. Получил письмо от Кугеля, нашелся он – в горьковском крае.
Родная моя, крепко целую тебя и скучаю по тебе день и ночь. Твой Вася.
Поцелуй ребят.
Твардовского последние дни не вижу – он уехал в командировку.
Кошенька, на письмах ставь число!
Гроссман – Губер 4 марта 1942, [Юго-Западный фронт]
Милая моя и хорошая, я уже заметил, что в жизни ни одна радость не приходит даром, надо за нее платить, и платить дорогой ценой. Вот так и сейчас – за большую радость, полученную в день твоих писем и милых подарков, я сейчас плачу ужасным беспокойством по тебе. Пишет Ж〈енни〉 Генр〈иховна〉, что уже около месяца писем от тебя нет, что Миша написал ей, что ты больна, худеешь, не ешь. Счастье мое, что с тобой? Родная моя, хорошая, любимая моя, не нужно болеть, не нужно худеть. Слышишь, единственная моя? Ты себе не представляешь, как тяжело мне от этих тревожных вестей. Кажется, взял бы тебя на руки и нянчил бы, грел, сердце, кровь бы всю тебе отдал, а ты там одна лежишь больная. Люсенька, радость моя и горе мое, прошу тебя, если это у тебя от тоски по мне, то сделай все, чтобы оказаться сильней этого болезненного чувства. Введи себя в норму, ешь, спи, старайся развлекаться, побольше видайся с людьми, ходи в гости по вечерам, ходи в кино, словом, оживи себя, заставь есть. Чуешь, сердце мое? Ну а если это не от души болезнь, родная моя, что мне с тобой делать тогда? Пойди к врачу, самому лучшему, если нужно будет лечение любое, я тебе здесь отхлопочу нужные бумаги. Не теряйся, мое счастье. Помни, что я день и ночь с тобой, что я день и ночь думаю о тебе. Снова мне подтвердил редактор, что отпуск мой будет. Но ты ведь понимаешь, что не в моей силе и власти назначить его на сегодня или на завтра. Уверен, что это вопрос месяца, не больше. Ну очень прошу тебя, родная моя, больше жизненной силы, больше энергии. Помни, что` ты мне писала в одном из своих писем – мы с тобой как одно целое, твоя жизнь – это моя жизнь, твое здоровье – это мое здоровье, твое счастье – это мое счастье.
Пиши мне, моя родная, всю правду о себе, не скрывай ничего.
Я уже писал тебе, что перевел на твое имя в Чистополь, на Сберкассу № 2555 сберкнижку. Ты сможешь сразу получить 1000 руб., и, кроме того, останется там еще 1400, которые будут выплачиваться по 200 р. в месяц. Думаю, что в течение марта эта книжка дойдет до тебя, сказали мне, что примерно месяц займет ее путешествие. Кроме того, просил издательство перевести тебе денег, получила ли их уже? Люсенька, очень прошу тебя, продай часть моих вещей (либо все), купи себе масла, молока. Кончится война, мы все это вновь приобретем, а теперь ведь все это абсолютно не нужно. Также скатерти и всякое другое барахло – чуешь, хорошая моя, обязательно сделай это. И ребят подкормишь. Не нужно, моя родная, худеть дальше, слышишь? Не нужно. Нельзя. Ни в коем случае нельзя.
Может быть, ты читала, как М. И. Калинин хвалил один из моих рассказов, напечатанных в «Красной звезде». Мне было это очень приятно и очень приятно было, что ты, верно, тоже прочла статью эту Калинина[504].
На днях должен быть напечатан мой очерк о красноармейце[505]. Писал я его с любовью к этому прекрасному человеку; когда получу газету, пришлю ее тебе. Это, пожалуй, лучшее, что я писал для газеты, хочу, чтобы ты прочла.
Родная моя, ясная моя.
Целую тебя, будь здорова. Молю тебя – будь здорова!
Твой Вася.
4 марта 42 г.
Гроссман – Губер [5 марта 194 2[506], Юго-Западный фронт]
Милая Люсенька, послал тебе вчера большое письмо, полное беспокойства о твое〈м〉 здоровье. Сегодня это беспокойство еще больше, не знаю прямо, как там с тобой, моя родная. Жду с огромным нетерпением вестей от тебя, мое ясное солнышко.
Как живешь ты, что там с тобой? Я на днях снова поеду в командировку, а после этого вернусь, и начнется у меня разговор с редактором об отпуске. Надеюсь, что будет он благоприятен. Солнышко мое, целую тебя тысячу раз. Тоскую по тебе бесконечно. Будь здорова.
Твой Вася.
Поцелуй ребят, пусть пишут мне.
Гроссман – Губер 6 марта 1942, [Юго-Западный фронт]
6 марта 42
Милая моя Люсенька, послал тебе вчера открытку, а позавчера письмо. Ничего нового за эти 2 дня не произошло – все по-старому. Люблю тебя, тоскую по тебе и бесконечно волнуюсь мыслями о твоем здоровье. Неужели до сих пор стоят у вас такие морозы злые?
Получил вчера письмо от папы из Самарканда (Заводская ул., № 20). Живется ему скверно, он один, а в Москву его пока не пускают. Солнышко мое ясное, целую твои глаза, руки. Будь здорова, будь умницей. Будь терпелива. Ведь великие испытания для тысяч тысяч. Видел я на фронте одного полковника, который на фотографии в газете узнал свою жену и двух детей, замученных немцами. И этот держался крепко, сурово. Что же нам говорить, надо зубы стиснуть и воевать до конца. Целую тебя, мое счастье, Вася.
Гроссман – Губер 7 марта 1942, [Юго-Западный фронт]
7 марта 42 г.
Милая Люсенька, пользуясь тем, что сижу сейчас на месте, пишу тебе ежедневно. Перечел сегодня все твои письма и открытки, начиная с того, что написала из поезда, помнишь, когда в июле уезжала? Милое мое солнышко, я отдохнул за эти 10 дней – чувствую себя хорошо, написал за это время 3 очерка[507]. Думаю все о тебе, думаю, думаю. Вероятно, дня через 2 снова поеду дней на 10–12. В поездке мне лучше, спокойней на душе, но ни усталость, ни сильные всякие переживания не мешают мне тосковать по тебе, родная. Писал тебе, что перевел сберкнижку. Надеюсь, дойдет до тебя. Как твоя рука, как сердце? У нас тут снова морозы, весны как не бывало. Родная моя, если можешь, развлекайся побольше, видайся с людьми, ходи в гости. А то ты мучишь себя, а я мучусь от беспокойства, что ты болеешь. Увидимся мы с тобой, радость моя, будь мужественна и терпелива. Все будет хорошо. Целую тебя крепко, твой Вася.
Поцелуй ребят.
Гроссман – Губер 9 марта [1942, Юго-Западный фронт]
9 марта
Милая Люсенька, пишу, пишу тебе беспрерывно. А от тебя ни слова. Последнее письмо твое послано c Твардовским почти полтора месяца тому назад. Что с тобой, радость моя? Здорова ли ты? Получаешь ли хотя бы письма мои? Не знаю, что и думать. В голову лезут самые черные мысли. Ведь не забыла ты меня?
Завтра, вероятно, поеду в командировку. Пробуду в ней около двух недель. У нас тут потеплело, солнце пригревает, и поездка будет в этом отношении легче зимних. Намерзся я за эту зиму крепко. Получаю тут письма – от Гехта, Атарова[508], Кугеля, Фраермана, даже от папы из Самарканда пришло письмо, а от самого любимого, самого близкого, самого дорогого и нужного мне человека, от Люсеньки моей, писем все нет и нет. Родная моя, будь здорова, очень тебя прошу об этом. Береги себя, моя драгоценная. Я всегда думаю о тебе. Ночью проснешься, знай, что я думаю и ночью о тебе. Целую тебя, моя радость, твой Вася.
Поцелуй ребят.
Гроссман – Губер 10 марта 1942, [Юго-Западный фронт]
Милое мое солнышко, завтра уезжаю в командировку. Был черен от мысли, что уеду, так и не получив весточки и 2 недели не буду знать ничего о твоем здоровье.
И вдруг сегодня письмо. Спасибо, радость моя. Не представляешь себе, как я счастлив, точно камень с сердца сняло. Спасибо, мое счастье.
Пишу тебе много и часто. Получаешь ли мои писания?
Получила ли перевод денежный? Перевел тебе сберкнижку, должна прийти к концу марта в Чистополь.
Посылаю тебе очерк – его очень сильно сократили в редакции и, конечно, то, что особенно мне нравилось[509]. Очень жалко. И конец отрезан, видно, не влез. Ну да бог с ним – привезу тебе, когда приеду, полный.
Люсенька, родненькая, может быть, тебе надоели мои излияния, но, ей-богу, мог бы писать тебе целые книги нежных, любовных слов. Любовь ты моя, счастье мое. Береги себя, моя ясная.
Целую твои глаза, руки, губы.
Твой Вася.
Передай Твардовской, что Саша ее еще в командировке, звонил вчера по телефону. Ее письмо пришло, ждет его. Он, вероятно, вернется через неделю.
10 марта 42 г.
Поцелуй ребят. Так береги же себя, Люсенька. Послал бы тебе еще одну фотографию, но я на ней такой носатый, что боюсь посылать, – еще разлюбишь. Я тебя тут даже ревновать начал.
Гроссман – Губер 11 марта 1942, [Юго-Западный фронт]
11 марта 42 г.
Милая Люсенька, рад и счастлив твоему письму, второй день спокойно на душе. Очень бы хотелось, чтобы удался переезд в большую комнату. Спокойней и удобней тебе будет. С нетерпеньем жду письма с твоей фотографией[510]. Дошла ли до тебя сберкнижка? Все же маленькое подспорье. Сегодня пишу Чагину грозное письмо, чтобы перевел тебе деньги – остаток. Береги себя, моя родная, помни о своем больном сердечке. Я, вероятно, уеду сегодня вечером либо завтра утром – писал тебе уж об этом, пробуду в командировке недели 2. Постараюсь и оттуда писать тебе. Все мои мысли с тобой. Надеюсь, у вас уж не так холодно, как было в феврале. Остался ли кто-нибудь из писателей, или одни лишь семьи в Чистополе? Полон надежд на наше свидание. Целую тебя, моя радость, много раз,
твой Вася.
Поцелуй ребят. Вчера послал Феде открытку. И Мише писал.
Гроссман – Губер 25 марта 1942, [Юго-Западный фронт]
25 марта 42 г.
Моя милая и хорошая, прилетел из довольно далекой поездки. Стал я теперь настоящим летчиком, единственный вид транспорта, который я признаю и люблю.
Получил телеграмму от редактора следующего содержания: «Редакция решила предоставить вам творческий отпуск на май месяц». Я написал редактору о твоей болезни и просил ускорить, если возможно (это вряд ли будет). Меня смущает, как добираться к вам, моя любовь, единственная, ведь скоро Кама тронется – тогда ни проехать, ни пройти. И я буду терять драгоценные дни, сидя где-нибудь на берегу и ожидая, пока лед пройдет. В общем, радость моя, будь терпелива и спокойна – иначе трудно жить. А нам с тобой еще долгая жизнь впереди. Отпуск этот будет, но не нужно себя нервировать, как ты это делаешь, ведь время военное, и поэтому люди прежде всего подчиняются делу и необходимости.
Прости, родненькая, за эту проповедь, но Миша мне написал, как ты теперь больна и слаба, и я думаю, многое тут от душевных волнений и нервов. Поэтому, радость моя, давай условимся так – на считай часов и минут, а помни твердо, как помню это я, – едва получу разрешение – не потеряв ни минуты приеду к тебе. Целую твои милые руки, мое ясное солнышко.
Получила ли ты сберкнижку, перевел ее в самом начале марта? Телеграфирую в редакцию, чтобы тебе снова выслали гонорар за очерки мои. Выслал в редакцию заявку на новый твой аттестат. Вчера приехал Саша Твардовский – выглядит хорошо, здоров, стал от ветра бронзовым. Получаю письма от папы, ему очень неважно. Он много о тебе спрашивает, помирился с тобой. Как бы мне хотелось перетащить его к тебе, там он совсем худо живет. Твою открытку, письмо, еще открытку получил. Переслала мне Жен〈ни〉 Ген〈риховна〉 твои письма из Москвы, наслаждался, читая их. Спасибо тебе, радость моя, что пишешь часто. Это самые светлые минуты моей жизни – чтение твоих открыточек и писем. Рад, что ты на новой квартире.
Целую тебя много раз. Твой Вася.
Поцелуй ребят, получил их письма.
Ну вот, солнышко мое, отпуск мне уже официально обещан, ведь до этого были лишь разговоры: будем же ждать терпеливо, и не мучь себя, моя голубоглазая.
Да, приехал главлит, говорит, Гехт сюда собирается, недельки на 3.
Люсенька, только что получил извещение, что сберкнижка переведена тебе 14 марта по старому твоему адресу (Октябрьск〈ая〉, 16).
Гроссман – Губер 29 июня 1942, [Москва]
29. VI.42
Милая Люсенька, вот я уже третий день в Москве. Приехал я в субботу вечером, в редакцию не пошел, а заехал домой, помылся, почистился. В этот же вечер пришла Маруся, а вскоре за ней Гехт, Богословский, Кугель. Расскажу по порядку. Маруся выглядит плохо, у нее опухли ноги, как и у Жен〈ни〉 Генр〈иховны〉. Петр Иванович чувствует себя значительно лучше, он живет на даче, возится все время с огородом. С Джином беда – он поймал ворону и проглотил ее вместе с перьями, когтями и клювом – заболел и издох.
Кугель выглядит чудно – весел, оживлен, много работает. Гехт и Богословский тоже глядят молодцами. (Они не глотали ворон.) Москва очень приятна, нарядна, бульвары и скверы в цветах и красивых газонах.
Я еще у начальства не был, пойду после двух часов, а вчера было воскресенье, и я провел день с друзьями. Ночевал у Гехта, вместе с Кугелем. От него и пишу тебе письмо. Вчера узнал приятную новость об Андроникове – он в полном порядке[511]. Сегодня передам письма в Клубе. Посылки Литфонда до сих пор лежат в Москве. Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉 уже две отнесла и сегодня отнесет третью, уже составленную по твоему списку, который я привез.
От папы много писем, он в очень тяжелом положении, болеет, было у него что-то вроде гангрены, он долго лежал один без всякого ухода. Не знаю, удастся ли получить для него визу на возвращение в Москву. Попробую, во всяком случае.
Появились маленькие (совсем маленькие) надежды на то, что Вася Бобрышев цел. Кто-то где-то видел его. Катю Строгову[512], кажется, видели в Куйбышеве.
Моя любимая, я ужасно сожалею, что уехал в четверг, – ведь попал все равно в воскресенье в Москву, мог уехать на день позже. Как-то ты живешь, моя любая, выполняешь ли мои заветы? Как шуба? Напиши мне о себе и всех делах подробно. Крепко целую тебя.
Твой Вася.
Поцелуй ребят. Пиши!
Получила ли две моих срочных телеграммы – одну из Москвы, вторую еще с Казанского вокзала?
Гроссман – Губер 2 июля [1942, Москва]
Моя милая и любимая Люсенька, вот уж 5 дней, как я в Москве. Работа моя будет перепечатываться еще дней 5, лишь после этого начнут читать ее. Читал я ее товарищам – встретили ее значительно холодней, чем в Чистополе. Это меня огорчило. Посмотрим, как отнесется к ней редакция. Я полон мыслей о тебе, твоих делах. Разговаривал с Хмарой[513]. Он послал телеграмму Хохлову о помощи тебе. Перевел позавчера 1000 руб. через Хесина, надеюсь, ты их уже получила. На днях снова получу деньги и таким же образом переведу их. Посылки ушли позавчера. Новую посылку по твоему заказу отправить с этой партией не удалось. Она уже упакована и, вероятно, пойдет в августе.
Узнал новости о многих друзьях и знакомых. Передай Вале, что расспрашивал многих о Федоре Марковиче[514], но получил лишь подтверждение того, что она уже знала в Чистополе. Правда, мне не удалось повидать Гольцева и Лифшица[515]. Как только увижу их, напишу ей. Остальные лишь подтверждают то, что рассказывал Ильенков.
Гринберг и Лариська[516] живут в Пятигорске, живется им очень хорошо. Они прислали веселое письмо. Саша Беньяш болен, лежит в санатории в Ленинграде. Ему в свое время предлагали уехать, но он отказался, не пожелал оставить работу. Представь, нашелся Вадя. Он уже у Тамары, они вместе живут в Пятигорске. Выяснил подробней о Кате Строговой. От нее давно уже нет писем, около 4 месяцев. Девочка ее живет вместе с сестрами Бобрышевыми[517]. Фраерман тяжело болен, у него обмороки постоянные, он разбил себе лицо, упав без сознания на улице. Его вчистую освободили от службы, зачислили в инвалиды Отечественной войны, дали пенсию. Сейчас он с Валентиной Сергеев〈ной〉[518] уехал в Солотчу. Нужно надеяться, поправится там хорошо.
О Жене и Вероничке противоречивые сведения. По одним – они едут в Москву, Женя будто бы завербовалась работать на одном из московских заводов, по другим, они остались на месте, где были. Ида обещала помочь вызвать папу на работу. Вызов семей, говорят, последним постановлением прекращен и делается лишь с личного разрешения наркома внутр〈енних〉 дел. Дела Соловьевой и Нины Мунблит в порядке. Жди, родненькая, жди, все будет хорошо. Мы вместе будем в Москве.
Живу дома – ночую то у Богосл〈овского〉, то у Гехта. Мы с ними не расстаемся целые дни, а каждый вечер после работы приходит Кугель. Бытовые условия хорошие.
Крепко тебя целую, моя любимая, скучаю по тебе, твой Вася.
Пиши, пиши мне! Поцелуй ребят. Привет Асееву, Пастернаку, Дерману[519] и дамам – Вере, Генриетте, Зине[520].
Что с шубой?
Ешь побольше масла, яиц!!!
Твардовский на фронте, скоро должен приехать.
2 июля.
Губер – Гроссману 2–4 июля, 7 июля [1942, Чистополь]
2/VII – 3/VII – 4/VII
Грустно что-то мне, родной мой! Радио не радует меня. Так хочется быть с тобой, поговорить. Такая тоска. Жду с нетерпением письма от тебя. Васенька, хороший мой, пиши чаще. Получила от тебя деньги вчера – большое спасибо. Я успевала уже задолжать – отдам долги. Вот только не знаю, отдавать ли сейчас долг наш Шкапскому, долго слишком держим деньги его. Очень хочется знать мне, как обстоят дела с повестью. Как назвал ты ее? Скоро ли пришлешь мне экземпляр повести?[521] Наверное, сейчас она уже перепечатана. Сегодня Хохлов вызвал меня к себе и показал телеграмму от Хмары, в которой Хмара просит сделать все, что возможно, для меня. Хохлов просил меня составить список необходимых мне вещей и принести ему. Все время льет у нас дождь – грязь, невозможно пойти в поле полоть. Послала тебе письмо с Таней Лагиной. Она, кажется, сегодня уехала пароходом. Жив ли Джин?
