Василия Гроссмана призывают в армию 28 июля 1941 года, он служит военным корреспондентом в газете «Красная звезда»[318].
8 августа 1941, [Гомель][319]
8 августа 41 г.
Дорогой мой, приехал 7-го на место. Чувствую себя хорошо. Кормят меня превосходно. Понемногу вхожу в курс своей работы. Настроение хорошее – вокруг много хороших, крепких людей с несгибаемой волей, спокойных.
Жалею, что не захватил одеяло, укрываться плащом скверно, да им не столько укрываешься, сколько спишь на нем. Волнует меня все время мысль о судьбе мамы[320] – где она, что? Если узнаешь, напиши мне немедленно, пробовал ли ты наводить о ней справки через переселенческое управление?
Как-то ты живешь? Отсыпаешься ли после ночных тревог? Я здесь сплю хорошо, спокойно. Со мной здесь в бригаде славные ребята. Писателей, кроме Гольцева[321], – нет, да и тот не писатель и работает не вместе со мной. Но сие обстоятельство лишь приятно – не хочется тут московской обстановки.
Будь здоров. Целую тебя,
твой Вася.
Позвони по телефону Николаю Вениаминовичу Г6-4705[322] и Гехту 1-55-55, скажи, что от меня письмецо, – им интересно весточку получить.
Адрес мой: 865-я полевая почта, п/я № 3.
9 сентября 1941, [Брянский фронт]
9 сент. 41 г.
Дорогой батько, очень жалею, что не было тебя дома, когда звонил в Москву по телефону. Как-то ты живешь, здоров ли, как себя чувствуешь.
Я здоров, чувствую себя хорошо, настроен тоже хорошо, только вот беспокоюсь дни и ночи о маме и Катюше[323], да хочется близких своих повидать.
Возможно, что недельки через 3 смогу на несколько дней приехать в Москву. Тогда помоюсь хорошо и высплюсь без сапог – мечта о высшем комфорте. Видаешь ли моих московских друзей, привет им сердечный от меня. А тебя целую крепко, твой сын Вася.
Привет Жен〈ни〉 Генрих〈овне〉[324]. Пусть напишет Люсе[325], что письмецо от меня было.
14 сентября [1941, Брянский фронт]
14 сентября
Дорогой папа, пользуюсь случаем написать тебе несколько слов. Изменений в моей жизни не произошло, здоров. Настроение хорошее. Тянет на денек в Москву. Очень хочется знать, есть ли сведения о маме и Катюше. Напиши мне, пожалуйста, по адресу: Действ〈ительная〉 Красная армия. Полевая почтовая станция 127, почт〈овый〉 ящик № 12. Хочу тебя видеть очень.
Крепко тебя целую, твой Вася.
Привет Жен〈ни〉 Генриховне.
Так как нет конвертов, посылаю письма в одном конверте – пусть Жен〈ни〉 Генриховна отошлет его Люсе, а записочку Гехту либо Богословскому.
Ну, будь здоров, дорогой мой.
Целую тебя, Вася.
1 октября 1941, [Брянский фронт]
1 октября 41 г.
Дорогой мой, получил сразу несколько открыток – твоих две, от Ковалевского[326] и Гехта. Очень и очень был рад получить их. Ведь это первая весточка за 2 месяца. Очень рад, что Катюша нашлась, но вдвойне стало мне печально за маму – пусть Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉 перешлет мне письма Люси – каждое в отдельном конверте. Непременно пусть сделает это.
Катюше надо посылку послать.
Очень хочу тебя видеть, но пока начальство не отзовет, и думать об этом нечего. Береги себя, дорогой мой, не переутомляйся.
Крепко тебя целую, твой Вася.
17 ноября [1941, Куйбышев]
17 ноября
Дорогой мой и хороший, смертно был огорчен, что не видел тебя. Приехал на второй день после твоего приезда в Куйбышев[327]. Дорогой мой, мы с тобой еще увидимся – помни это. Я надеюсь и верю в это. Я очень сожалею, что ты не поехал в Чистополь[328] – там тихо, мирно, дешево. Люся там много работает в колхозе, стала худой как щепка. Она очень просила, чтобы я помирил вас, и хочет, чтобы ты был в Чистополе.
Я, вероятно, уеду на фронт – возможно, что на южный. Пиши мне: Куйбышев обл., ул. Фрунзе, № 146, кв. 32, Ирине Ильиничне Эренбург[329], для передачи мне. Адрес Гали в Ташкенте: Коммунальный сквер, № 13, кв. Асеева. Возможно, что Катюша у нее.
Как только получу деньги, переведу тебе в Ташкент, до востребования.
Передай Гале, что писал ей, – получила ли она. Пусть через тебя или сама по этому адресу напишет мне. Как, куда перевести ей деньги?
Дорогой мой, хороший батько, не падай духом – не чувствуй себя одиноким, я люблю тебя и постоянно думаю о тебе. Мы еще встретимся и заживем вместе.
Пиши мне, береги себя.
Крепко целую тебя, твой Вася.
Спешу передать письмо, едут в Ташкент. Еще раз целую тебя, крепко целую.
21 ноября 1941, [Куйбышев]
21 ноября 41 г.
Дорогой мой и хороший, пришел на вокзал, ты уже уехал. Грустно стало мне. Я, вероятно, скоро уеду в Москву. Посылаю тебе 300 руб. пока. Затем еще вышлю. Береги себя. Помни, что если плохо тебе очень, то перебирайся в Чистополь. Настроение здесь хорошее. Крепко тебя целую и люблю, твой Вася.
Справляйся обо мне через жену Габриловича[330]. Я тут живу в комнате ее мужа. Очень волнуюсь о тебе – как доехал, как с кормежкой, где устроился.
2 декабря [1941, Куйбышев][331]
2 декабря
Дорогой мой, узнал из телефонного разговора Габриловича с женой о том, что у вас затруднения с пропиской. Полон беспокойства о том, как устроятся ваши дела там. Получил ли мое письмо, открытку? Послал тебе дней шесть тому назад 300 руб. до востребования. Когда-то они дойдут до тебя. Через 6–7 дней сумею послать тебе снова денег, надеюсь, что большую, чем в первый раз, сумму. Да беда в том, что уж очень медленно они ходят.
Мои обстоятельства изменились – я на довольно продолжительное время остаюсь в Куйбышеве. Дело в том, что редактор наш предложил Габриловичу и мне написать для газеты повесть на фронтовом материале, этим делом займемся теперь[332]. Займет оно, вероятно, месяца полтора-два. Надо будет мне здесь устроиться с жильем, а то ведь я все ждал, что улечу со дня на день. Видел ли Галю, где Катюша? Куда писать Гале? Куда переводить ей деньги? А может быть, посылать их на твое имя? Но останешься ли ты в Ташкенте? Ведь ничего мне не известно. Если можешь, вызови меня по телефону по адресу, который я тебе передал. Если б знал твой адрес, то смог бы вызвать тебя. Попробуй вызвать ты. С огромным нетерпеньем жду известий от тебя. Жалеть об отъезде ты не должен, это была необходимость. Целую тебя крепко, твой Вася.
Сегодня получил открытку, которую ты послал 27 октября, с дороги. Целую тебя еще раз, мой дорогой. В.
На худой конец, помни разговор о Чистополе. Да, страшна дорога!
4 декабря 1941, [Куйбышев]
Дорогой мой, вероятно, завтра уеду из Куйбышева месяца на полтора-два. Сегодня послали молнию председателю ташкентского горсовета и редактору газеты «Фрунзевец», подписанную нашим редактором, о твоей и Габриловичей прописке в Ташкенте. Послал тебе почтой до востребования 300 р. и сегодня телеграфом 500 р. – думаю, что телеграфный перевод придет раньше почтового. Я очень беспокоюсь о твоей судьбе, здоровье – где ночуешь, есть ли у тебя средства, пока подоспеют деньги. При первой возможности снова вышлю тебе – все буду посылать по адресу «до востребования».
Пиши мне, пожалуйста, по адресу, который я оставил тебе, либо Самарская, 49, редакция «Красной звезды»[333].
Кстати, в случае необходимости какой-либо напиши зам. редактора Шифрину по этому же адресу (редактор в Москве)[334].
Одно время я предполагал, что останусь в Куйбышеве, но сейчас положение изменилось.
Пиши, дорогой мой. Крепко тебя целую,
твой Вася.
Очень скучаю по тебе, волнуюсь и думаю – о твоих делах.
Ну, еще раз целую тебя и жму крепко твою руку.
Дорогой мой, если найдешь Катюшу, то из этих 800 р. передай Гале, сколько найдешь нужным.
4. XII.41
1 февраля [1942, Юго-Западный фронт]
1 февр.