Между прочим, в военкомате так и случилось, как говорили, – работали около 80–100 человек – получат карточку 300. Участки еще не делили, все льет дождь. На днях Миша принес свой заработок за 4 дня июня – 54 рубля. В банке ему стало легче работать.
7/VII. Пишу тебе, родной, письмо уже 5 дней, чтобы передать его с Павленко, а он, кажется, сегодня уехал. Все спрашивала, говорит, не скоро. Пошлю, если уехал, почтой. Сегодня получила твое письмо, спасибо. Очень обрадовалась ему. Рада, что Кугель бодр и весел. Думаю, что последние дни и у него сшибли веселие. Сегодня что-то у меня очень болит спина и голова – были прохладные ветреные дни, а я ходила в жакете. Завтра хочу пойти в мастерскую отдать сшить подаренное пальто. Хохлов обещал помочь в приобретении кое-чего, а пока очень мне холодно без пальто. Как в Москве? Хорошо бы С〈емена〉 О〈сиповича〉 перетащить в Чистополь. В милицию меня больше не вызывали. Подала прокурору заявление с просьбой наложить арест на имущество воров. Хорошо бы, если будет возможно вернуть деньги Твардовской, а то она прошлый месяц забыла получить в военкомате деньги, а теперь дадут только 23-го. До сих пор с ней я не говорю, да и не хочется. Очень раздражает она меня своей самоуверенностью. Злит меня бесконечно Гордон, который хочет в армию «только писателем».
Привет тебе от Генриетты. Опять она стонет – нет 10 дней от мужа писем.
Передай всем привет. Особенно Кугелю.
Целую тебя крепко. Очень бы хотелось быть сейчас с тобой, особенно сейчас.
Твоя Люся.
Гроссман – Губер 5 июля 1942, [Москва]
5. VII.42 г.
Милая Люсенька, вот уже неделя, как я сижу в Москве. От тебя весточки нет. Жду с нетерпением, хожу к ящику смотреть, но сам знаю, что рано еще ждать письма. Повесть моя все еще перепечатывается, не спешат машинистки. Пробуду здесь еще изрядно времени.
Знаю, насколько невесело тебе в Чистополе, но рад, что ты с детьми там – спокойно и тихо. Раньше осени думать о поездке нельзя. Солнышко мое ясное и родное, береги себя, не переутомляйся, не работай через силу. Ешь, ешь побольше. На днях снова переведу тебе денег. Люблю тебя, моя ясненькая, и тоскую по тебе. Обо мне не волнуйся – все будет хорошо, лишь бы ты здорова была. Целую тебя крепко, твой Вася. Поцелуй детей. Привет всем знакомым.
Гроссман – Губер [6 июля 1942, Москва]
Милое мое солнышко, как будто есть оказия послать письмо – едет Нусинов[522]. Спешу написать тебе несколько слов. Вчера, в воскресенье, устроили «семейный» обед – пришел Кугель, Гехт. Жен〈ни〉 Генрих〈овна〉 нам сварила зеленые щи и нажарила котлет. Пир был великолепен. Получил я карточки рабочие, рад, что Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉 подкормится немного. Рукопись моя все еще перепечатывается на машинке, должно быть, послезавтра будет готова. После этого еще буду ее править, а после этого будут ее читать. Москва мне очень приятна сейчас – зеленая, нарядная, не шумная. В квартире нашей очень хорошо – чисто, деревья еще больше разрослись, и в комнате зеленая прохлада, неяркий свет. Ждет она тебя, моя родная хозяйка, приедешь и ты в нее. Только терпение и силу душевную нужно, чтобы подождать. Все будет хорошо, моя ясная.
Все время думаю о твоих делах и жизни. Нашлись ли зимние вещи? Как чувствуешь себя? Ешь ли достаточно? Помни, солнышко, что обещала мне. Питайся хорошо. Не скармливай все детям. Не переутомляйся, спи побольше. Старайся и днем часок поспать.
Ведь ты теперь тоненькая, хрупкая, нужно беречься, все время помнить о своем здоровье. Обещай мне это!
Беспокоит меня папино здоровье. Я тебе уже писал, что он тяжело заболел. А тут, как назло, писем нет от него – я уже послал ему телеграмму.
Сегодня ночевала у нас тетя Лиза. Ее везет Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉 на операцию, должно быть, ляжет сегодня в больницу, все с глазами связано. Она стала совсем древней, но достаточно энергична и бодра.
Есть известия косвенные от Вени – он с Верой в Якутске. Должно быть, живется ему там неплохо, т. к. прислал весьма солидную посылку. В предыдущих письмах я писал тебе о всех наших друзьях. Надеюсь, ты письма эти получила, и поэтому не повторяю.
Родненькая моя, как сейчас ни приятно в Москве, но я все же радуюсь, что ты живешь на ул. Бебеля. О приезде сейчас с ребятами нельзя и думать. Надеюсь и верю, что осенью ситуация станет для вас всех московской, пока же сиди в Чистополе, будь благоразумна и береги свое драгоценное здоровье. Помни о нем! Не шутка это, Люсенька!
Я заключил договор со «Знаменем» на повесть. Аванс получу на этой неделе и тотчас вышлю тебе деньги через Хесина. Получила ли 1000 руб. – перевел через Хесина?
Сильно беспокоит меня, как будет встречена моя повесть. Ее ведь никто еще не читал. Редактор уезжает на неделю на фронт, приедет лишь в будущий понедельник. Словом, видно будет, как дело пойдет.
Из друзей встречаюсь с Гехтом, Кугелем, Богословским, часто вижусь с Габриловичем. Он очень мил.
Ты уже знаешь о гибели Петрова – он погиб при авиакатастрофе, вдали от фронта, уже по дороге в Москву[523].
Родненькая, пишешь ли ты мне, идут ли уже твои письма?
Тоскую по тебе, целую тебя крепко.
Твой Вася.
Поцелуй ребят.
Привет знакомым чистопольцам.
На днях получу плащ новый и сапоги, старые «отойдут» Мише.
Гроссман – Губер 12 июля 1942, [Москва]
12 июля 42 г.
Милая моя Люсенька, вчера послал тебе телеграмму срочную о том, что повесть моя принята к печати в «Красной звезде». Ортенберг прочел ее, вызвал меня ночью и, представь себе, даже обнял меня и расцеловал, наговорил кучу самых лестных слов и сказал, что будет печатать повесть без сокращений всю, от первой до последней страницы. Можешь представить себе, что я был чрезвычайно обрадован. В связи с печатанием повести я задержусь еще в Москве, очевидно, на довольно длительный срок. Теперь посмотрим, как примет ее читатель. Вопрос это тоже немаловажный. Одновременно начал переговоры об издании книжки и, возможно, роман-газеты.
В общем, дело с повестью пока идет удачно, даже очень удачно – посмотрим, как дальше будет. Ну вот, это о повести. Родненькая, я очень чувствую твое отсутствие и в тяжелые, и в хорошие минуты жизни. Теперь так хотелось, чтобы ты была вместе со мной и вместе со мной порадовалась бы моему успеху, да, собственно, не моему, а нашему с тобой. Ведь у нас все общее, Люсенька, в жизни – и успех, и неуспех.
Я все еще не привык к Москве, она в этом году как-то особенно очаровательна – зеленая, чистая, просторная, грустная немного.
Получил письмо от Гринберга. Расспрашивает много о тебе, Лариська с ним, живут они в Пятигорске, пишет, что похудел, а теперь снова стал поправляться. Получил письмо от Ковалевского. Он жив, здоров, письмо очень интересное – собирается он по поручению редакции своей газеты пойти к партизанам, описывать их жизнь. Получил телеграмму от папы – он здоров. И это хорошо – ведь болел он. Я не очень огорчен, что он сидит в Самарканде, тем более что приезжающие из тех мест говорят, жизнь там дешева, огромное обилие фруктов и овощей.
Представь, какой странный случай – у меня ведь в Казани украли 2700 рублей, вчера пришел в Гослитиздат, и бухгалтер откопал какой-то старый счет, по которому мне причитается точно эта сумма – 2700 руб.
Вообще, если повесть будет печататься нормально, там, где я предполагаю, дела наши материальные выправятся весьма и весьма. Я хочу лишь одного, чтобы ты поправилась, начала хоть немного толстеть. Слышишь, родненькая моя?
Завтра переведу тебе через Упр〈авление〉 авторских прав 1 тысячу. Получила ли ты ту тысячу, что выслал тебе неделю назад тоже через Хесина? Люсенька, родная моя, поправься обязательно и не пихай, ради бога, всю еду в детей – это меня приводит одновременно и в отчаяние, и в ярость.
Хорошо было бы также запасти тебе жиров на зиму. Деньги буду высылать тебе по мере получения. Помни, радость моя, что ты моя единственная – не суши себя. Спи побольше, не переутомляйся. Пусть душевное твое состояние будет спокойно. Не волнуйся, все будет хорошо, в войне мы победим немцев, и мы с тобой снова будем вместе жить в Москве.
Родная моя, почему не прислала мне ни одной телеграммы, ни одного письма? Завтра уже 2 недели, как я в Москве, а от тебя еще ни звука. А тут еще сегодня Чичеров[524] приехал, привез кучу писем, а от тебя нет. Я очень взволновался от этого. Пиши мне часто – и с оказиями и почтой, телеграфируй время от времени. Ведь теперь связь прилично работает. Гехт завтра уезжает на Юго-Западный фронт, а затем заедет в Чистополь. Приехал Твардовский, ему дали месячный отпуск. Он пишет поэму[525]. Я у него вчера ночевал, ну и выпили мы, естественно, «в плепорцию».
Мне очень жалко, что Гехт сейчас уезжает – мы с ним в этот мой приезд были особенно дружны.
Живет сейчас у нас тетя Лиза, с Витей она поссорилась, собирается к Наде, а пока поселилась у нас. Приятного в ней нет ничего, но уж очень жалка она, слепая совершенно. Ты уж не серчай, котинька, пусть пока поживет. Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉 немного отъелась за время моего пребывания, стала почти такой, как в мирное время. Марусю последние дни не вижу, она, видимо, после работы ездит на дачу.
Родная моя, хорошая, береги себя, ешь побольше, следи за своим здоровьем. Помни, что это самое драгоценное, что есть у нас в Чистополе. Пиши мне часто, я беспокоюсь очень, когда долго нет от тебя вестей. Крепко целую тебя много раз, твой Вася.
Поцелуй ребят.
Привет Асееву, Дерману, Пастернаку и всем дамам. Сражайся в маджонг! Надо тебе развлекаться немного, а не только смотреть, как ссорятся Миша с Федей, и с утра до ночи быть их прислугой. Слышишь, Мурчиса?!
Люсенька, меду покупай! И ешь!
Губер – Гроссману 14 июля [1942, Чистополь]
14. VII
Васенька, солнышко мое светлое! Сейчас узнала, что Павленко еще здесь, и пишу с ним еще одно письмо. Первое лежит у него дней десять. Была я очень рада твоей телеграмме, где ты говоришь о рукописи. У меня как раз был Асеев, и он обещал послать телеграмму тебе от меня. В воскресенье была у Тренёвых[526] – играла в маджонг. Получила письмо от Семена Осиповича – он рвет в Москву. Привез Нусинов мне письмо – спасибо, родной, что пишешь мне часто. Нашлась моя шуба – была она у девицы Марченко. Хохлов выделил: 3 простыни, по 2 рубашки детям и 24 метра ситцу. Все это очень пригодится. Пришли посылки – сегодня их возят с пристани, сегодня или завтра получу. Пока в Москве ты, я сплю ночью, но тоска по тебе ни днем ни ночью не отпускает меня. Трудно жить мне без тебя, как без воздуха. Скорей бы конец фашистам. Я верю, что все будет хорошо на фронте. Гордона взяли в школу переквалификации старшего начсостава. Уехал он в Горький. Жалко Бети – муж уехал, а отца в тот же день арестовали за какие-то кожи, он работал сапожником, и в артели, где он работал, пропали кожи. Мать ее выводит из себя – Бети все плачет. Читала сегодня рассказ Гордона – Бети дала читать – плохой на редкость. Миша работает. Доволен отношением к нему начальства. Привет всем.
Целую тебя крепко, крепко.
Твоя Люся.
Губер – Гроссману [14 июля 1942, Чистополь]
Василию Семеновичу.
Написала тебе, родной, сегодня письмо, но хочется вложить также записочку в письмо Ж〈енни〉 Г〈енриховне〉. Сейчас я чувствую себя очень хорошо. Погода хорошая. Радио тоже немного лучше. Получил ли мою телеграмму? Дети здоровы. Миша работает. Работой доволен. Принес за 2 недели 170 р. Если бы хотя день побыть можно с тобой. Так тоскливо без тебя. Как твоя спина? Васенька, солнышко, сходи к врачу и зубы полечи, пока в Москве. Слышишь, Васенька, сходи к врачу.
Целую тебя крепко.
Твоя Люся.
Гроссман – Губер 15 июля 1942, [Москва]
Милая Люсенька, пишу тебе множество писем и открыток, получаешь ли что-нибудь? Послал 4 телеграммы. От тебя имел письмо, привезенное Таней Лагиной. Рад, что выполняешь мои заветы, пишу тебе об этом в каждом письме. Ешь, родненькая, поправляйся.
Послал тебе через Хесина 2 денежных перевода – по тысяче каждый, получила ли ты их? Через несколько дней вышлю еще денег. Сделай себе маленький запасец масла и меда, когда пошлю деньги.
Повесть мою еще не начали печатать, начнут со дня на день, если внезапно не перерешат (что тоже может случиться)[527].
Получил письма от Ковалевского и Гринберга, телеграмму от папы, он здоров. Гехт вчера уехал, вероятно, заедет в Чистополь на обратном пути. Приехал вчера Фраерман, он ужасно выглядит – древний, тяжелобольной старик. Через несколько дней он уезжает в Алма-Ату. Ходит он с палкой, еле передвигает ноги.
Получилось извещение, что убит Ивантер, помнишь, товарищ Васи Бобрышева, работал в журнале «Пионер»[528].
Я живу тихо, мирно, дома почти не ночую, то у Богокока[529], то у Габриловича, то у Гехта. К Габриловичу приехала Нина, он ее ждал очень, а она с вокзала уехала к Дзигану[530], оказывается, вышла за него замуж в Ташкенте и сообщила на вокзале эту новость Жене. Мальчика[531] она тоже привезла – отдала Жене. Мне его жалко – он милый, хороший и несчастный.
Возможно, что мое пребывание в Москве продлится еще на месяц – мне предложили написать брошюру о Гастелло[532] и дадут на месяц освобождение от корреспондентской работы.
Получил новое обмундирование, прекрасные сапоги. Старые пойдут Мише, они вполне хорошие, только латочку положить.
Родненькая, любимая моя, тоскую по тебе, люблю тебя, бесконечно волнуюсь о твоем здоровье.
Сегодня восстановили телефон у нас в квартире, все по-прежнему, только тебя нет со мной, мое счастье.
Ходи играть в маджонг, развлекайся, солнышко, не закисай. Будет, будет все хорошо!
Был в гостях у Эренбургов, они очень милы. Фраерманы шлют тебе привет. Надеюсь, что материальные дела твои поправлю основательно, сможешь кормиться хорошо.
Много раз целую тебя,
мое солнышко.
Твой Вася.
Поцелуй ребят.
15 июля 42 г.
Видел вчера Гольцева, он говорит, что у Левина дела в порядке – партийные и прочие. Сам Гольцев пренеприятный субъект.
Губер – Гроссману 18 июля 1942, [Чистополь]
18. VII.42
Васенька, родной мой!
Получила от тебя вчера 1000 р., спасибо. Из них рассчитаюсь с Шкапским, Верой Мих〈айловной〉. Из следующих начну отдавать деньги Твардовской. Вот жуткая женщина, чем больше ее видишь, тем убеждаешься, что это такой кулак. Например, все ягоды почти в саду она считает своими, потому что окна ее выходят в сад. На днях Федя сорвал две малинки, М〈ария〉 И〈лларионовна〉 его отругала, т. к. она хочет варить варенье. Генриетта, Миндлина[533] смотрят на ягоды, а сорвать боятся, боясь площадной ругани Твардовской. Вчера в 12 часов дня слушала радио, и веселей стало на душе. Получили посылки. В воскресенье постараюсь барахло превратить в масло. Сегодня купила кило меду, попью чай с сладким. Получил ли ты мои письма, посланные с Таней Лагиной, Павленко и по почте?
Чувствую себя я сейчас хорошо. Сейчас у нас очень жарко. Едим уже молодую картошку. Масса зелени – жаль нет тебя – ты любишь овощи. Жду с нетерпением рукопись. В начале августа Гехт писал, что приедет.
Может быть, и ты будешь писать вторую часть книги? Какое бы это было счастье. Последнее письмо было от тебя от 5 июля. Жду писем каждый день, и нет. Солнышко мое ясное, пиши почаще.
Привет Кугелю и товарищам.
Целую тебя крепко.
Твоя Люся.
Гроссман – Губер 19 июля 1942, [Москва]
19. VII.42
Моя маленькая Люсенька, родная моя, получил твое второе письмо – обрадовался ему очень, обрадовался очень тому, что нашлась шуба. Вот и будет тепло тебе зимой. Доченька, ведь я на второй день после приезда перевел тебе 1000 р., а затем 10-го еще тысячу. Неужели не получила ты их – пишешь, что сидишь без денег? Они ведь через Хесина переведены, думал, что на второй день получишь их. Через 2–3 дня снова переведу тебе денег. Питайся, питайся получше, единственная и главная моя просьба к тебе. Я остаюсь в Москве на время печатания повести, кажется, сегодня начнут. Надеюсь полностью устроить твои материальные дела. Пиши мне много и подробно о себе, своих делах. Как огород, мне очень интересно – картошка, огурцы, помидоры? Не переутомляйся, прошу тебя. Получила ли мое письмо с Верой Инбер?[534] Пишу тебе часто почтой, послал 5 телеграмм. Целую тебя много раз крепко,
твой Вася.
Привет детям.
Передай Мише, что я недоволен его шоферством – ведь велел ему помогать тебе.
Гроссман – Губер 20 июля 1942, [Москва]
20.7.42
Моя любимая, вчера Павленко привез твоих два письма. Перечитывал их множество раз, хорошая моя. Пиши мне не только с оказиями, но и почтой – письма доходят. Получила ли ты мои многочисленные письма и телеграммы и 2000 руб.? Сегодня переведу тебе еще денег через Хесина. Очень порадовался, что выдали тебе ситцу, это ведь большая драгоценность. Я теперь в редакции самый нужный человек, редактор вызывает меня по 10 раз на день. Ночую там, так как корректура правится до 2–3 часов утра. Печатают божески, куда либеральней Ковнатор[535], без сокращений. Ковнатор здесь – худая, растерянная. Печатать повесть начали в воскресенье – 19-го[536]. Сегодня опубликована вторая глава. Порадовался, что маджонг играла. Доставь мне эту радость – почаще, почаще развлекайся, мое ясное солнышко. Пишу за столом у нас, у открытого окна. Лезут в окна разросшиеся зеленые ветви, слышен голос Антона[537]. И толстый армянин-чистильщик дремлет на своем месте, и ночью, когда окно открыто, слышен звон кремлевских часов. Сегодня вечером придет Маруся и Кугель. Маруся часто звонит по телефону, она очень слаба, бедняжка. Получил открытку от Берендгофа[538] из Ташкента, расспрашивает о тебе, он болел сильно, жена с ним там. Вот и Гордон пошел служить. Получила ли письмо с Верой Инбер? Пиши!!! Целую тебя крепко много раз, твой Вася.