Дорогой мой, писал тебе все время на Ташкент. Сегодня вернулся из длительной поездки и узнал, что ты в Самарканде. Как устроился, как живешь, как здоровье твое? Дошло ли до тебя хоть одно мое письмо либо открытка, дошли ли деньги (Ташкент – до востреб〈ования〉)? Сейчас пошлю тебе деньги – Самарканд, до востребования, справляйся на почтамте. У вас там, наверное, первые признаки весны, здесь жгучие морозы пока. Попал на днях в буран в степи, выехал на танке в деревню, а то бы пришлось померзнуть крепко. Работы много, и работа интересная. Настроение хорошее. Вот только беспокоюсь о всех близких моему сердцу, рассеялись вы по свету. Снится мне часто мама, что с ней, жива ли? Мой адрес на обороте. С нетерпением жду хоть какой-нибудь весточки от тебя. Целую тебя крепко, твой Вася. Видел ли Катюшу? Она в Ташкенте.
25 февраля 1942, [Юго-Западный фронт]
Дорогой мой, хороший, – получил твоих два письма из Самарканда. Рад им был несказанно. Я все эти месяцы на фронте, жив, здоров, бодр. Твердо верю, что мы с тобой увидимся и вместе заживем. Где сейчас Галя и Катюша? Послал ей в Ташкент (до востребования) 350 руб., а тебе в Самарканд (до востр〈ебования〉) тоже 350 рубл. Получили ли? В ближайшие дни снова вышлю. Кроме того, посылал тебе в Ташкент (до востреб〈ования〉) 300 и 500 руб. Получил ли ты их? Пишу об этом, чтобы ты мог справку навести, если денег не получил. Просьбу твою обязательно выполню (повидать директора), как только попаду в Москву, а возможность эта не исключена.
Живу я хорошо – работы много. Всю зиму проколесил по фронту. Помнишь, ты меня когда-то укорял (и вполне основательно), что я мало езжу, все сижу на месте. Теперь я компенсирован – моих поездок и впечатлений хватило бы на весь Союз писателей. Дни и ночи я в движении, езжу в бураны и морозы, на машинах, летаю на самолетах, езжу санями, а однажды даже на танке ехал, когда наш автомобиль застрял в буран посреди степи.
Сколько здесь чудесных людей, какая скромность, простота и какая доброта, удивительно сочетающаяся с воинской суровостью. Да, пусть твое родительское сердце радуется – хорошо меня в армии знают, куда ни приедешь, всюду встречают, часто вижу свою книгу в блиндажах и землянках. А недавно ездил я в шахтерские полки[335], там меня просто в лицо некоторые узнавали – по портрету на книжке. Так и кричали: «Эй, как там сани запрягли для Степана Кольчугина?» Ну вот, меня это радует. Хорошо, когда тебя знают в такой чудесной армии, как наша Красная армия.
Дорогой мой, мучит меня твое неустройство, мучит, что ты один и так далеко от меня. Вдруг заболеешь? Мучит, что не могу широко помочь тебе. Но верю, будем мы снова вместе. Крепко тебя целую, мой дорогой.
Твой Вася.
Пиши!! Адрес на конверте.
25 февр. 42 г.
6 марта 1942, [Юго-Западный фронт]
Дорогой мой, получил вчера твое первое письмо, адресованное на 28-ю полевую почту. Шло оно хорошо сравнительно. Очень меня волнует твое житие-бытие. Страшно хотелось бы, чтобы тебе удалось вернуться в Москву. Надеюсь, начальство пришлет тебе бумажку нужную. Вчера же вернулась ко мне пачечка писем и открыток, которые я посылал тебе по адресу: Ташкент, до востребования. Разве ты не сообщил ташкентскому почтамту, что переменил адрес на самаркандский? От Гали ни слова не имел за все это время. Ты ей напиши, что посылаю ей деньги по адресу: Ташкент, до востребования. Тебе выслал уже по адресу Заводская, 20. А 350 р. до востреб〈ования〉 на Самарканд дошли до тебя? Поездка моя в Москву все время оттягивается, а это единственный способ сколотить денег, чтобы послать побольше тебе и Катюше. Надеюсь, однако, что удастся это сделать в конце марта. Ты мне пиши на полевую почту, т. к. поездка в Москву будет, вероятно, непродолжительной. Получаю регулярно письма от Жен〈ни〉 Генр〈иховны〉, это мой самый корреспондент верный. Объясняется это тем, что письма из Москвы ходят очень аккуратно и быстро. Из Чистополя вестей почти не имею. Правда, на днях приехал оттуда Твардовский и привез мне письмо, носки шерстяные и носовые платки. Люся храбрится, но Твардовский говорит, что стала она совсем восковая. Там теперь холода 55–60°.