Губер – Гроссману 21–23 июля 1942, [Чистополь]
21. VII.42
Васенька, милый мой, любимый!
Сегодня Инбер привезла от тебя письмо – последнее письмо было с Нусиновым, и с тех пор до сегодня – ничего. Писала тебе с Таней, Павленко и 2 письма по почте. «Красная звезда» последняя была от 11-го. Может быть, ты сумеешь, если не трудно, выписать мне «Правду» или «Известия»? Эти газеты ходят лучше, а доставать их очень трудно. Васеночек, может быть, ты сможешь приехать на месяц сюда работать? Какое бы было счастье. Получила от тебя 1000 руб. 1 июля и 17 июля 1000 р. Очень бы хотела я, чтобы деньги Твардовской ты отправил непосредственно ей – не хочу я с ней ничего иметь общего – больно сволочная уж она баба – фамилия ее Горелова. Сто рублей я ей уже отдала – нужно 1400 р.
22. VII
Сегодня получила твое письмо от 12-го. Теперь знаю, как принята была твоя рукопись редактором, – очень рада. Телеграмму послал от меня и от себя Асеев – кажется, 10–11-го числа. Асеев очень волнуется и бегает ко мне узнавать, что пишешь ты, а об его повести ты ничего не пишешь. Очень огорчил ты меня, что позволил жить у нас тете Лизе. Пусть не ссорится с Витей и ведет себя прилично, а у нас делать ей нечего. Васенька, приезжай хотя на две недельки – поработаешь здесь. Пусть здесь тебе плохо – в Москве лучше, но, Васенька, так тоскливо без тебя, а ведь у тебя отпуск для работы на месяц. Приезжай! Если есть к этому хоть маленькая возможность – приезжай!
Скажи Ж〈енни〉 Г〈енриховне〉, чтобы она ходила в Литфонд. И обязательно прислала старые детские вещи и обувь и большую алюминиевую кастрюлю. Вчера отдала шить пальто Пастернака – не знаю, как сошьют в мастерской. Маджонг играю очень редко – нужно вязать. Напиши подробней, что сказал тебе Гольцев и можно ли ему верить, а то в приписке твоей ничего не понятно. Жаль Габриловича – передай ему привет.
23. VII.42 г.
Васенька, солнышко мое ясное! Сейчас Генриетта идет на доклад В〈еры〉 Инбер и передаст ей письмо.
Передай привет Ж〈енни〉 Г〈енриховне〉. Крепко поцелуй Марусю. Не вздумай Е〈лизавету〉 С〈авельевну〉 прописать у нас в квартире.
Целую,
Люся.
Дети целуют тебя.
Гроссман – Губер 22 июля [1942, Москва]
Милая Люсенька, только что узнал, что Зингер[539] едет сегодня. Наскоро пишу тебе – может быть, застану его в Союзе. Хочу с ним послать денег тебе – надеюсь, он возьмет. За это время напечатаны 3 главы моей повести в «Красной звезде». Завтра идет четвертая. Есть много предложений от издательств, все выяснится на этой неделе. Посылаю тебе почти ежедневно то открытку, то письмо. Солнышко мое любое, береги себя, не переутомляйся работой, питайся получше, развлекайся маджонгом! Слышишь, радость моя?
Сегодня неожиданно приехала Маня из Невинномысской[540], она завербовалась там работать, на московский завод. Очень жалеет, что приехала. Раскормленная, толстая. Привезла Марусе от Жени «огромную» посылку – масла, сала, пшена и проч. Это очень хорошо, т. к. Маруся совсем отощала. Говорит, что Женя хорошо выглядит, прекрасно живет, запасает продукты на зиму. Вероника с ней ссорится, т. к. обе упрямы.
Родненькая, еще не перепечатали рукопись, а все экземпляры забрала редакция, так что послать сейчас не могу.
Сидит у меня сейчас Письменный, он тоже собирается в Чистополь. Сейчас пойдем с ним искать Зингера.
Вчера был в гостях у Кугеля, он меня по-царски принимал – жарил яичницу, творог, салат. Уже хозяйство совершенно налаженное – даже терка и утюг есть.
Твои письма, посланные с Павленко, получил с великой радостью. Послал тебе подробный ответ – получила ли? Хотя вряд ли – ведь послал почтой. Получила ли вторую тысячу рублей, которую перевел тебе через Управ〈ление〉 автор〈ских〉 прав? Перевод этот сделан (т. е. послана телеграмма Хесиной[541]) 11 июля.
Если Зингер согласится, пошлю с ним 1900 р., если не возьмет, завтра пошлю их телеграфом через Управление авторских прав. Солнышко мое, кончаю писать, боюсь пропустить оказию, поэтому бегу.
Помни, что люблю тебя больше жизни, береги себя. Будет все у нас хорошо.
Крепко тебя целую,
твой Вася.
Привет ребятам, почему они не пишут мне?
22 июля.
Уже скоро месяц, как мы расстались.
Гроссман – Губер 23 июля [1942, Москва]
Милая моя и любимая Люсенька, вчера послал тебе с Зингером письмо и 1900 руб. А сегодня узнал, что едет Френкель, и решил и с ним написать тебе, мое солнышко.
Печатание повести идет хорошо. Удивительно, что теперь, во время войны, в военной газете, с редактором дивизионным комиссаром, мне оказалось гораздо легче с редактированием, чем со всеми Ковнаторами и пр. Редактор исключительно широко и смело подходит к печатанию повести – он уже получил несколько хороших отзывов с фронта и очень доволен – говорили ему, что сразу повесть вызвала интерес. Получил и я несколько комплиментов, между прочим от Эренбурга. Но самое удивительное, что от редактирования работа делается лучше, а не хуже. Помнишь, что в Гослитиздате было наоборот.
В течение ближайших 2–3 дней решится вопрос о печатании повести в издательствах, тотчас же по оформлении договоров перешлю тебе новые порции денег. «Красная звезда» тоже перешлет тебе после напечатания весь гонорар – очевидно, тысяч 6 либо 7. Печатание протянется, очевидно, еще недели 3. Должен сказать тебе, что меня уже тянет в поездку, мечтаю поехать с Коломейцевым[542]. Он чудный человек, между прочим, он военный консультант по моей рукописи – умный, с большим вкусом, тонкий. Прекрасный, ей-богу, человек. Отношения с редактором у меня теперь очень хорошие – торчу у него в кабинете, он, прежде чем исправить слово, вызывает меня для согласования. В общем, пока все идет очень хорошо. Лишь бы мое ясное солнышко было здорово и начало поправляться.
Люсенька, пиши мне о всех новостях своих, обо всех событиях маленьких и больших – помни, что мне интересно все решительно, до самых маленьких новостей в твоей жизни. Пиши, как твой огород. Не вздумай на себе носить картошку. Береги, береги себя, родненькая моя.
В бытовом отношении я устроен – обед в Союзе очень хороший, а так как теперь вечером и ночью я бываю в редакции, то там меня зачислили на так называемые гвардейские ужины – сыр, колбаса и белый хлеб. Ем все это, и совестно, что не могу все отдать тебе, моя радость. Через пару дней поедет в Чистополь Письменный – пошлю с ним 2 плитки шоколаду.
Ну, будь здорова. Развлекайся. Пиши мне часто. Береги себя. Ешь побольше масла и яиц. Помни, все мои мысли о тебе.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
Привет Надежде Мих〈айловне〉[543] и Рите Сенгалевич[544].
23. VII
Коша, когда пишешь письма, ставь на них число!
Губер – Гроссману [26 июля 1942]
Васенька, родной! Сейчас уезжает Нусинов – тороплюсь писать. Вчера вечером Зингер привез письмо и деньги. Сегодня уж деньги обращены в масло. Твардовской 1400 р. пришли непосредственно ей, сто ей возвращено, очень не хочется с ней сталкиваться – это похуже Злобиной[545]. Отхватил же Саша жену себе. Торопят. Здорова.
Целую,
Люся.
Губер – Гроссману 26, 27, 29 июля 1942, [Чистополь]
26. VII
Васенька, хороший мой! Сегодня послала несколько слов тебе с Нусиновым – я только начала писать, вошел Гордон и сказал, что уходит на пристань уже. Я тебе и не писала еще, что Гордон явился обратно, т. к. по специальности его не могли использовать – теперь собирается ехать в Москву, но, вероятно, хочет дождаться начала месяца – чтобы получить паек. Между прочим, как обстоит дело с пайками для жен фронтовиков? Сделал ли что Твардовский в этом направлении? Собираюсь я сегодня пойти к Тренёвым поиграть в маджонг. Вчера пришла газета от 21 июля с продолжением твоей повести, газеты же за 19-е и 20-е, как видно, пропали. Обидно, если это так, – хочется собрать всю повесть, если рукопись переправить трудно. Я еще надеюсь, что ты приедешь работать сюда. Миша работает, но жаль на него смотреть: у машины старые камеры и покрышки и все время лопаются, ходит грязный, да зубы мучают его очень, по ночам плачет, а к врачу пойти нет времени. За все это время получила от тебя по почте только 2 письма и открыточку, ты же пишешь, что пишешь часто.
27. VII
Сейчас вернулась с пристани. Нужно было разгружать дрова, но баржа не пришла. Миша хочет помочь мне таскать дрова и поможет, если баржа придет в нерабочее время. Возможно, что придется поехать работать в колхоз. Пока едут, у кого нет бумажек об освобождении. Я сама бы с удовольствием пошла помогать убирать урожай, да последнее время очень болит у меня печень, бывает несколько приступов [в] день, а то несколько дней ничего.
29. VII
Сейчас пришла от Сенгалевич – она делает мой портрет[546]. Рита тебе кланяется. Она лежит еще в больнице.
Сегодня отнесу письма Зингеру, – кажется, завтра он едет. Уехал сегодня Вадецкий, да не хотелось с ним писать, т. к. зимой пропали и письмо, и варежки, посланные с ним.
У нас сейчас стоят очень жаркие дни. Солнце печет безжалостно. Мы съели уже всю свою картошку из огорода. Едим горох, огурцы. Табак уже сушу.
Гроссман – Губер 28 июля 1942, [Москва]
Моя милая Люсенька, родная моя, получил только что телеграмму твою. Спасибо за поздравление, родная. Радуюсь, что здорова. Получила ли письмо и 1900 руб. с Зингером и письмо с Лойтер?[547] Пиши, родная, не только с оказиями – пиши почтой. Вчера прилетел из Сталинграда Костя Буковский – у меня был «прием», т. е. выпили, пели песни. Буковский, Коломейцев, Твардовский, Кугель. Твардовский прочел прекрасную главу из новой поэмы своей, тронул всех до слез. Печатание повести идет нормально. В первых числах августа смогу выслать деньги – по новому договору с Гослитиздатом. Старайся запасти на зиму жиров и меду, это необходимо тебе. Вчера заходила Ольга Яковлевна, она сильно подалась, но в общем глядит неплохо. Беспокоюсь, что от папы нет долго известий. Телеграфировал ему, но ответа нет. Целую тебя много раз крепко, твой Вася. Пиши! Родная, хорошая моя, береги себя. Тоскую по тебе.
28. VII.42.
Гроссман – Губер 30 июля 1942, [Москва]
30 июля 42 г.
Моя милая и хорошая Люсенька, пишу тебе ужасно огорченный. Только что узнал, что уехал Письменный, а у меня на столе лежит посылочка, которую собирался с ним послать – 2 плитки шоколада и несколько коробочек спичек. Я ему, скотине, звонил по 2 раза в день в течение недели, а он собрался сообщить о своем отъезде лишь в 10 ч. вечера, когда я сидел в редакции на выпуске очередной главы. Естественно, что не успел передать с ним посылки. А дура Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉 не сообразила отнести ему эту посылку. Передай ему, что я на него обижен, т. к. понимаю, что он не случайно позвонил так поздно. Ты бы видела его лицо, когда я просил его взять эти несчастных 2 плитки шоколада, словно я просил его буфет или рояль взять. Как он мямлил и торговался, убожество. Также не успел передать письма Мунблит, которому он сказал о своем отъезде за 2 часа до ухода поезда. Все это мелкая хитрость мелкого эгоиста, боящегося утруждать себя такой мелочью, как десяток писем от своих товарищей к женам. Похоже на меня, тащившего пешком кучу чужих посылок. Можешь ему вслух прочесть это место моего письма. Ну, черт с ним, с Письменным!
Я последние дни совсем замучился, изнервничался – в связи с печатанием повести сижу целые ночи в редакции, т. к. правка и согласования длятся до 4–5 часов утра. Сплю всего несколько часов. Приезжаю домой в 10–11 утра, снова сажусь за правку, а затем иду обедать и снова уезжаю в редакцию. Единственно, конечно, утешительное, что вся эта трепня сопровождается выходом ежедневно новой главы. Дошла ли до тебя уже газета – печатание началось 19 июля? Из армии приходят хорошие отзывы, читают с интересом, ждут очередного номера, хвалят.
В начале августа Литфонд отправляет новую партию посылок, пошлю и эту маленькую, не пошедшую с Письменным.
Я тебе писал в одном из предыдущих писем, что Нина Яковл〈евна〉 бросила Габриловича и ушла к Дзигану. Вчера встретил счастливого Габриловича, он сообщил, что Нина снова вернулась на лоно семьи. Вот уж нравы, доложу я тебе.
Мое родное солнышко, береги себя, пиши мне часто. Люблю тебя больше жизни, хочу видеть, тоскую по тебе. Вчера Ортенберг уже говорил со мной о поездке, но, думаю, состоится она еще не скоро, вероятно, туда, где я был зимой, вернее, к тем же товарищам моим – Буковскому и Олендеру[548]. Целую твои ясные глазки, милые руки, губы.
Твой по гроб жизни, Вася.
Пиши мне, деточка, не только с оказиями, но и почтой. Получил твое заказное письмо – оно шло лишь 10 дней.
Ставь число на письмах!
Гроссман – Губер 3 августа 1942, [Москва]
3. VIII.42 г.
Мое милое родненькое солнышко, получил письмо твое. Родная моя, как же ты просишь, чтобы я приехал, ведь это совершенно невозможно, как только закончу печатание повести, уеду на фронт – это будет недели через 2, вероятно, между 15–20 августа! Поэтому сейчас поездка к тебе исключена, не нужно писать этого даже, поверь, что я всеми мыслями моими и всеми помыслами с тобой, и была бы возможность сегодня к тебе поехать или пешком пойти, я бы немедля дня сегодня же и пошел бы. Я очень тоскую по тебе, мое солнышко.
Деньги, как только получу, вышлю Твардовской телеграфом, поэтому ты не беспокойся. Очень прошу тебя, не ссорься с ней – мы с Сашей дружны крепко, и мне, и ему тяжело знать, что вы там на ножах. Чуешь, донечка, прошу тебя, не нужно ссориться. Бог с ней!
Родная моя, хорошая, люблю тебя, целую тебя, пиши мне, береги себя, сражайся в маджонг. Крепко целую тебя. Твой Вася.
Поцелуй ребят.
Где Гехт? Привет Сенгалевичам и Асееву.
Губер – Гроссману 3 августа [1942, Чистополь]
3. VIII
Васенька, родной мой!
Нет от тебя уже скоро 2 недели ничего. Волнуюсь очень. Приехал Письменный и тоже ничего не привез. В чем дело? Ведь если все благополучно – то писал бы ты. Письменный говорит, что звонил тебе три дня и говорил, что уезжает, и ты не звонил ему и не принес письма. Тяжело мне очень от твоего молчания. Так тяжело, что не могу ничего писать больше.
Всего доброго.
Люся.
Сейчас пришла от Письменного, ходила узнать, каким видел он тебя в последний раз – говорит, видел неделю назад – пьяным в обществе друзей. Здоров, весел. Немножко успокоилась. Обидно только, что забываешь обо мне.
Всего хорошего.
Люся.
Губер – Гроссману 4 августа 1942, [Чистополь]
4. VIII.42
Вчера, Васенька, послала тебе письмо с братом жены брата Фадеева – видишь, как сложно. Он сегодня летел в Москву и через несколько часов обещал письмо доставить в Союз писателей. Письмо-то было злое. Во-первых, я так ждала Письменного, так волновалась, что нет от тебя писем, что` только не шло в голову. Это письмо посылаю с Корабельниковым[549]. Напишу о себе. Сначала: здорова, если не считать приступы печени – диагноз мой, к врачу идти не хочется. Теперь, когда с деньгами стало легче, пью чай с медом. В маджонг не играю – нет партнеров. Пастернак уехала к сыну[550], Вера Михайловна в колхозе. Меня пока как инвалида не трогают. Хозяйничаю, вяжу. Ем свою картошку, огурцы – краснеют уже помидоры. Хочется очень, чтобы ты выписал мне «Правду» или «Известия», т. к. «Красная звезда» ходит очень плохо. Сегодня четвертое, а последняя «Красная звезда» от 25-го, а «Правда» вчера была от 1 августа. Конечно, если это возможно. Миша сегодня уехал в Казань в командировку. Послали его за резиной для машины. Волнует меня эта поездка. Боюсь, потеряет деньги, не сядет на пароход, обкрадут его и т. д.
Федя что-то похудел и покашливает. Между прочим, ты зря надеялся на Ростова[551]: вчера я узнала, что есть в магазинах шерсть и дают ее писателям, пошла к Брайниной[552], которая ведает сейчас делами Союза, она сказала, что, если бы я пришла двумя днями ранее, она дала бы мне шерсть на пальто. Когда она составляла списки, ей Лазарь со слов Ростова сказал, что мне ничего не нужно – все нашлось. Очень волнуется Асеев – отчего нет ответа на письмо, посланное с тобой, и почему ты ему не ответил. Думает он, что ты потерял письмо. Напиши ему. Привет тебе и поздравления от Вали, Ани и Генриетты. Что слышно с пайками для жен фронтовиков? Ополченки получают. Очень хочется быть с тобой в Москве, но знаю, что это невозможно. Гордон, как я тебе писала, все еще здесь. Собирается в Москву. На деньги, присланные тобой, купила масла. Живу на посылку, только жаль, что кончились все вещи, что можно было продать. Жаль, что не успели с третьей посылкой. Разговариваю с Валей и пишу письмо, потому не удивляйся, если оно бессвязно.
Письменный сказал, что ты хотел послать с ним шоколад, – жаль, что не удалось, – пришли с кем-нибудь еще, кто едет сюда. Передай от меня привет Кугелю. Васенька, солнышко, не пей слишком много – это тебе вредно. Как твоя спина? Где Семен Осипович? Где теперь Женя? Неужели ты до сих пор не выпроводил к Кларе Елизавету Савельевну? Зачем, Васенька, ты ее пустил в наш дом? Пусть не ссорится с Кларой.
Пиши, Васенька, почаще.
Очень редко пишешь ты, или почта плохо работает. Все-таки что с Федором Марковичем? Как думаешь ты?
Пиши чаще.
Очень тяжело мне без тебя, а когда нет писем, совсем, совсем плохо.
Целую тебя.
Крепко, крепко.
Твоя Люся.
Губер – Гроссману [Между 5 и 9 августа 1942, Чистополь]
Васюня, родной мой, хороший! Получила вчера от тебя открыточку, посланную 28.VII. Легче стало жить. Телеграмма, которую ты получил только 28-го, должна быть послана числа 10–12-го. Послать ее я просила Асеева, который зашел ко мне, срочной телеграммой, денег ему не дала, так так в тот день не было, – значит, он послал простую телеграмму. Через несколько дней Асеев подошел ко мне на рынке и просил 20 р. взаймы – у меня было 30, я ему их отдала, думая, что они пойдут за телеграмму.
С Лойтер письма я не получила, она еще не приехала.
Твардовская не позволяла рвать никому малину – сейчас собрала весь урожай сама, насыпала в бутылки. Хороша кулачка. Как она противна мне.
В одну из своих поездок в район Миша взял маленького котеночка – значит у нас есть сейчас кошка – которая знаменита тем, что ест только картошку, – когда ее нет, орет как резаная. Вчера кончила окучивать второй раз картошку свою. Все благополучно у меня. Миша в Казани. На деньги, присланные с Зингером, целиком купила масла. Сейчас денег нет, будут, куплю меда.
Привет всем. Тороплюсь идти дежурить в интернат. Целую крепко.
Люся.
Вернулась из интерната, видела Корабельникова, он сказал, что едет завтра-послезавтра – смогу написать еще немного.
На днях послала тебе письмо с братом Долматовского[553]. Очень прошу тебя прислать номер «Красной звезды» от 28 июля – он пропал. Письменный говорит, что редактор заказал тебе генеральский костюм. Вообще он, Письменный, мне в этот приезд понравился еще меньше, чем раньше. Как видно, он тебе очень завидует. Пришли с кем-нибудь шоколад. Пришли денег на мед. Сейчас как раз время покупать его. Васюня, был ли ты у зубного врача? Пойди обязательно.
Между прочим, если будет возможно, то хорошо бы прислать самовар – зимой всегда есть горячие угли. Пили бы чай из самовара. После вызова меня за шубой милиция больше не вызывала меня – пальто, наверно, пропало. Пришла газета с началом повести. Есть у меня уже три газеты с ней. Пастернак просил дать ему почитать. Привет тебе от него.
Когда наберется номеров десять газеты, дам читать. Очень много народу просят дать прочесть – да боюсь, зачитают. Очень мне хочется знать, как приняла читающая публика твою повесть в Москве? Как вообще твои дела. Так хочется, чтобы ты писал почаще. За месяц 5 писем и 2 открытки – мало.
Будь здоров. Приезжай – если можешь.
Целую крепко, крепко.
Твоя Люся.
Привет Ж〈енни〉 Г〈енриховне〉, Марусе. Живет ли еще Е〈лизавета〉 С〈авельевна〉?
Ой, не нравится мне это.
Гроссман – Губер 5 августа 1942, [Москва]
Милая Люсенька, получил твое письмо с Зингером. Обрадовался и огорчился ему – счастье мое, что это ты опять болеть начала. Пойди к доктору Васильеву. Ни о какой тяжелой работе для тебя не может быть и речи – ни в коем случае, даже не думай о работе в колхозе. Слышишь? Я уже писал и снова подтверждаю, что очень недоволен тем, что Миша предоставил тебе таскать с баржи дрова и носить картошку, а сам против моего желания поступил шофером.
Передай ему, что я не прощаю, когда плюют на то, что я говорю. А я ему 100 раз сказал, чтобы он помогал тебе, а не развлекался машиной. На днях должен ехать Зенкевич[554] – пошлю с ним письмо и посылочку. Целую тебя крепко, твой Вася.
5. VIII.42 г.
Гроссман – Губер 7 августа 1942, [Москва]
7 авг.
Мое милое и любимое солнышко, пишу тебе письмо без оказии, наверное, долго будет путешествовать.
Меня бесконечно огорчило и взволновало, что ты пишешь о своей печени, что это за приступы такие? Если любишь меня, солнышко мое, обязательно сходи к врачу, лучше к Васильеву. Ни о какой работе не может и речи быть, тяжелая физическая работа тебя ведь совсем иссушит. Да ведь ты и инвалид второй группы, разве можно при этом работать. И зачем ты ходишь на Каму дрова сгружать – это, ей-богу, самоубийство. Ведь можно договориться с хозяином, и он бы сходил, либо Миша в выходной день. Ох уж этот Миша – эгоист губеровской породы. Тошно мне, ей-богу, что он такой деревянный. Люсенька, береги себя!!
Дела мои обстоят таким образом: через 6 дней кончается печатание моей повести в «Красной звезде». Говорил с редактором. Очевидно, поеду в те места, где Гехт был, т. е. даже не очевидно, а наверное. Поеду, надо думать, между 15–20 августа. Редактор ко мне очень благоволит теперь – сказал, что поработаю на корреспондентской работе несколько месяцев, а затем снова пустит меня писать книгу. Значит, снова приеду к тебе, мое дорогое и любимое дитятко. Кроме того, он сказал, что не будет меня в эти «корреспондентские» месяцы держать безвыездно на месте, а каждый месяц примерно будет вызывать в Москву на отдых, эдак на неделю.
Повесть пользуется в армии большим успехом – читают ее и младшие командиры, и комиссары, и генералы. Много отзывов хороших. Рассказывают мне, что собираются, обсуждают главы, спорят, что приходят специально на полевую почту почитать, что собирают комплекты газет. А главное, что сладко мне, говорят: «Это первое слово о нас – серьезное и правдивое».
Родненькая, пишу это, как понимаешь, не для бахвальства, а зная, насколько тебе важно и дорого слышать это. Правда ведь так? Ну вот, моя ясная, не зря я, значит, поработал – большое и хорошее чувство удовлетворения есть. Люсенечка, издавать ее будет Гослитиздат, Военгиз и «Знамя»[555]. Денег причитается получить много, но сейчас заминка с выплатой, так что, возможно, перевести удастся лишь к 15 августа. Одалживай совершенно свободно, т. к. у тебя, верно, сейчас денег нет, а к концу августа сможешь легко погасить долги, и малые, и большие. Я уже писал тебе, что деньги Твардовской вышлю сам. И писал также, чтобы не ссорилась с ней, ей-богу, мне это тяжело – мы с Сашей дружны очень. Право же, худой мир лучше доброй ссоры.
Ну вот, из московских новостей могу тебе сообщить – появился Шура Ниточкин, жив, здоров. Я его не видел, но он звонил по телефону, вспоминал о 500 р., которые должен. Была сегодня у меня Маруся, очень беспокоится о Жене и Нике, и естественно. Представь, получила она письмо от Виктора[556] – он жив, здоров, чувствует себя отлично, состоит главврачом в большой больнице где-то в Томске или Омске, словом, он в полном порядке. Все его невзгоды кончились и остались в прошлом. Петр Иванович поправился несколько, чувствует себя значительно лучше. Кугеля вижу довольно часто, он чудный человек и добрый друг. Встретил на улице Катю Бобрышеву, она приехала сюда в командировку недели на 2 – все семейство и Оля с ней[557]. Оля почему-то не хочет работать.
В квартире все по-старому. Под окном кричит Антон, словно в мирные времена. Между 15-м и 20-м Литфонд будет принимать посылки. Люсенька, несколько слов о тете Лизе. Поверь, что я разделяю твои чувства к ней, но пойми, что ей 74 года, она слепая, и я не могу ее гнать. Поверь также, что лишь только будет возможно тебе вернуться домой, она тебя стеснять не будет. Пока же квартира пустует, бог с ней, не трогай ее. А я грех на душу не возьму, ведь она сестра моей мамы, единственная живая из всех сестер. А зануда она и неискренняя – все это я знаю отлично. И надоедлива смертно, но ничего, родная, – время такое, что слабым надо помогать.
Имел письмо от папы, он очень плох, болел дезинтерией, превратился, пишет, в скелет. Ему служба прислала вызов в Ряжск – я ему телеграфировал, чтобы ехал туда, – боюсь, что в Самарканде погибнет. Пиши мне, пиши!! Береги себя!! Целую тебя много раз крепко. Привет детям.
Твой Вася.
Губер – Гроссману 9, 10 августа [1942]
9. VIII
Васенька, солнышко мое! Завтра едут в Москву Гупперт, Гордон и Парнах[558]. Хочу послать с Гуппертом письмо. Сегодня получила от тебя письмо с Лойтер – вчера по почте от 30-го. Легче стало немного. Получила вчера телеграмму, Васенька, родной, не волнуйся, как только будут у меня деньги, я позову Васильева, и он меня основательно послушает – это стоит 50 руб., а у меня нет сейчас денег – все деньги вбила в масло и сижу на мели. Заняла у Миндлиной 200 р., 100 – у хозяйки. Нужно занимать еще, и на доктора пока не хватит. Ты не волнуйся, Васенька, уже несколько дней приступов не было. Вчера были у меня Гехт, Письменный и Гупперт. Гехт смешной какой-то в военной форме. Между прочим, на колене у него большая заплата, я спросила отчего – он говорит, от ползанья по канавам при налетах немцев. Как хочется, мой любимый, видеть тебя. Неужели нельзя вырваться сюда?
После напечатания повести пусть редактор даст тебе несколько дней. Ходят разговоры, что Литфонд хочет переезжать куда-то. Что делать мне? Дорога меня пугает очень – другое дело, если бы в Москву, а куда-нибудь в Среднюю Азию не хочется. Все ближе к Москве и к тебе. Живу надеждой встретиться с тобой скорей. Скорей бы начали бить и гнать как следует фашистов. Как я ненавижу их, как искалечили они всем жизнь. Письмен〈ный〉 говорит, что он не виноват, что ты не смог с ним послать посылочки, он только вечером узнал, что едет. Самой Минд〈линой〉 он привез очень большую посылку. Вообще Миндлина почти со всеми получает маленькие сладкие посылочки, да и спички необходимы. Пошли с кем-нибудь. Сейчас много народу приезжает сюда. Гехт хочет здесь пробыть недели две. Ем я свои уж помидоры, и грустно, что не ешь ты их со мной. Что с Женей и Вероникой?
10. VIII
Вчера вечером у меня сидели Гехт с Верой Мих〈айловной〉, часов в 9 пришел Миша с пристани весь мокрый, т. к. шел сильный ливень, усталый, похудевший. Кажется, сделал он все как следует, только устал очень – спал в Казани на лестнице в учреждении, ел хлеб с водой. Словом, я успокоилась – т. к. съездил он благополучно. Только бы не заболел, все почесывается.
Васенька, родной мой!
Береги себя.
Целую тебя крепко.
Твоя Люся.
Гроссман – Губер 10 августа 1942, [Москва]
10 авг. 42 г.
Милая моя Люсенька, на днях отправил тебе большое письмо, перед этим еще 2 написал. Получила ли их – все заказными?
Печатание моей повести подходит к концу, осталось еще 2 главы. Скоро буду играть походный марш. В письме подробно писал тебе о перспективах своих. Родное мое солнышко, береги себя, не переутомляйся, категорически откажись от тяжелой работы, не будь прислугой при детях – это и тяжело, и оскорбительно для моей любви. Они в том возрасте, когда могут тебе ноги мыть, а не ждать, пока ты их обслужишь, как прислуга. Право, не пропускай моих слов мимо ушей – мне невыносимо было видеть твою рабскую службу здоровенным парням. Пиши мне. Целую тебя крепко.
Твой Вася.
Привет знакомым.
Гроссман – Губер 17 августа 1942, [Москва]
Мое милое и дорогое солнышко, родная моя Люсенька!
Пишу тебе с Зенкевичем. Он же передаст тебе посылочку – 600 гр. шоколада и 100 гр. конфет. Если он согласится, то передам с ним деньги, если же нет, отошлю их завтра утром через Упр〈авление〉 авт〈орских〉 прав. Завтра же отошлю 1400 руб. Твардовской, они уже приготовлены, пусть тебя не смущает теперь этот долг.
Доченька моя, посылаю деньги, которые ты растяни месяца на полтора-два. Теперь несколько слов о наших материальных делах. Получены деньги (полностью) с «Красной звезды», а также 60 % со «Знамени» и с Гослитиздата за книжку.
40 % «Знамя» тебе отошлет в течение месяца (у них верстка скоро), 40 % от Гослита будут причитаться месяца через полтора-два. Я сегодня зайду туда и оставлю соответствующую бумажку, чтобы перевели тебе их. Кроме того, Гослит должен мне около 2000 за довоенное издание «Кольчугина». Эти деньги также следует получить, и на них я оставлю бумажку. В том случае, если они будут задерживать перевод, обращайся в Гослит письмом – можешь писать Михаилу Яковлевичу Сазонову, он теперь главбух, ну и конечно, Чагину. Хотя, конечно, Сазонов более реально поможет, он тебя ведь знает хорошо и часто расспрашивает о тебе. Предвидятся деньги также в Военгизе – они хотят издать повесть и заключили договор. Но платят они лишь по сдаче в производство, а им еще не утвердили плана, да и издавать они хотят к Октябрьской годовщине, так что это вопрос 2–3 мес., возможно. Я им тоже оставлю бумажку, чтобы перевели деньги тебе. В общем, материально будет не так уж плохо.
Ну вот, моя ясная, изложил тебе деловую часть письма, перехожу к самому письму.
Уезжаю я в четверг либо пятницу, в зависимости от самолета, еду в Сталинград – там сейчас Буковский и Олендер. Пиши мне на Москву и на Сталинград (до востр〈ебования〉 Иос〈иф〉 Сол〈омонович〉 Гроссман). Это на всякий случай – точный адрес мне неизвестен, да и не знаю, буду ли в самом Сталинграде.
Родненькая и любимая моя, если будет заминка с письмами, умоляю тебя не беспокоиться, я еще не знаю, как там налажена полевая почта, хорошо ли и регулярно работает. Ладно, деточка? Вот увидишь, все будет хорошо, приеду к тебе, ясное мое солнышко, зимой, будь только здоровенькой. Поправляйся. Пойди обязательно к врачу. Чуешь, Люсек, меня очень мучают и беспокоят твои «печеночные» дела.
Солнышко, меня огорчило твое сердитое письмо и напрасные обвинения. Ведь живу только тобой, мыслями о тебе, а ты вдруг решила, что я от невнимательности и лени не написал тебе. Пишу тебе почти через день, открытки, письма, послал, верно, 6 или 8 телеграмм. Это Письменный, желчный молодой человек, позвонил в последнюю минуту, вечером накануне отъезда, а я в это время был в редакции на выпуске очередной главы.
Еду я месяца на полтора-два, после чего редактор снова меня вызовет в Москву. Еще раз прошу тебя, моя радость, не волноваться и не сушить себя ненужными беспокойствами. Все хорошо будет. И еще раз прошу тебя беречь свое здоровье, стать под наблюдение врача. И еще прошу тебя есть получше!
Люсенька, была здесь Сарра[559] – точно такая же, как раньше. Лиля Дмитриева здесь. Тома на фронте. Иван Федорович[560] тоже. От Фени[561] есть письма, бодрые и веселые, ей живется лучше, в октябре предполагает уехать оттуда, где была, деньги собирает на дорогу, мечтает о Москве. В последнем письме писал тебе о возвращении Жаткина[562] и что рассказывает он о Роскине, был с ним в плену вместе[563]. Получил письмо от папы очень тяжелое – ему плохо сердцем, после дизентерии совсем ослабел, пишет, что боится не выжить. Душа болит у меня за него. Служба предлагает ему выехать в Ряжск, я ему дал телеграмму, чтобы поехал, так как боюсь, что в Самарканде он не вынесет условий климата.
Получил письмо от Сёмы, много спрашивает о тебе.
Детонька, любимая моя, тяжело мне на душе от того, что немцы так быстро продвигаются на юге. Сегодня сообщили по радио, что Майкоп занят ими. А ведь Майкоп – это богатый нефтеносный район. Ох, проклятые немцы. Ох, союзнички наши английские… Женя и Вероничка попали там в самую кашу.
Имел телеграмму от Гали. Катюша в пионерском детском лагере, писал тебе, кажется, уже об этом. Тетя Лиза живет у нас, но не прописана, прописка у нее на Клариной квартире. Очевидно, через недельку она вообще уедет к Наде. В общем, все сие тебя не должно волновать.
Люсенька, солнышко мое хорошее, посылаю тебе несколько фотографий, сделанных во время поездки на Калининский фронт. Мне кажется очень удачной та, где снят рядом с Кривицким на диване[564]. Кривицкий этот очень умный малый, мы с ним съездили хорошо, он передовик, т. е. пишет передовые.
Родная моя, ты спрашиваешь о Федоре Марковиче. Я уже писал тебе, что расспрашивал всех, кто только знал о нем, но ничего определенного узнать не смог. Лифшиц говорил, что он осужден, а Гольцев, наоборот, сказал, что его восстановили в партии и послали на низовую работу, но толком не мог сказать, где, когда, куда и как. В общем, мне кажется, ясно одно, что неприятности у него были и есть, но, очевидно, не серьезные и не большие, во всяком случае, не такие большие, как я предполагал, сидя в Чистополе. Между прочим, Гольцев его страшно ругал. Но я ведь знаю, что весь Гольцев не стоит мизинца Левинского. Да, забываю – передай от меня привет Вале.
Детонька, Люсек, напоминаю тебе – если нужно будет тебе что-нибудь в «Красной звезде», пиши Соловейчику[565], он милый очень человек. Если понадобится что-нибудь в Союзе писателей – пиши Бахметьеву, он очень хорошо к тебе и ко мне относится. Да и вообще помни, что в Москве теперь я «популярная» личность, поэтому в случае каких-нибудь срочных надобностей, скажем, вдруг приехать тебе нужно будет срочно, можешь обращаться письмом в Моссовет, авось не откажут: Майорову или Пронину. Впрочем, тут и Союз может многим помочь. А если в «Кр〈асной〉 звезде» что-нибудь серьезное нужно будет, пиши Ортенбергу. Он человек отменно сухой и черствый, но, думаю, поможет, если нужно. Все это пишу на тот случай, если за время моего пребывания на фронте произойдет что-нибудь экстерное – с квартирой ли, либо со здоровьем чего случится. А лучше всего, конечно, ничего бы не приключалось неприятного. О пайках для жен фронтовиков сегодня поговорю в Союзе. Посылку сегодня Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉 отнесет, а через пару дней и вторую.
Ну, моя любимая, родная девонька, крепко тебя целую, твои глаза милые, губы, руки.
Твой Вася.
17 августа 42 г.
Поцелуй Мишу и Федю. Привет всем знакомым.
Письмище вышло огромное, ты его читай по частям, и будет словно несколько писем сразу. Еще раз целую тебя, моя радость. Выполни все, что прошу тебя, – заботься о себе и сохраняй душевный покой.
Гроссман – Губер 19 августа 1942, [Москва]
19 августа
Люсенька, посылаю тебе с Зенкевичем 1000 руб. – остальные он побоялся взять, чтобы не украли. Сегодня переведу их телеграфом через Упр〈авление〉 авт〈орских〉 прав – получишь их, очевидно, через 6–7 дней.
За эти два дня еще 2 договора заключил, вернее, со мной заключили – киевская киностудия в Ашхабаде[566] на право экранизации и «Огонек» – на книжку в 3 печ〈атных〉 листа, сокращенное издание[567]. И там, и там даю твой адрес для перевода денег.
Солнышко мое, ты меня смертно огорчила: получил твое письмо, ты пишешь, что не могла пойти к врачу из-за отсутствия 50 р. Ну что ж это такое?! Ей-богу, как можно так! Ты в каждом письме пишешь, что мальчики плохо выглядят, а Федя даже кашлянул раз.
Помни, Люсенька, что ты выглядишь хуже мальчиков в тысячу пятьсот раз и что нужно поправлять прежде всего тебя. Люсенька, прошу тебя перед отъездом своим со всей серьезностью – заботься о своем здоровье, оно для меня важнее всего. Уезжаю с тяжелым сердцем, полный опасений, что ты по-прежнему сохнешь, а все силы кладешь на мальчиков.
Если хоть немножко любишь меня и если можешь задуматься над тем, до чего довела себя, – исполни мою просьбу и не пиши мне больше, что из-за отсутствия 50 р. ты не пошла к врачу.
Ах, Люся, как можно так.
Вчера вечером были у меня Жаткин, Твардовский, Кугель. Жаткин рассказывал страшные и горькие вещи.
Целую тебя, моя родная, крепко. Твой Вася.
Кугель просил тебе передать самый сердечный привет.
Передай мой теплый привет Гехту и Вере Мих〈айловне〉.
19 авг. 42 г.
Гроссман – Губер 20 августа [1942, Москва]
20 авг.
Милая моя Люсенька,
получила ли письмо, посланное с Санниковым? Вчера послал тебе с Зенкевичем большое письмо, вложил в него 2 фотографии (остальные, к сожалению, Шайхет не успел напечатать)[568], вложил в письмо также 1000 руб. Везет Зенкевич тебе посылочку – 600 гр. шоколаду и 100 гр. конфет. 200 гр. из этого шоколада посылает Женни Генриховна. Надеюсь, все дойдет благополучно.
Вчера перевел тебе через Упр〈авление〉 по охране авторских прав 6600 руб. Посланы они на фамилию Губер – Хесина знает, верно, но ты зайди к ней, скажи, если деньги еще не получила.
Я оставил распоряжение о переводе тебе денег следующим организациям:
1. Журналу «Знамя» (Гослит) – деньги должны быть скоро (40 % в расчет).
2. Гослитиздату – за «Кольчугина» (там тысяча с лишним) и 40 % за книжку «Народ бессмертен» – эти деньги «созреют» месяца через полтора.
3. Воениздату – должны выплатить 100 % за «Народ бессмертен», договор заключен, но план не утвержден. Это в течение месяца-двух.
4. Киевской киностудии в Ашхабаде. Деньги должны скоро перевести.
5. Сегодня дам «распоряж〈ение〉» в бухгалт〈ерию〉 «Огонька», чтобы перевели по договору, который подпишу.
Люсенька, надеюсь, что все это реально и таким образом, моя родная, легче будет жить на свете с маслом, медом, молоком. Яиц, донька, ешь побольше.
Люсенька, я послал Гале деньги за август – сентябрь, если я задержусь позже сентября на фронте, перешли телеграфом Катюше деньги за октябрь. Адрес: Ташкент, до востребования Анне Петровне Барановой.
Еду я завтра на рассвете. Как уж писал тебе, в тот город, откуда Гехт приехал. Еду легковой машиной, со мной едет К〈онстантин〉 Симонов, он на некоторое время, я же на длительный срок. Костю Буковского, к сожалению, переводят в Москву, буду я там с капитаном Олендером.
Моя хорошая, моя любимая, целую тебя много раз, крепко, крепко, твой Вася.
Гроссман – Губер 23 августа [1942, Москва]
Мое милое, любимое солнышко, мое счастье и радость!
Отъезд мой отложился на пару дней – еду сегодня. Еду машиной. Состав едущих тоже изменился – Симонов не едет, вместо него Коломейцев, я этому обстоятельству просто счастлив. Моя радость, получил вчера твое заказное письмо. Счастинько мое, не суши себя тоской. Мы увидимся, и все будет хорошо, заживем вместе, долго и счастливо, никогда уж не разлучаясь, ни на час, ни на полчаса. А теперь будь мужественна, спокойна, не нервничай, старайся заполнять свои дни, встречайся с людьми, ходи в гости, развлекайся. Помни, что для меня в этом, пока мы в разлуке, самое большое счастье – знать, что ты живешь в норме. Слышишь, моя ясненькая?
Вчера отнесли в Литфонд 2 больших посылки – по твоему заказу, скоро их отправят.
Ходил вчера в Зоологический сад – хищников нет, а жирафы, слоны, птицы, бегемоты все на месте. А вечером пришел Кугель и Бек[569], мы сразились в покер, и я выиграл кучу денег – 600 р. И весь этот день был для меня полон тобой – и когда ходил один по дорожкам сада, и когда смотрел на четвертый пустой стул за столом, где всегда сидели с тобой во время игры. И товарищи все время тебя вспоминали, вспоминали, как ссорились с тобой, и, хотя я их погромил, говорили: «А все ж таки Ольга Михайловна куда лучше играет, чем Вас〈илий〉 Семенович». Радость моя, ты мое любое счастье, будь здорова, будь бодра, будь умницей.
Литфонд остается в Чистополе. Три дня назад перевел тебе 6600 руб. через Хесина. Зенкевич (он, собака, до сих пор не уехал) везет тебе большое письмо, шоколад и 1000 руб. На днях тебе переведут деньги из «Огонька», а недели через 2 из «Знамени», об остальных переводах уже писал тебе.
Солнышко мое ясное, будь здорова, ходи к врачу! Если понадобится приехать, пиши Бахметьеву – он обещал все сделать для тебя. Он напишет тебе. Трогательно хорошо относится он к тебе и ко мне.
Продолжаю получать много писем из армии – прекрасные, трогательные письма. Редактор обещал их пересылать мне, так что смогу отвечать. Люсеня моя родная, целую тебя крепко, крепко, моя единственная и вечная любовь, целую твои руки и глаза, целую милые губы. Береги себя, моя драгоценная, мы заживем вместе счастливо и неразлучно. Твой Вася.
Поцелуй Мишу и Федю.
Привет всем знакомым.
23 августа.
Писать буду часто, как и писал, но, бога ради, не беспокойся, письма с дороги идут ведь плохо. Еще раз целую тебя, мое солнышко. Выполняй, что прошу тебя.
Гроссман – Губер 27 августа [1942, Сталинградский фронт]
27 августа
Милая Люсенька, вот уж я в дороге четвертый день. Едем машиной, чувствую себя превосходно. Настроение превосходное также. Едет со мной Коломейцев и Коротеев[570]. Коротеев очень славный парень. А о Коломейцеве ты знаешь. Адреса еще не даю, т. к. каждый день меняется место мое – я ведь все еще в дороге. Ехать буду дня 4 еще, очевидно, не туда, куда предполагал, в общем, можешь совершенно не беспокоиться, все будет благополучно и хорошо. Питаюсь медом, молоком, помидорами, – в общем, пища приятная.
Родненькая моя, буду писать тебе из всех пунктов, где только есть почта.
Целую тебя крепко, твой Вася.
27 авг. 42 г.
Поцелуй Мишу и Федю.
Гроссман – Губер 28 августа [1942, Сталинградский фронт]
28 авг.
Дорогая моя, любимая Люсенька, вчера послал тебе открыточку. Сегодня пишу снова, уже из другого места. Путешествие на машине продолжается, такое же идиллическое, как и в первые дни. Погода прекрасная, спутники милые. Катим, катим по степи. Отдыхаем в деревнях, в лесных рощах. Продуктов много с собой взяли, да и в деревнях покупаем – молоко, мед, овощи. На днях ночевали в чудесном яблоневом саду – скоро – завтра, послезавтра – подберемся к арбузному царству. Все вспоминаю о тебе, моя радость, ох как мне хочется видеть тебя. Буду смотреть на реку и думать, что эта вода пробегала мимо тебя, – и ты на нее, может быть, смотрела своими милыми голубыми глазами. Целую тебя крепко, моя радость. Твой Вася.
Гроссман – Губер 30 августа [1942, Сталинградский фронт]
30 августа
Милая Люсенька, приехал на место. Чувствую себя отлично, длинное путешествие прошло хорошо, здесь тоже чувствую себя неплохо. Очень прошу тебя не беспокоиться обо мне, все будет хорошо, моя милая. Если будет некоторый перерыв в письмах, не вини меня, а почту – буду в разъездах, и письма во время командировок идут плохо. Телеграмм же, как ты знаешь, из армии не принимают. В общем, родная моя, будь совершенно спокойна. Получила ли деньги через управление и с Зенкевичем? Как шоколад? Скоро должна будешь получить деньги от «Огонька» и от «Знамени». Береги себя, мое солнышко. Целую тебя крепко, Вася.
Рядом сидит Коломейцев, шлет тебе привет и желает здоровья.
Вот смотрю на ту же воду, что течет мимо тебя.
Гроссман – Губер 31 августа 1942, [Сталинградский фронт]
31 августа 42 г.
Милая Люсенька, пишу тебе пару слов. Вчера послал тебе открыточку. Жив, здоров, благополучен. Осуществил свою «арбузную» мечту – наелся ими до отвала.
Очень прошу, родненькая, не волноваться, если будет перерыв в переписке, в дороге всегда это бывает. Получила ли моих 3 открытки и телеграмму? Живи спокойно, родная моя, Литфонд никуда переезжать не будет, нет в этом нужды никакой.
Целую тебя крепко. Твой Вася.
Гроссман – Губер 3 сентября [1942, Сталинградский фронт]
Милая Люсенька, к сожалению, до сих пор не могу сообщить тебе своего адреса – передвигаюсь. Я жив, здоров – чувствую себя отлично. Со мной все время отличные люди, хорошие товарищи. До востребования, как раньше просил тебя, не пиши мне. Ездит со мной, между прочим, фотокорреспонд〈ент〉 Капустянский[571], жена которого сейчас в Чистополе. Получила ли ты деньги?
Крепко целую тебя, твой Вася.
3 сентября
Поцелуй ребят, привет всем знакомым.
Люсенька, узнал адрес: 28-я пол〈евая〉 почта, политуправление, спецкор〈у〉 «Красной звезды».
Гроссман – Губер 6 сентября [1942, Сталинградский фронт]
Милая Люсенька, сейчас приехал на место. Застал здесь старого своего товарища по зиме Олендера. Буковский переведен в Москву.
Мой адрес: 28-я полевая почта, политуправление, спецкору «Красной звезды» В. С. Гроссману.
Чувствую я себя хорошо, настроение хорошее.
Родная моя, пиши мне немедленно, пиши часто и много – бесконечно соскучился по тебе, без твоих писем. Крепко тебя целую, моя родная, твой Вася.
Поцелуй Мишу и Федю. Береги свое здоровье, моя родная.
Гроссман – Губер 10 сентября 1942, [Сталинградский фронт]
Милая Люсенька, получила ли ты мои многочисленные открытки и две телеграммы, посланные за последние дни?
Я уже начал работать – сегодня отсылаю свой первый очерк[572]. Работы здесь будет много. Живу в тех условиях, к которым уже привык за время войны. Ночую в степи и в избах, ем много арбузов, очень сожалею, что ты не можешь со мной их есть, а в остальном, моя родная, рад, что тебя здесь нет: очень уж жарко, пыльно, утомительные разъезды, да и вообще все тяжести военной жизни, которые не для тебя, моя хорошая.
Все время думаю о тебе, тоскую по тебе, моя радость, полон беспокойства о твоем здоровье. Повторяются ли у тебя припадки? Была ли у врача? Обязательно нужно находиться под постоянным наблюдением врача, слышишь и слушаешься ли меня? Получила ли деньги от Упр〈авления〉 авт〈орских〉 прав и через Зенкевича? Должно быть, «Огонек» и «Знамя» тоже сделали тебе переводы. Я просил их, чтобы по телеграфу. Ешь побольше масла, яиц, да и на зиму запасай. Но, кроме того, обязательно нужно тебе иметь кое-какой денежный резерв – «неприкосновенный запас», как говорят у нас. Будь, в общем, рассудительна, чуешь? Со мной тут Коломейцев, Олендер и фотограф Капустянский. Получил телеграмму, что на несколько дней к нам приезжают Ортенберг и Симонов. Ждали их еще позавчера, но их до сих пор нет, задержались, очевидно. Жарища у нас тут ужасная и пылища тоже чертова. Но дело, в общем, к осени – пойдут дожди, прибьют пыль и похолодает, верно, тоже скоро – я жару с трудом переношу. Я уже загорел тут изрядно. Питаюсь вполне удовлетворительно.
Родная моя, несколько раз уже сообщал тебе свой адрес: он тот же, что и раньше был. 28-я полевая почта, политуправление, спецкору «Красной звезды». С огромным нетерпеньем жду твоих писем.
Целую тебя крепко, моя радость.
Твой Вася.
Поцелуй детей.
Привет друзьям. Напиши мне о знакомых – где кто.
Пиши!!! Чуешь, солнышко мое, пиши и будь молодцом.
10 сентября 42 г.
Гроссман – Губер 14 сентября 1942, [Сталинградский фронт]
Милая Люсенька, получаешь ли ты мои письма? Пишу тебе часто и много. Родненькая моя, со дня отъезда из Москвы не получаю от тебя никаких известий, не знаю, как живешь, как работаешь, как здоровье твое. Беспокоюсь о тебе очень. Адрес свой сообщаю тебе в каждом письме: 28-я полевая почта, политуправление, спецкору «Кр〈асной〉 звезды».
Живу я хорошо – вижу снова много интересного, вижу много замечательных людей, прекрасную природу, солнце, звезды, степь огромную. Правда, устаю я сильно – большую часть времени провожу в разъездах. Последние дни видел Долматовского, бывали с ним вместе в одних местах. Вчера он поехал в редакцию.
Езжу все время вместе с Коломейцевым. Дружим с ним. Олендер, вероятно, через несколько дней поедет в отпуск.
Пишу пока мало, но уже послал в редакцию большую статью – очерк.
Питаюсь хорошо. С сердцем в порядке. Пиши мне о себе подробно, родная моя. Есть ли известия от папы, Жени, как ребята? Что пишут из Москвы тебе? Как живет чистопольская колония?
Крепко тебя целую.
Твой Вася.
14 сентября 42 г.
Гроссман – Губер [3 октября 1942 [573], Казань]
Милая моя Люсенька, только что прилетел в Казань, еще час назад был в Чистополе[574]. Улетел на случайной машине. Завтра утром выясню дальнейшие перспективы, полон мыслями о тебе, на сердце нелегко, моя дорогая. Мужайся, мы должны с тобой увидеться вновь, и на сердце тогда не будет так тяжело. Целую тебя много раз. Твой Вася.
Поцелуй Федю, сердечный привет Дерману. Пиши. Работай. Береги себя.
Гроссман – Губер 3 октября [1942, Куйбышев]
3 октября
Дорогая моя, милая, пишу тебе в Куйбышеве, минут через 20 лечу дальше. Пока поездка очень удачно и быстро идет, надеюсь, и дальше так. Ночевал я с удобствами, дали мне койку, чистое белье, одеяло. В дороге качало немного, но на меня качка не действует. Все время думаю о тебе и о нашем Мише. Тяжело очень на сердце. Мужайся, моя единственная, крепко возьми себя в руки, работай побольше, но все же помни о здоровье. Питайся хорошо, нужно тебе обязательно поправиться. Целую тебя крепко,
твой Вася.
Гроссман – Губер 4 октября [1942, Сталинградский фронт]
4 октября
Милая Люсенька, сегодня уже доехал до места, т. е. почти до места. По дороге, представь себе, встретил Костю Буковского, вместе с ним и едем. Коломейцев уже уехал. Погода здесь хорошая, золотая теплая осень. Снова все знакомые картины, которые так примелькались за год войны. Все время думаю о тебе, пусть это тебя поддерживает, моя хорошая. Пиши мне почаще, я жду с нетерпеньем вестей от тебя. Целую тебя крепко,
твой Вася.
Поцелуй Федю, привет знакомым.
Гроссман – Губер 5 октября 1942, [Сталинградский фронт]
Милая моя Люсенька, сегодня приехал на место. Доехал благополучно и быстро, всю дорогу проделал на самолетах. Здесь застал все по-старому, только вместо Коломейцева будет тут Буковский. Олендер завтра уезжает в долгожданный им двадцатидневный отпуск. С дороги послал тебе 3 открытки – получила ли ты их? Теперь у меня новый адрес: 28-я полевая почта, 1-я часть, В. С. Гроссману. (Должность мою, как раньше, указывать не нужно.) Сообщи этот адрес Женни Генриховне, чтобы она пересылала мне письма, иначе не будут доходить. Получил здесь письма от тебя и папы (очень старые), а также от Кати Строговой и от Ковалевского. Катя снова уезжает на фронт, Ковалевский много пишет о моей повести, пишет, что до него дошел слух о том, что я погиб, и когда он вдруг получил мое письмо из Чистополя, он расплакался. Меня очень тронуло такое чувство. Спрашивает о тебе. Получил 2 открытки от Гали, ее муж сейчас в Ташкенте – получил инвалидность на 3 месяца. Катюша вернулась из детского лагеря поправившейся, но по приезде заболела тропической малярией и, конечно, сразу все спустила. Еще получил я письмо от Сёмы Тумаркина, он спрашивает, как ты живешь, пишет, что собирается в Москву, его служба вызывает. Ну вот, видишь, сколько писем меня ждало. Здесь на время приехавший наш работник Дейген[575], который хорошо знает всю историю Ф〈едора〉 Левина. Из его рассказа явствует, что произошло полное и совершенное недоразумение, что братья писатели написали, а он попал, как кур во щи, и что и тени на нем нет вины. Я собираюсь написать по этому поводу в Москву.
Моя родная и хорошая, все мои мысли и все мое сердце с тобой, пусть тебя поддерживает чувство нашей связанности. Работай, моя родная, но не переутомляйся, не выбивайся из сил. Питайся хорошо. Помни о том, как ты нужна для счастья и жизни. Пиши мне подробно о себе. Пиши о Феде. Готова ли уже ограда на Мишиной могиле? Получила ли письмо от Маруси – как ей живется, имеет ли она известия от Жени и Вероники?
Целую тебя крепко.
Твой Вася.
Поцелуй Федю, привет Дерману.
5 октября 42 г.
Гроссман – Губер 8 октября [1942, Сталинград]
Милая Люсенька, пишу тебе четвертое письмо и посылал телеграмму о том, что адрес мой пишется по-новому: 28-я полевая почта, часть № 1, В. С. Гроссману (не указывая моей должности). Понемногу приступил к работе, уже побывал у славных людей, принявших нас очень гостеприимно. Отдохнул у них и хорошо выспался. Ездит теперь со мной Костя Буковский. Все время думаю о тебе, моя родная. Как ты живешь, как работаешь, как твое бедное сердце, как здоровье твое?
Сегодня поехали чинить машину, и это письмо пишу тебе на той улице, возле красного домика, где ты когда-то жила. И от этого мне и приятно, и грустно.
На днях (26-го), оказывается, был напечатан малый кусок моего второго очерка в совершенно неузнаваемом виде, я его не узнал[576].
Люсенька, родная моя, пиши мне, береги себя, получше питайся и не переутомляй себя работой.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
Поцелуй Федьку, привет передай Дерману.
8 октября
Тут по ночам уже совсем прохладно, сильные очень ветры. Напиши, как живет ваша колония – кто уехал, кто приехал?
Губер – Гроссману 8 октября [1942, Чистополь]
8. X
Васенька, родной мой! Получила сейчас письмо от Женни Генриховны. Она прислала письмо С〈емена〉 О〈сиповича〉 – он пишет, что сейчас в Ряжске, письмо его от 20 сентября. Пишет, что видел в Ташкенте Катю. Говорил много с ней – она очень хорошая девочка. Хочет, чтобы ты попросил Иду вызвать его в Москву. Адрес его: Ряжск, 7-й санитарный участок Ленинской дороги. Очень рада, что с С〈еменом〉 О〈сиповичем〉 все благополучно. Писать о себе нечего – ничего нет хорошего. С твоим отъездом как-то жизнь стала ужаснее для меня, больше, чем до приезда. Миша днем и ночью со мной. В интернате до сих пор не была. Тяжело мне сейчас окунуться во все интриги интерната. Читала сегодня в «Красной звезде» от 26 сентября твой очерк.
Будь здоров.
Целую крепко.
Твоя Люся.
Губер – Гроссману 9 октября 1942, [Чистополь]
9. X
Васенька, родной мой!
Сестра Твардовского[577] едет в твою сторону и обещает бросить письмо поближе к тебе. Приехал из Москвы Арон[578] – шлет привет тебе. Приехал и пришел тут же высказать свое сочувствие. Приехал и Бондарин – не зашел, только тещу свою направил ко мне, чтобы не мешала. Она теперь ночует у меня. Был сегодня у меня Васильев. Нашел сильно увеличенной печень. Дал бумажку на комиссию. Дал сердечное лекарство. Да зачем лекарство мне? Лекарство мне сейчас одно – быть возле тебя, а это невозможно. На кладбище до сих пор не поставили старички ограды. Горе мое не легчает, а как-то растет – ведь я не могла поверить в смерть Миши, а теперь начинаю как-то чувствовать, что это конец, я его никогда не увижу. Говорит Твардовская с слов Исаковской[579], что Миша очень страдал от боли, знал, что будет калека, просил ничего не говорить мне, но в смерть не верил. Говорит, что сердце не выдержало его. И крови много очень потерял. Ой, как страшно жить мне. Так темно. Васильев сегодня сказал, «разве был хоть один человек в Чистополе, который бы не оплакивал Мишу, его все любили».
А Игорь, он часто заходит ко мне, говорит, что погибли все лучшие мальчики, и оба отличника класса – Миша и Михайлов. Взял Мишину карточку увеличить. Я тебе уже писала, что есть письмо от С〈емена〉 О〈сиповича〉. Он в Ряжске. Хочет, чтобы ему Ида устроила вызов в Москву. В газете от 26 сентября есть твой очерк «В степном овраге». 12 октября кончится седьмой, страшный год нашей с тобой жизни. Может быть, восьмой будет легче, да может ли быть мне когда-нибудь легче? Ведь Миши нет.
Васенька, будь здоров, береги себя, мое солнышко, целую крепко. Твоя Люся.
Гроссман – Губер 12 октября 1942, [Сталинград]
12 октября 42 г.
Милая моя и любимая Люсенька! Пишу тебе часто – доходят ли до тебя мои письма? Сейчас работаю много, работа интересная и напряженная. Вижу много интересного и хорошего, прекрасно воюют сейчас наши красноармейцы – мужественно и стойко.
Я писал тебе и телеграфировал, что мой адрес пишется теперь по-новому – 28-я полевая почта, 1-я часть. Сейчас я недели на 2 выехал от Буковского, выполню поручение редакции, напишу 3–4 очерка и, очевидно, вернусь туда. Очень меня все время волнуют мысли о тебе, как живешь ты, как себя чувствуешь, как твое здоровье. Родненькая моя, целую тебя крепко и люблю, помни об этом всегда, мое солнышко милое.
Пиши мне, но беда, что письма сюда плохо ходят. Сейчас сижу и пишу большой очерк, займет это у меня дня 3[580]. Имеешь ли письма из Москвы?
Целую тебя крепко,
твой Вася.
Поцелуй Федю.
Получила ли деньги из Москвы?
Гроссман – Губер 14 октября 1942, [Сталинград]
Милая Люсенька, пишу тебе часто, но не знаю, доходят ли до тебя мои письма. Твоих я еще не получил ни одного. Надеюсь, что мои идут быстрей и аккуратней. Как ты живешь, моя родная, я весь полон беспокойства за тебя – как твое здоровье, много ли времени отнимает у тебя работа? Кто там у вас остался из москвичей и кто приехал вновь.
По-прежнему ли такое настроение отъезжательное у вас там? Нет к этому оснований. Я много работаю, сейчас пишу большой очерк, закончу его, вероятно, завтра к вечеру. Здесь сейчас очень интересно работать, масса впечатлений. Езжу с места на место. Адрес свой я уже сообщил тебе. Бытовые условия хорошие, питаюсь регулярно и сытно, сплю, представь себе, на пружином матраце, но, конечно, без простынь и подушки. Корреспондентского народа здесь много, все время шум, споры, разговоры.
Родная моя, крепко тебя целую, твой Вася.
Поцелуй Федю.
14 октября 42 г.
Береги себя, моя любимая.
Губер – Гроссману 14 октября 1942, [Чистополь]
Васенька, родной мой!
Вчера получила телеграмму с твоим адресом и спешу написать. Живу по-старому. Дождь идет все время, и я плачу. Федя ходит в школу. Я сижу все дома. Хочется на кладбище, а пойти – нужно нести деньги за ограду, а льет дождь и Е. Г.[581] на рынок не ходит, а из Москвы денег не шлют. Еще повторяю тебе, что получено письмо от Семена Осиповича, он в Ряжске. Видел в Ташкенте Катюшу – хвалит ее очень. Пишет, что муж Гали живет с ними, получает пенсию 400 р. Вчера уехал Бондарин и Миндлин.
Пиши чаще. Очень тоскливо не знать, что с тобой. Скоро ли поедешь в Москву? Если б только знал, как темно и тяжко без тебя. Сейчас особенно, чем когда-либо, нужен ты мне.
Целую тебя крепко.
Твоя Люся.
14/X-42
Гроссман – Губер 16 октября 1942, [Сталинград]
Милая Люсенька, пишу тебе очень часто, получаешь ли мои письма? У меня изменений за последние дни нет. Кончил писать один очерк, начал сегодня второй[582]. Получил телеграмму от Ортенберга – тот очерк, который читал тебе и Феде (помнишь?)[583], очень понравился в редакции и будет напечатан 15-го либо 16-го[584].
Бытовые условия у меня хорошие, как я писал тебе уже, живу в приличной комнате, сплю на кровати и пишу чернилом, сидя за столом, роскошь, которую не всегда себе можно доставить. Главная моя тревога о тебе, моя родная, о твоем душевном состоянии, здоровье.
Бесконечно хочется тебя видеть, моя радость, быть вместе с тобой.
Крепко тебя целую.
Твой Вася.
Поцелуй Федю.
16 октября 42 г.
У нас тут по-прежнему ясная, солнечная погода, а у вас уж, верно, холода, дожди, может быть, даже снег?
Береги себя, моя хорошая и единственная.
Гроссман – Губер 22 октября 1942, [Сталинград]
Милая Люсенька, пишу тебе несколько слов, сейчас уезжают товарищи в Москву – я их попросил оттуда послать письмо, может быть, дойдет быстрей, чем по полевой почте. Пишу тебе очень часто – не знаю, доходят ли до тебя письма эти.
Моя фронтовая жизнь идет так же, как шла раньше, бытовые условия хорошие, пока жив и здоров, верю, что встретимся с тобой в добрые времена мира, когда уж не будем разлучаться. Не знаю, как теперь ходит к вам почта, есть ли по Каме судоходство. Думаю постоянно о тебе, беспокоюсь, хочу тебя видеть.
Написал ругательное письмо редактору, не без интереса жду его ответа – написал ему о казенном отношении и чиновных нравах редакции.
Здесь интересно сейчас, народ хороший, крепкий, воюют хорошо.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
Получил подарок, который дается всем участникам сталинградской обороны[585], он доставил бы много удовольствия Феде, да не знаю, как переправить его.
22 октября 42 г.
Губер – Гроссману 25 октября 1942, [Чистополь]
25. X.42
Васенька, родной мой, хороший. Получила вчера от тебя открытку из Куйбышева. Очень беспокоюсь за тебя. Пошла неделю назад работать в интернат, но если б ты только знал, каким мучением оказалось мне мое пребывание в интернате, так тяжело видеть мальчиков в возрасте Миши, которые едят, пьют, ходят, смеются, а Миши нет, что я взяла работу и убежала домой. Дома я сшила платья для девочки Климковича[586], помнишь, с ним мы отдыхали в Ялте. Девочка лет 14–15, очень милая. Решила вязать и больше вести общественную работу. Если бы я могла быть с тобой на фронте! Все время думаю о Мише, очень много плачу, трудно сдерживаться. По утрам просыпаюсь и смотрю на его кровать, может быть, это страшный сон, может быть, он жив, но кровать пуста, а жизнь моя страшна. На кладбище поставили ограду, прибили дощечку с надписью, но поверить трудно, что нет у меня больше старшего сына. Скоро, наверно, ты поедешь в Москву за теплыми вещами, может быть, можно будет заехать сюда? Так хочется быть с тобой. У нас уже подмерзает по утрам.
Денег издательства еще не прислали. Книжки тоже. Очень хочется прочесть всю повесть. Может быть, ты как-нибудь напишешь, чтобы выслали мне «Знамя».
Будь здоров. Береги себя.
Целую крепко.
Федя целует.
Твоя Люся.
Гроссман – Губер 26 октября 1942, [Сталинград]
Милая Люсенька, пока от тебя не получил еще ни одного письма. Очень беспокоюсь, как здоровье твое, как себя чувствуешь? Все время думаю о тебе.
Я много работаю, много езжу, вижу много интересного. Волнует меня только, что здесь оторван как-то – писем не получаю. Вышел у меня конфликт с редактором, я ему написал ругательное письмо, в котором писал, что заслужил более внимательного отношения к себе. Ну да это, в общем, пустяки. Написал сейчас большущий очерк, хотелось, чтобы он был напечатан. Пишется мне теперь трудновато, нервишки мешают. Родная моя, береги себя. Целую тебя крепко, твой Вася.
Поцелуй Федю.
26 октября 42 г.
Гроссман – Губер 10 ноября 1942, [Сталинград]
10. XI.42 г.
Милая Люсенька, наконец-то получил от тебя первое письмо, посланное в день моего отъезда от тебя. Одновременно получил письма от папы и Женни Генрих〈овны〉. Женни Генрих〈овна〉 жалуется, что у нее нет денег, – если можешь, пошли ей немного. Я здесь без копейки сижу (тут мне деньги не нужны – не беспокойся).
Я здоров, работаю и понемногу порчу себе отношения с редактором, написал ему резкое письмо. Шоколад, который хранил для тебя, у меня украли – ужасно огорчен этому. У нас уже солидные морозцы. Я порядком устал, все время в большом напряжении. Думаю о тебе, мое солнышко. Пиши мне. Крепко тебя целую, твой Вася.
Поцелуй Федьку. Дерману привет.
Гроссман – Губер 13 ноября 1942, [Сталинград]
Милая Люсенька, получаешь ли ты мои письма, ходит ли сейчас почта? Читаешь ли в газете мои корреспонденции, они появляются теперь регулярно, примерно каждые 10 дней. Пишу тебе в день, когда прошло 2 месяца со смерти Миши. Тебе, наверное, особенно тяжело сегодня на сердце. Бедная моя, очень тоскую по тебе и очень хочу тебя видеть, волнуюсь о твоем здоровье. За все время имел от тебя всего лишь одно письмо. Я здоров, бытовые условия неплохие, но напряжение работы последних полутора месяцев дает себя, конечно, чувствовать.
Не знаю, когда попаду в Москву, с редакцией отношения себе испортил. Надоел мне мой шеф, с его вечной любовью администрировать. Имел письмо от папы – переслала мне Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉. Береги себя, моя родная. Крепко тебя целую, твой Вася.
13 ноября 42 г.
Гроссман – Губер 15 ноября 1942, [Сталинград]
Милая моя Люсенька, сейчас ночь, народ наш спит вповалку на полу, а мне как-то необычайно тоскливо по тебе, радость моя, не спится. Люсенька, солнышко, береги свое здоровье – питайся регулярно и ешь побольше, чтобы к приезду моему ты была снова поправившейся, здоровенькой, а то сердце болит, когда вспоминаю твое худенькое личико и печальные глаза. То, что я вижу здесь, – действительно способно вызвать восхищение всего мира, такого мужества, такой стойкости мир не знал. В ноги кланяться людям, которые с такой простотой отдают свою жизнь в боях, жестоких и не знающих передышки ни днем ни ночью. Это суровые и величественные дни, не забуду их, сколько буду жить. Мне кажется, что никогда не были так сильны мои переживания, как сейчас.
Целую тебя, твой Вася.
15 ноября 42 г.
Гроссман – Губер 22 ноября 1942, [Сталинград]
22 ноября
Милая моя Люсенька, пишу тебе, пишу и не знаю, доходят ли до тебя мои письма. А вот твои до меня не доходят, и я полон беспокойства о тебе, моя родная. Здорова ли ты, как чувствуешь себя? Люсенька, надеюсь, что скоро горизонты наши просветлеют, что мы увидимся, встретимся и уж разлучаться не будем. Будь крепка, мне кажется, что самое трудное время уже позади.
Крепко тебя целую, моя радость, твой Вася.
Поцелуй Федю, привет передай Дерману. Получил сегодня сообщение, что папа в Москве, прописан там до 1 декабря.
Гроссман – Губер 5 декабря 1942, [Сталинград]
Милая моя Люсенька, пишу тебе 5 декабря, но пишу уже новогоднее письмо, так как при темпах нашей почты оно, вероятно, доберется к тебе уже к Новому году. Что же пожелать тебе, а тем самым и себе – ведь так, дорогая моя? Того, чтобы 43-й год стал годом нашей послевоенной встречи, годом встречи тех, кого разлучила война. Я надеюсь, что пожелание это исполнится, сердцем чую, что 1943 год будет годом нашей победы, годом гибели фашизма. Родная моя, самое тяжелое, мне кажется, уже позади. Будь же мужествена, спокойна и терпелива.
Что рассказать тебе о себе? Я работаю много, ты, вероятно, видишь по газете. Должен тебе сказать, что если б ты видела, как корежат и не только корежат, но и дописывают в редакции целые фразы к моим бедным сочинениям, то тебе бы их появление на свет доставляло бы, как и мне, больше огорчений, чем удовольствий. Редакция взяла себе буквально за правило отрезать у очерка конец, вместо точек ставить запятые, вычеркивать те описания, которые мне особенно интересны, менять заглавия[587] и вписывать фразы вроде: «Эта вера, любовь творили буквально чудеса». Правка вся эта делается в спешке ремесленными правщиками – иногда я по несколько раз перечитываю фразы, чтобы понять их смысл. Все это меня очень огорчает, так как работаю я в условиях весьма и весьма тяжелых и хотел бы, чтобы к моему труду относились побережливей и повнимательней. Ну ладно, хватит об этом.
Родная моя, теперь, мне кажется, можно было бы тебе перебираться в Москву, там хоть в бытовом отношении не так уж тебе было б легко, но хотя бы возможность была нам видаться. Я думаю, что в начале января попаду в Москву дней на 10. К сожалению, теперь не могу содействовать тебе отсюда – оторван. Думаю, что Союз пис〈ателей〉 мог бы помочь тебе и поможет в этом. С точки зрения «холодного рассудка» лучше, конечно, ждать весны, когда дорога будет легче, когда отпадет топливная проблема. Словом, когда буду в Москве, взвесим все за и против и решим.
Чувствую я себя хорошо, в бытовом отношении устроен, одет тепло.
Очень беспокоюсь о тебе, писем не получаю совсем.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
5 декабря 42 г.
Гроссман – Губер 11 декабря [1942, Сталинград]
Моя милая и родная Люсенька,
с тех пор как получил твое единственное письмо, посланное в день моего отъезда, не имею ни единой весточки от тебя. Полон тоски и беспокойства по тебе, моя радость. Родная моя, получил от редакции телеграмму, что папа прописан в Москве. Я ему сегодня написал, чтобы связался с тобой, – если условия жизни в Москве сносные, а тебе, мое солнышко, очень тяжело жить в Чистополе, то, может быть, не стоит тебе дожидаться весны, а ехать в Москву сейчас. Подумай, взвесь, решай. Мне отсюда, будучи совершенно оторванным от московской жизни, трудно давать решительные советы. Посоветуйся с Семеном Осиповичем и друзьями – и действуй, принимай решенье. Мне все время страшно, что ты живешь совсем оторванной от близких, с такой тяжестью на сердце, в этом мрачном городишке. Я думаю, что в январе буду в Москве. Тоскую по тебе, думаю день и ночь о тебе, моя радость. Все время гадаю, хочу знать, как ты и что, – и ни одного письма. А последние дни все больше думаю о твоем путешествии в Москву. Останавливают меня мысли о трудностях дороги зимней, о дровах, которые у тебя есть в Чистополе, о маленьких запасах. Вот и не знаю. А главное, не знаю, что ты сама чувствуешь, как живешь, как переносишь эту долгую чистопольскую зиму.
Ну вот, моя ясная. Целую тебя много раз крепко, крепко,
твой Вася.
Поцелуй Федю.
11 декабря.
Завтра мой день рождения, как бы хотелось провести его вместе с тобой, мое ясное солнышко.
Мой новый адрес: Полевая почта № 2193, часть 24.
Губер – Гроссману [Декабрь 1942, Чистополь]
Васенька, родной мой! Нет очень давно писем от тебя. Очень беспокоюсь. Я очень жалею, что не уехала в Москву, – тяжело мне очень здесь. Все напоминает Мишу, а сильной быть я не могу. У нас зима, но в комнате тепло очень. Приезжай работать. Выпиши на 1943 год газеты. Целую,
Люся.
Гроссман – Губер [Декабрь 1942, после 4-го; Сталинград]
Моя милая и хорошая Люсенька, пользуюсь оказией, товарищ едет в Казань, и пишу тебе письмо.
Родная и хорошая моя, сегодня мне переслали с оказией твое письмо из Москвы. Оно мне принесло много горя – не нужно, Люсенька, падать духом и предаваться отчаянию. Кругом полно горя, сколько я его вижу. Вижу я матерей, у которых убиты на войне три сына и муж погиб, вижу жен, потерявших мужей и детей, вижу женщин, у которых во время бомбежки убивает малых детей, – и все эти люди крепятся, живут, работают, ждут победы, не теряют присутствия духа. А в каких тяжелых, суровых условиях живут они! Будь и ты крепка, моя радость, держись. Я уже в нескольких письмах писал тебе о том, что склоняюсь к мысли о твоем переезде в Москву. Если так тяжело в Чистополе душевно, то что толку в некоторых материальных удобствах? Все же в Москве живет сестра твоя, больше знакомых людей, да и шансов нам с тобой видеться куда больше. Я, возможно, в январе буду в Москве, пробуду дней 10–12. Спишись с Семеном Осиповичем, посоветуйся с товарищами – если решишь ехать, тебе смогут помочь в отношении командировки Дерман, Бахметьевы. А в Москве ведь живут писательские жены, проживешь и ты. В общем, серьезно подумай, взвесь, реши. Мне трудно, сидя тут, давать тебе решающие советы, боюсь, что не все знаю о трудностях дороги и жизни, во всяком случае, повторяю, я в последнее время все больше и больше думаю о твоем переезде в Москву. Что касается моего приезда в Чистополь, то боюсь обещать тебе что-либо определенное. Помнишь, как в прошлом году ты ждала меня три месяца, и из месяца в месяц откладывался мой приезд. Когда буду в Москве, поговорю на эту тему с редактором, и тогда больше ясности будет в этом вопросе. В общем, обдумай все хорошенько – все за и против московские и чистопольские.
Люсенька, родная моя, ты не беспокойся, письма плохо ходят, и поэтому бывает долгий перерыв. Я ведь с начала октября не там, где Долматовский, а в районе города и в самом городе – ну и естественно, что связь не очень хорошая.
Родная моя, твое письмо меня немножко огорчило и потому, что ты совсем ушла в свое горе и все твое сердечко полно им. Если б ты знала, как тяжело мне иногда бывает, то нашла бы и для меня теплое слово, в котором я иногда нуждаюсь и которого так жадно жду. Здесь люди привыкли к смерти, она никогда так близко не стояла за их спинами вчера, сегодня, днем, ночью. Знаешь, как поется в песне, которую так любят здесь петь:
До тебя далеко, далеко,
А до смерти четыре шага[588].
Ты, моя радость, не беспокойся обо мне, мы увидимся с тобой, обязательно увидимся, но хочется слова любви, ох как хочется, сидя здесь. Прости, что пишу тебе это, но я ведь пишу, что чувствую. И вот, моя родная, моя любимая, моя хорошая, стало мне немного больно. Ну да это все пустое, Люсенька, радость моя, прошу тебя, не предавайся отчаянию, ведь есть у тебя и я, и Федя, есть у тебя и любовь, и смысл жизни.
Люсенька, ты пишешь, что издательства не высылают денег тебе, – возможно, это связано с тем, что книжку мою решили не издавать, ну и естественно (т. к. аванс уже был получен), высылать нечего. Переводит ли тебе деньги редакция «Кр[асной] звезды»? Я в последнее время печатаюсь много, и там полагается тебе изрядная сумма денег – тысячи три с лишним (с октября по декабрь). Люсенька, одевайся теплей, питайся регулярно, побольше ешь масла, старайся бывать на людях. Слышишь, моя родная? Помни, что я день и ночь думаю о тебе, что я полон тревоги о тебе, что каждая дурная весть о твоем житие для меня как нож. Напишу сегодня либо завтра в редакцию, чтобы тебе выписали газету. Подумай о Москве, как и что.
В бытовом отношении я живу хорошо – питаюсь сытно, снова получил кожух, валенки, ватный костюм, меховой жилет.
У меня теперь новый адрес:
Полевая почтовая станция 2193, часть 24.
Представили меня второй раз к ордену Красного Знамени, но эффекта пока нет, как и в первом случае.
Хорошая моя, напиши мне какие-нибудь нежные слова, в них потребность, как в черном хлебе. Береги себя ради меня, родная моя, хорошая, любимая.
Целую тебя крепко.
Твой Вася.
P. S. Утром отправил тебе письмо через полевую станцию, меня очень порадовало известие, что Ф〈едор〉 Левин жив, здоров. Передай Вале мое сердечное поздравление и скажи ей, пусть обязательно, когда будет писать ему, передает мой горячий привет.
Взял я у убитого бойца письмо, написанное детскими каракулями. Там такие слова в конце:
«Я без вас шипко скучаю. Приезжайте хоть один час на вас посмотреть. Пишу, а слезы градом льются, приезжайте, тятя». И меня до слез тронуло это письмецо, и так больно было глядеть на этого убитого тятю. Много, много горя на свете, моя родная, пусть и у тебя будет чувство, какое есть у меня, что легче переносить горе, деля со всем нашим народом.
Гроссман – Губер 25–27 декабря 1942, [Сталинград]
Моя милая Люсенька, только что вернулся из города, чтобы отписаться. Шел уже по льду. Много больших впечатлений мне принесла эта очередная прогулка. Представь себе, милая моя, над Волгой, на обрыве могила Юры Беньяша, Вадиного сына. Я отыскал его командира полка, и он подробно рассказал о Юре. Говорил со слезами в голосе. Юра командовал батальоном, воевал, как герой, – подбил со своей противотанковой ротой 16 немецких танков, ходил в сумасшедшие атаки, все о нем говорят с восхищением. Он знал, что я здесь, и все пытался меня разыскать через людей из фронтовой редакции, писал мне письма, но ни одно так ко мне и не попало. Ну вот, я его разыскал. И некому даже написать о нем – нет у него ни отца, ни матери, ни дедушки, ни бабушки.
Люсенька, много, много прошло сейчас перед моими глазами, так много, что удивляешься, как это входит еще в душу, в сердце, в мысль, в память. Кажется, что уж полон весь. Сидел позавчера в глубоком подвале разрушенного завода, шел бой за знаменитый здесь курган, и слушал, красноармейцы заводили патефон, сквозь треск и гул сражения печальную, величавую песню, которую люблю очень:
Что ж потемнели свечи вдруг?
Зажгите пунш скорей.
И девушек теснее круг,
И песни веселей.
Помнишь, «Ирландская застольная»?[589]
И меня это взволновало и тронуло, вот где пришлось послушать бетховенскую песню. И тронуло меня, что красноармейцам она очень нравится. Раз десять они повторяли ее.
Тут много музыки – почти в каждом подвале, блиндаже патефон. Но ты, наверное, понимаешь, что тут не одна лишь музыка.
Родненькая моя, получила ли мое письмо, которое послал тебе с оказией, где пишу о том, чтобы подумала о переезде в Москву. Солнышко мое ясное, я полон тревоги за тебя и полон тоски по тебе. И я все время думаю о том, чтобы нам видеться хотя бы почаще, хотя бы столько, сколько можно во время войны. Может быть, радость моя, в этом и есть главное в твоем жизненном устройстве, а может быть, это чистейшей воды эгоизм с моей стороны. И лучше и разумней тебе подождать весны. Вот поставил задачу и тебе, и себе.
Милая моя, хорошая, завтра сажусь писать длиннейший очерк[590], и будь спокойна – сижу в тишине за столом, совсем как в мирное время. Люсенька, ты знаешь, меня радует, что в жизни у меня складывается так: когда работал в Донбассе, то уж работал на самой глубокой, на самой жаркой и самой газовой шахте – «Смолянка-11», а когда пришло время пойти на войну, то оказался я в Сталинграде – и я благодарю судьбу за это. Только здесь можно понять, ощутить, увидеть войну во всем ее величественном, трагическом размахе.
Милая моя и любимая, думаю, что ты получаешь теперь мои письма, постепенно налаживается это дело. Адрес мой не прежний, а новый, сообщал его тебе в предыдущем письме: Полевая почта 2193, часть 24.
Пиши мне, моя радость, береги себя.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
Поцелуй Федю.
Это письмо посылаю с оказией, его бросят в Москве.
25 декабря 42 г.
26 дек. – 27 дек.
Люсенька, ударили злые морозы, и мне сразу стало страшно при мысли о твоем путешествии из Чистополя. Ведь тащиться до Казани на грузовике. Ей-богу, страшно, а до весны осталось 31/2 месяца. Не лучше ли потерпеть нам, родная моя. Ты ведь совсем слабенькая теперь. Нельзя твоим здоровьем рисковать драгоценным. В общем, посоветуйся и не спеши.
Гроссман – Губер 31 декабря 1942, [Сталинград]
31 декабря 42 г.
Милая моя Люсенька, пролежало это письмо несколько дней в ожидании оказии и так и не дождалось. Пишу тебе в канун Нового года. Родная моя, хорошая, желаю тебе здоровья, душевного успокоения и того, чтобы были мы вместе. Я надеюсь и верю, что 1943 год будет годом разгрома фашизма. Хорошая моя, сегодня получил пакет, в нем были 4 твоих письма. И сладко, и больно было их получить. Бедная моя, нелегко тебе.
Люсенок, все думаю о твоем переезде в Москву, в мечтах представляю себе, как приезжаю и ты мне открываешь дверь.
Если поездка не выйдет твоя, то буду в Москве просить отпуск, чтобы съездить к тебе. Надеюсь, что дадут. Заслужил. Полагаю быть в Москве в середине или в конце января (это верней).
Гроссман – Губер 29 января 1943, [Москва]
Моя милая и любимая, вот уж девять дней, как я в Москве. Живу с папой в Серебряном, сравнительно тепло. У нас собачий холод. Женни Ген〈риховна〉 спит у соседей. С Марусей не виделся, но часто говорю с ней по телефону. Послал тебе телеграфом 1500 р. Получила ли их?
Теперь о самом главном – о приезде в Чистополь. Ортенберга нет в Москве, он должен приехать завтра или послезавтра. Я говорил с Карповым[591], и он высказал такой взгляд, что мне нужно еще на месяц съездить на фронт, после чего они мне дадут длительный отпуск. Говорит, что таково мнение и Ортенберга. Считают, что во время наступления нужно поехать на фронт и дать несколько очерков. Я с ним поспорил, и мы, естественно, отложили решение до приезда редактора.
Боюсь предугадывать, каковы будут результаты переговоров с редактором, но надеюсь на положительные. Во всяком случае, нужно твердо нам помнить, тебе и мне, что самое страшное и тяжелое время уже пережито. В апреле-мае (начале) тебе предстоит переехать в Москву. Это мое решение. Устроится ли этот переезд через Союз писателей либо через редакцию, но, словом, так будет. Готовься понемногу к предстоящему переезду. Все лишнее барахло нужно ликвидировать.
Я не отдохнул здесь, потому что безумно совершенно по тебе скучаю и рвусь всеми силами видеть тебя.
Чувствую себя довольно скверно – нервы расшатались от сталинградских месяцев, и починка их – вопрос не недели и не двух.
Здесь Гехт, Фраерман, Твардовский, Кугель, приехал Сёма Тумаркин. Видел их всех. Папа поступил на работу к Кугелю на фабрику. Денежные дела неважны, вот разве дадут премию. Все мне ее обещают. Да, ты ведь помнишь, как я однажды ее получал. Как бы не повторилось[592]. То же и с орденами моими – представлен и на фронтах, и в Москве, но орденов нет[593].
Люсек, мой любимый, люблю тебя бесконечно и хочу страстно видеть тебя.
Был вчера у Андрея Платонова[594] – у него недавно умер сын, сгорел за несколько недель от туберкулеза[595]. Больно мне было на нее смотреть – вернулась она с кладбища – смотрел на нее и думал о тебе.
Солнышко мое ясное, хорошее, теплое, – весна уж недалеко. Будем вместе с тобой, родная моя, как я хочу, чтобы ты скорей уехала из Чистополя. Ну вот, радость моя, значит, дела таковы, целую твои глаза, руки, пальцы, губы. Собери свои последние силеночки и жди. Помни, теперь-то могу сказать тебе это, что у меня совсем немного шансов было вернуться из Сталинграда. Теперь это позади, вышел цел, радуйся этому, отдай себе полный отчет в том, где я был и откуда вернулся живым. Итак, родная, впереди у нас встреча, пусть же хватит у тебя мужества отсрочить ее на месяц-полтора, если мне откажут сейчас в отпуске. Но все решится через день-два.
Целую тебя много раз,
твой Вася.
29 января 43 г.
Гроссман – Губер 2 февраля 1943, [Москва]
2 февраля 43 г.
Моя любимая, единственная Люсенька, получила ли мои 3 телеграммы и письма, посланные из Москвы? Получила ли деньги, переведенные телеграфом? (Я в одном из писем написал тебе, что перевожу 2000 р., а действительно послал 1500.) Получила ли 2000 р., которые перевел тебе Гослитиздат? Посылаю и с Сашей Марьямовым[596] деньги – не знаю, когда он только поедет, теперь трудно очень выбираться поездом. Вчера говорил с Ортенбергом. Он сказал, что отпустить сегодня меня в Чистополь не может, т. к. идет большое наступление и мое присутствие на фронте совершенно необходимо. Он сказал, что вскоре (очевидно, через месяца полтора) предоставит мне такой большой творческий отпуск, о котором ни я, ни кто другой не мечтал даже. Кроме того, обещал за время моего отсутствия выхлопотать вызов для тебя (и Феди, конечно), сказал, что: «поедете в отпуск и в конце апреля, начале мая привезете жену в Москву, а отпуск будет в Москве продолжаться».
Моя радость, мое счастье, моя жизнь и моя тревога, Люсенька, будь это короткое время сильной, храни свое здоровье, помни, самое тяжелое время позади, помни, что до нашей встречи осталось совсем немного, помни, что я вернулся живым из Сталинграда, что идет весна, и в природе, и для нас с тобой, помни, что я тебя люблю и буду всегда любить больше жизни и солнца, помни, что самая суровая и жестокая зима в нашей жизни уже позади.
Любимая моя, готовься к отъезду, понемногу ликвидируй самые тяжелые, не дюже нужные вещи, запасай самое необходимое, чтобы быть готовой к переезду в Москву. Я приеду, моя радость. Питайся получше. Деньги тебе вышлю еще, так что до моего приезда будешь обеспечена. Я хочу встретить тебя здоровой, поправившейся, такой красивой, о какой мечтаю днем и ночью, все эти месяцы нашей разлуки. Чуешь, донечка?
Родная моя, еду я на фронт недалекий от Москвы – на Воронежский.
Пиши мне теперь на Москву – редакция «Красной звезды» – и делай вот как: письмо вкладывай во второй конверт и пиши «т. Соловейчику» и вкладывай записочку, что просишь его срочно переслать письмо на фронт.
Люситонька моя родная, если б ты знала, как я стосковался по тебе и как я буду считать дни до нашей встречи! Ты моя родненькая, наверное, до сих пор и не знаешь, как люблю я тебя.
Люсенька, помни же, что уж скоро, совсем скоро весна, и мы увидимся с тобой. Сколько я тебе расскажу всяких замечательных интересных историй, буду тебе рассказывать долгие, долгие часы. И как хочется мне увидеть тебя, обнять крепко, крепко и целовать так, чтобы в глазах темно стало. Радость моя, вот ради этого часа встречи береги себя, будет он самым счастливым во всей нашей жизни. Кажется, никогда я не тосковал по тебе так, как сейчас.
Люсенька, хотелось бы мне, чтобы ты видела, как почетно меня встретили сейчас в Москве, наверное, сердце моей женушки совсем бы загордилось от этого. Любушка моя, крепко, крепко целую тебя, твои милые пальчики, глаза, губы,
твой Вася.
Пиши мне чаще, солнышко мое.
Поцелуй Федю, он совсем не пишет мне.
Радость моя, так помни же, скоро уже увидимся, весной поедешь в Москву, собирайся понемногу, будь разумной, крепкой, помни, самая тяжелая зима в нашей жизни – чистопольская и сталинградская – уже позади. Бог нам судил встретиться и жить нашу жизнь вместе, как одну жизнь. Так оно должно быть, так оно и будет, жена моя единственная.
Гроссман – Губер 14 февраля 1943, [Москва]
Милая моя Люсенька, пишу тебе все еще из Москвы, мой отъезд задержался на неделю, сперва из-за работы над фильмом «Сталинград»[597], а теперь из-за отсутствия летной погоды. Вероятно, улечу завтра или послезавтра. Над фильмом работал как бешеный, день и ночь – это хроникальный фильм, получился интересно, обязательно посмотри, если будут его показывать в Чистополе.
Вернусь в Москву я, вероятно, в конце марта. Редактор обещал мне после возвращения отпуск. Следовательно, смогу поехать в Чистополь и привезти тебя, мое серденько, и Федю в Москву.
Вызов для тебя обещали обеспечить. (Союз писат〈елей〉 и «Кр〈асная〉 звезда».)
Родная моя, ты готовься потихоньку к отъезду. Ликвидируй тяжелые вещи, ненужное барахло – его ведь собралось очень много. Ликвидируй все это возможно радикальней и запасай продукты, которые нам пригодятся весьма и весьма в Москве – масло, мед, – ну да сама знаешь.
Родненькая, береги свое здоровье, питайся получше, слышишь, доченька?
Я перевел тебе телеграфом 1500 р., а затем еще 4000 р. Получила ли ты их уже?
Заболела Жен〈ни〉 Генрих〈овна〉 – упала, повредила ногу, лежит дома. Папа понес ей хлеба, картошки и сахара. Я буду хлопотать сегодня об ее устройстве в больницу.
Вчера приехал Габрилович, он снова разводится с женой. Комедия просто.
Дорогая моя, любимая, ты себе даже не представляешь, как я стосковался по тебе. Считаю дни до прихода весны, когда увидимся с тобой.
Пиши, родная, на адрес редакции. Целую тебя много раз крепко,
твой Вася.
14 февр. 43
Да, можешь меня поздравить, наградили меня орденом Красной Звезды. Говорят, что представлен еще к ордену[598]. Мне очень приятно и радостно, что награжден я в одном списке с героями дивизии, описанной в очерке «Направление главного удара»[599].
Гроссман – Губер 17 февраля 1943, [Москва]
Моя милая и родная Люсенька,
вот уж четыре дня, как я сижу на аэродроме и не могу улететь из-за отсутствия летной погоды. Просиживаю там полдня, а затем уезжаю в город обедать. Встретил на улице Нусинова, он сказал, что едет в Чистополь, и я спешу написать письмо, чтобы оно дошло до тебя быстрей и верней тех многочисленных писем, что послал тебе почтой. Я сильно изнервничался в ожидании самолета, хочется скорей доехать – во-первых, чем позже вылечу, тем позже вернусь, во-вторых – события грандиозные, и я уже прозевал Харьков, при взятии которого должен был быть. А здесь, как назло, оттепель, туманы и самолеты не летят из-за обледенения.
Люсеныш мой родной, заходил сегодня в Союз писателей, справлялся относительно твоей реэвакуации в Москву. Комиссия будет заседать завтра-послезавтра, обещали все сделать – Скосырев и Резник[600]. Если паче чаяния пропуск тебе вышлют до моего возвращения и будет ехать «партия», ты не жди меня, а присоединяйся. Я страшно беспокоюсь твоим чистопольским житьем, и чем раньше ты приедешь в Москву, тем радостней и спокойней мне будет. Если же я поспею вернуться, то, конечно, поеду за тобой и помогу переезду. Пусть «большое барахло» не пугает тебя, самое главное, нам поскорей быть вместе, и если нужно, то оставь лишнее и приезжай с необходимым. Главное – налегать на продукты. Мне командировка выписана на фронт до 1 апреля. В общем, детонька, готовься к возвращению, и если пропуск придет раньше и будет возможность ехать, то езжай. В случае если в квартире нашей будет еще холодно, всегда можно будет пожить у Маруси либо у Иды Бобрышевой или у Фраерманов, которые очень искренно предлагают свое гостеприимство тебе и просили об этом написать.
Я встретил сегодня возле клуба Гурштейн (хлебную даму), и она мне рассказала, что ты плохо глядишь, температуришь и что нервы твои совсем плохие. И меня это привело в страшное расстройство, если б мог, то сегодня бы вырвал тебя из Чистополя, не хочу, чтобы ты там сидела хоть один лишний день. Надо этот тяжкий этап жизни заканчивать возможно скорей. Вот так, деточка, давай и условимся – будет пропуск, будет возможность ехать, то езжай, не теряя дней. Весна в этом году ожидается очень ранняя, и лед по Каме пойдет в начале апреля.
С фильмом моим уже всю работу кончил, писал уже тебе об этом. Фильм уже озвучен и «ошумлен» страшной пальбой. Это «не Рембрант», но интересно смотрится. Ты обязательно его посмотри.
Денег мне еще не заплатили, переведут недели через 2 на сберкнижку (10 000 р.). Это нам пойдет на молодоженное устройство наше в Москве, когда приедешь.
Очерки мои о Сталинграде пользуются большим успехом. Их издает Политиздат и «Совет〈ский〉 писатель», отдельными брошюрками издал Воениздат миллионным тиражом[601]. Кроме того, их перепечатывали в Англии и в Америке многие газеты, а сейчас там же они выходят отдельными книгами[602]. Будет для тебя работа в Москве, назначу тебя своим помощником по редакционно-издательской части.
Из друзей видел за дни пребывания в Москве – Кугеля, Сёму, Гехта, Фраерманов, заходили Ида, Катя Строгова, Сарра. Виделся с Андреем Платоновым, писал тебе уже, что у них умер сын от туберкулеза, сгорел за 2 недели. Платонов сейчас от «Кр〈асной〉 звезды» поехал на фронт.
Детонька моя, я полон тоски по тебе, полон беспокойства о твоем здоровье, живу мыслью одной – скорей видеть тебя и вывезти тебя в Москву.
Целую тебя много раз, моя любовь единственная.
Твой Вася.
17 февраля 43 г.
Гроссман – Губер 20 марта 1943, [Москва]
20 марта 43 г.
Моя милая, любимая и родная. Послал тебе телеграмму – нашлась Женя и Вероника, получила Маруся письмо. Радуюсь этому вместе с ней и тобой. Родная, ехать, вероятно, будет удобно с Литфондом. Поедет Хаджи-Мурат вывозить, он обещает торжественно помочь тебе, сам мне звонил по этому поводу. Литфондовские пропуска до июня, кажется. Люсенька, ты не огорчайся, что премии не дали[603], ты, вероятно, родненькая, огорчаешься, и мне это больно, хотелось бы тебя утешить, быть сегодня в Чистополе вместе с тобой.
Обязательно пройди медицинскую комиссию, это необходимо. Бедняга Гехт еще путешествует. Люблю тебя, тоскую по тебе, с радостью жду твоего переезда в Москву, целую крепко, твой Вася.
Гроссман – Губер 22 марта 1943, [Москва]
22 марта 43 г.
Милая моя Люсенька, отправил тебе 3 телеграммы, письмо и открытку, перевел телеграфом 4000 р. Получила ли все это? Родная моя, любая, уезжаю с единственной радостью – это мыслью, что по возвращении приеду к тебе, в Москву, что ты будешь меня встречать на пороге нашей комнаты. Люсенька, я возбудил ходатайство о квартире, но при нынешней обстановке рассчитывать на успех не следует. Обязательно пройди медкомиссию. Ида – директор трикотажной фабрики теперь, она обещала дать тебе работу (на дом) – это даст рабочее снабжение. Сегодня пойду получать остальные деньги – переведу их телеграфом, как только получу. Папа вчера был у Женн〈и〉 Генрих〈овны〉 в больнице – ей лучше, но достаточно плохо. Маруся мне подарила зажигалку, и я теперь зажигаю, не нуждаясь в спичках.
Целую тебя, радость моя,
твой Вася.
Появилась надежда на двухмесячный отпуск по кино (слабая пока).
Губер – Гроссману [Конец марта 1943, Чистополь]
Васенька, солнышко мое! Родной мой, хороший! Пользуюсь оказией и пишу тебе. Если бы ты знал, как хотелось мне быть 20 марта с тобой, как меня огорчило объявленное лауреатство. В чем дело? Сейчас живу мыслью, что приеду в Москву и застану тебя еще там. Сегодня получила деньги. Отдам долги (2500), на все остальное куплю масла. Очень обрадовалась сообщению о письме от Жени. Слава богу, хотя бы Маруся немножко вздохнет – а то была так страшна неизвестность. Как Женни Генриховна? Была я на комиссии, но о результате узнаю сегодня – очень неприятные были доктора на комиссии. Очень много мяли меня и слушали. Наверно, сейчас очень строго.
С продуктами стало хуже – дорогие, да наши набросились, готовясь к отъезду. Вчера слышала по радио, что вышла в Политиздате книжка твоих очерков о Сталинграде – ее советовали как пособие агитаторам[604]. Получила от тебя две телеграммы от 20-го и 21-го – и из Казани – начала уже волноваться, не зная, как доехал ты до Москвы. Телеграфируй чаще, т. к. письма идут очень долго.
Целую крепко.
Твоя Люся.
Гроссман – Губер 25 марта 1943, [Москва]
Милая моя Люсенька, вчера вечером узнал, что Твардовский едет в Чистополь, спешу написать тебе письмо.
По поводу твоего переезда: пропуск «Кр〈асной〉 зв〈езды〉» послан уже, пропуск Литфонда привезут в ближайшие дни. Говорил с Хесиным – 25 апреля должен пойти из Чистополя прямой теплоход на Москву («Иосиф Сталин», кажется). Хесин ведет переговоры, чтобы вас забрали на этом пароходе, обещают, что в дороге он будет 5–7 дней, не больше.
Заявление о квартире Пронину я подал, Ортенберг от себя тоже обещал написать и поговорить. Надежды, однако, мало, по моему мнению.
Люсенька, родная моя, я уже так соскучился по тебе, точно век не видел тебя. Единственная моя радость – это мысль, что ты переедешь в Москву, будешь ближе ко мне, будем легче и чаще видеться. Солнышко мое, обязательно и непременно пройди перед отъездом инвалидную комиссию, это тебя избавит от неминуемых в Москве неприятных «происшествий». В Москве же проходить эту комиссию еще трудней и муторней, чем в Чистополе. Поэтому обязательно сделай это. Теперь, родненькая, слушай мои практически-прозаические советы:
1) Кроме масла и крупы, обязательно привези немного меду, со сладким здесь неважно.
2) Главное – масло, мне кажется.
3) В Москве продуктов особенно не раздаривай – разойдутся в 2 недели.
4) Маруся страшно настаивает на том, чтобы ты жила в Загорянке. Я считаю, что это необходимо будет сделать в случае, если будут возд〈ушные〉 тревоги, а вообще-то, на все лето туда выбираться – особенного резона нет. Маруся так настаивает на этом и из сердечных побуждений, и из соображений тех, что Петру Ивановичу нужен уход на даче. Поэтому ты соображайся со своими удобствами.
5) Ида, которая теперь директорствует на трикотажной фабрике, обещает тебя взять в «надомницы» – это дает рабочее снабжение и другие блага. Поговоришь с ней.
6) Когда будешь писать мне, учти, что в редакции Соловейчик больше не работает. Вместо него – Тихомиров, с ним у меня тоже договоренность о письмах и телеграммах.
7) В Москве деньги причитается получить – от Гослитиздата (за печатающ〈иеся〉 в «Знамя» очерки)[605], от английск〈ой〉 газеты (московской), от «Комс〈омольской〉 правды». Кроме того, в журналах «Интер〈национальная〉 лит〈ература〉» – переводился «Народ бессмертен» на англ〈ийский〉, франц〈узский〉 и еще, кажется, на какой-то[606]. Доверенности оставлю здесь.
8) Сообщаю тебе телефоны:
Наш – К 4-49-52.
Папин (в Серебрян〈ном переулке〉) – Г 6-69-93.
Кугель – К 5-67-12 (фабрика).
Ида Бобр〈ышева〉 – К 4-27-38 (домаш〈ний〉).
Бахметьев – К 3-88-07.
Колдунов – И 1-14-94.
Фраерман – К 4-13-76.
Марусин телефон забыл – его знает Семен Осипович.
Гехт – К 3-75-66.
Твардовский – К 1-26-37.
Все эти телефоны могут пригодиться тебе[607].
Люсенька, выслал тебе 20 марта через Хесина телеграфом – 4000 р., сегодня также через Хесина высылаю 4500 р.
Теперь еще один совет – в дорогу можно меньше брать денег, а больше хлеба, пару бутылок водки (одну из них прибереги для меня). Пишу, прямо как Миндлин пишет.
Родная моя, хорошая, – теперь о себе расскажу. Очень меня огорчила и обидела история с премией. Но ничего, родненькая, уважением литературных кругов и читательских я пользуюсь от этого не меньше. И тебя прошу не огорчаться. Все это уже позади, а впереди настоящая работа, большая. Вчера вызывал меня Большаков[608]. Я согласился писать сценарий «Сталинград»[609]. Они будут хлопотать мне трехмесячный творческий отпуск. Сейчас поеду на фронт, а по возвращении возьмусь за фильм. Правда, в душе мне больше хочется роман и пьесу писать, но уж дал согласие на сценарий. В общем, родная, будем вместе в Москве. Единственное мое желание в жизни, чтобы ты была рядом со мной, здоровой и с поправившимся сердечком.
Крепко тебя целую, моя любимая.
Твой Вася.
25 марта 43 г.
Сталинградские очерки выходят в Лондоне, также в Америке. Маруся мне подарила чудную зажигалку, делают у них на заводе.
Родненькая, я уж писал тебе и телеграфировал, что нашлась Женя и Вероника – обе живы, здоровы, живут по-прежнему в Невинномысской. На всякий случай повторяю сию весть.
Люсенька, ох, если б ты знала, как тоскую я по тебе, как хочу видеть!
Почему не телеграфировала ни разу мне?
P. S. Люсенька, только что отослал через Хесина деньги (4500 р.) телеграфом. Хесин сказал, что 27-го выезжает человек с вашими пропусками, сказал, что твердо договорился о пароходе в конце апреля.
Когда будешь в Москве, спросишь у Чагина об издании «Нар〈од〉 бессмер〈тен〉» в северном издательстве[610] – полагаются деньги за него.
Только что видел Геннадия Фиша с женой[611] – он толстый-претолстый.
Ну, родная моя, любимая, еще раз целую тебя крепко и обнимаю.
Твой Вася.
Губер – Гроссману [Апрель 1943, Чистополь]
Васенька, родной мой! Опять ничего о тебе не знаю и не знаю, где ты, т. к. Твардовский не мог толком сказать, куда поехал ты. Деньги я получила, отдала все долги и купила немного масла, на мед их не хватило. Жаль, что мало их, да как-нибудь проживем. Вернешься ли ты к моему приезду в Москву? Боюсь, что в Москве мы будем в конце апреля, т. к. снег уже растаял, и ждут со дня на день, что тронется река. Сегодня писала Тихомирову письмо с просьбой прислать телеграмму здешнему пароходству с просьбой предоставить мне с Федей место на пароходе. На душе у меня очень тяжело. Мы уезжаем, а Миша, который так рвался в Москву, так ненавидел Чистополь, – остается здесь навсегда. Игорь обещал мне, пока будет в Чистополе, следить за могилкой. Сенгалевич Н. М. тоже. Они хотят переехать в мою комнату. Очень я уже стосковалась по тебе. Одно в Москве радует меня, что там, может быть, буду видеть тебя чаще. Очень рада, что живы Женя и Вероника. Комиссию я прошла, получила вторую группу на помощь.
Целую крепко.
Твоя Люся.
Гроссман – Губер 28 июня 1943, [Центральный фронт]
Милая Люсенька,
пишу тебе часто, оказий много, все время народ летит в Москву. Получаешь ли ты мои письма? Завтра улетает Галин. Он тебе расскажет о нашей последней поездке – ездили мы с ним вместе и вернулись сегодня. Поездка была очень приятной.
Я, вернувшись сегодня, застал телеграмму от редактора – он мне прислал два длиннейших задания на большой очерк и рассказ. Очевидно, решил подержать меня здесь солидный срок. Вот так и получилось, ехал сюда, как знатный иностранец, рассчитывал пробыть несколько дней, а сейчас мое пребывание здесь выглядит весьма солидно, черт его знает, когда оно закончится.
Должен сказать тебе, что здесь мне довольно приятно, люди собрались хорошие, с ними легко. Погода приятная, не жаркая, частые дожди, воздух свежий.
Плохо то, что скучаю по тебе, моя хорошая и родная, и что очень беспокоюсь, как ты здорова, как устраиваются твои дела с дровами, едой, печкой и пр. Думаю, что, если особых событий не будет, – смогу приехать в первой половине августа. Крепко целую тебя, твой Вася.
Поцелуй папу и Федю.
28 июня 43 г.
Гроссман – Губер 11 июля 1943, [Центральный фронт]
Милая Люсенька,
вчера приехал к Олендеру. Ехали превосходно, без приключений, цветов огромное количество на лугах. Пробуду здесь дня 2 и поеду к Буковскому. Погода здесь чудесная, тепло.
Семен Григор〈ьевич〉 здоров, доволен поездкой. Просит тебя позвонить Вере Мих〈айловне〉. Целую тебя, Вася.
Привет папе и Феде.
11. VII.43 г.
С удовольствием вчера узнал о Сицилии.
Гроссман – Губер 18 июля 1943, [Центральный фронт]
Милая Люсенька, сегодня уезжает Высокоостровский[612], и я пользуюсь случаем написать тебе несколько слов.
Чувствую я себя хорошо, погода не жаркая, и вообще в последнее время не жарко здесь.
Сейчас вернулся после поездок и сел писать большущий очерк[613], займет это у меня дня 4, не меньше.
Думаю, что до конца июля – начала августа пробуду здесь, много интересного, да и окружение у меня на редкость приятное – Галин, Костя Бук〈овский〉, Гехт, Полторацкий, Первомайский[614] – интеллигентные, хорошие люди.
Гехт сегодня-завтра уедет, но не прямо домой, а по дороге будет заезжать по разным своим делам. Он очень доволен поездкой.
Получила ли ты мою открыточку? Я соскучился по тебе, моя родная, избаловался тем, что 2 месяца жили вместе, и сразу же ощутил разлуку.
Выполняй мои заветы – питайся хорошо. Очень хочется, чтобы ты к моему возвращению хоть чуточку пополнела, поправилась.
У меня тут случилось два «несчастья» – украли мою круглую табачницу, но к этому я отнесся спокойно. Второе «несчастье» меня ужасно огорчило – я потерял вчера свою круглую, замечательную зажигалку, просто утешиться не могу.
Родненькая моя, береги себя, будь умницей. Крепко целую тебя.
Твой Вася.
Поцелуй папу и Федю.
18 июля 43 г.
Гроссман – Губер 24 июля 1943, [Центральный фронт]
Милая Люсенька, пишу с оказией. Здоров, чувствую себя хорошо. Много езжу, много вижу. Смертно скучаю, хотя здесь интересно. Очень хочу тебя видеть. Очень уж мне приелось это вечное разнообразие, которое так однообразно.
Послал в редакцию огромнейший очерк, да он опоздал по теме, не знаю, напечатают ли его.
Ты понимаешь, родная моя, что в связи с начавшимися событиями мое возвращение в Москву откладывается на некоторое время. Ничего не поделаешь – война. Береги себя, мое солнышко. Тоскую по тебе и люблю тебя,
твой Вася.
Поцелуй папу и Федю.
Привет Марусе и Пет〈ру〉 Ив〈ановичу〉.
Гехт уже дня четыре как уехал, собирается 29-го быть в Москве.
24. VII.43
Гроссман – Губер [Январь 1944, не ранее 9-го, 1-й Украинский фронт]
Милая Люсенька, сегодня приехал на место. Вчера был в Киеве. Трудно передать, что чувствовал и пережил за несколько часов, когда ездил по адресам родных и знакомых.
Могилы и смерть.
Сегодня еду в Бердичев[615].
Товарищи уже побывали там – говорят, что город совершенно разорен, пуст и что из многих тысяч – десятков тысяч живших там евреев уцелели лишь отдельные люди, может быть десяток людей.
Я не надеюсь застать маму живой, единственное, на что я надеюсь, – это на то, что хотя бы узнаю о последних днях ее жизни и о смерти ее.
В Киеве узнал в Мединституте о том, как погибли Моисей Григорьевич, Софья Григорьевна и Зоя Соломоновна (племянница Моисея Григорьевича)[616]. Мать Вени жива, отец его умер зимой 1941 года[617].
Родная моя, понял здесь, как дороги должны быть друг другу близкие люди, горсточка оставшихся в живых.
Береги себя, моя родная, целую тебя крепко,
Вася.
Дорога была длинной, но не утомительной. По поводу секретарства тебе нужно обратиться к Млечину[618].
Поцелуй Федю.
Гроссман – Губер 20 февраля 1945, [Германия]
Милая Люсенька,
пишу с оказией несколько слов.
Поездка эта очень и очень интересна, но тяжеловаты впечатления. Путешествую уже больше месяца. Бытовые условия хорошие, спим в отличных квартирах, на хороших кроватях, под перинами, но большей частью хозяева квартир, немцы, поудирали.
Уже сильно соскучился, даже стосковался по тебе. Подумываю о возвращении. В первых числах марта решу – ехать ли в Москву, после чего телеграфирую в Москву. Надеюсь, и ты по мне соскучилась?
Физически чувствую себя довольно скверно – болел гриппом, пошаливает сердце, а главное, начались эти проклятые боли головные, каждый день по несколько часов. По-видимому, грипп снова обострил воспаление тройничного нерва. Но, в общем, все это пустое, забывается и не замечается в грандиозности событий, свидетелем которых я был.
Погода здесь чудесная – уже 2 недели весна, греет солнце, большей частью ясное небо.
Люсенька, если книга в Гослитиздате еще не набрана, то, может быть, есть смысл включить в нее в новый раздел «1945 год» очерки «Москва – Варшава», «Между Вислой и Одером», «Германия» (я его послал три дня назад)[619]. Поговори с Петровым, товарищ личный секретарь. Кроме того, если журналы выражают желание печатать их (сама не предлагай) – следует отдать в «Знамя».
Очень интересуюсь, вышла ли Треблинка в «Знамени»[620]. Попроси Кривицкого либо Черных, чтобы мне сообщили об этом телеграфом.
В общем же, думается, надо и мне собираться домой, кстати, и срок мой истекает. Рассказывать есть столько, что в письме я и не пробую заикнуться, а то начну и не остановлюсь, получится не письмо, а «брушура».
Целую тебя крепко, родная моя.
Твой Вася.
20 февраля 1945 г.
Передай мой поцелуй и привет папе, Феде, Марусе. Кланяйся знакомым.