Я работаю много, езжу, езжу. У нас здесь еще холода, но бывают дни, когда солнце светит совсем по-весеннему. Иногда мне кажется, что я всю свою жизнь ездил на грузовиках, спал в сараях и в полусожженных хатах и что никакой у меня другой жизни не было. Снилась она мне, что ли?
Прожил я всю зиму в движении, насмотрелся дай бог всякому. Стал воякой, ругаюсь – голос сделался сиплым от махорки и простуды, и почему-то правый висок поседел. Дорогой мой, хороший, целую тебя крепко. Твой сын Вася.
Я верю – увидимся.
6 марта 42 г.
7 марта 1942, [Юго-Западный фронт]
7. III.42
Дорогой папа, послал тебе вчера письмо. Сегодня так хочется поговорить с тобой. У нас снова зима, холодище лютый. У вас, средних азиатов, уж верно, цветет все? Десять дней просидел на месте, писал – отдохнул хорошо. Вероятно, дня через 2–3 снова выеду на фронт. Поездка займет недели две. Батько, родной мой, если не выйдет у тебя с Москвой, то, может быть, в Чистополь переберешься – там лучше будет. Теперь ведь ездить легче, чем в ноябре. Ох, помню я наше расставание на вокзале, когда пошел ты в вагон. Нелегко было на душе. Теперь совсем иное. Есть вера, радость, свет. Увидимся мы с тобой, родной мой. Будем вместе цветники разводить и поливать их, греться на солнце. А мне очень хочется погреться на солнце, надоело хвататься то за нос, то за уши – не отвалились ли. Да, кстати, полегчал я на 16 килогр. – это очень хорошо. Помнишь мое толстое пузо? Приехал Гехт в Москву – получил письмишко от него. Так и нет вестей от дорогого друга моего Бобрышева[336]. Видно, нет его в живых. Пиши мне, дорогой.
Целую тебя крепко, твой Вася.
9 марта [1942, Юго-Западный фронт]
Дорогой мой, получаешь ли от меня теперь письма? Я одно твое, посланное на полевую почту, получил. Пиши мне, пожалуйста, чаще.
Завтра я выезжаю в командировку, пробуду в ней недели 2. Теперь ездить лучше – потеплело, а дороги еще не распустило. Надеюсь по возвращении найти письмо твое.
Что у тебя слышно – как с возвращением в Москву? Имеешь ли связь с Галей? Как живет Катюша? Я очень соскучился по тебе, очень хочется повидаться. Когда-то мы снова заживем вместе. Будем жить под одной крышей. Беспокоюсь, беспокоюсь о тебе бесконечно.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
9. III.
Нашелся Кугель и Фраерман[337] – написали мне.
11 марта 1942, [Юго-Западный фронт]
11 марта 42 г.
Дорогой мой, послал тебе маленький перевод 200 р. Одновременно выслал Гале по адресу Ташкент, до востребования – тоже 200 р. Напиши ей, пусть зайдет на почту получить их. Вероятно, завтра уеду в командировку недели на две. Очень хочу видеть тебя, очень тоскую и беспокоюсь по тебе. Как живешь, здоров ли? Я здоров, крепок, подвижен, молод, словом, болячки мне не грозят. Пиши мне чаще. Очень хочется знать о тебе. Как там у вас – весна? Как только будет малейшая возможность, вышлю деньги снова. Получаешь ли мои письма, открытки? Пишу тебе часто. Целую тебя крепко, твой Вася.
20 марта [1942, Юго-Западный фронт]
20 марта
Дорогой мой, приехал вчера, верней, прилетел и нашел письмо твое от 22 февраля. Это уже второе твое письмо. Не буду говорить тебе, как обрадовался ему. Отвечу на твои вопросы. Когда поеду в Москву – не знаю. Возможно, что в ближайшие 2–3 дня, возможно, снова отложится. Ведь я от себя в этом вопросе не завишу. Отпуск на писание повести все время мне обещают, но пока это разговоры, которые длятся уже 3 месяца. Здоровье мое хорошее. Действительно, одно время было плохо с сердцем, но теперь снова все в порядке. Деньги я посылал, кроме тех 800, еще по 550 тебе и Гале одновременно (200 и 350), писал уже тебе об этом. Пишу тебе часто, ты, вероятно, теперь получаешь мои письма. Все, что писал тебе в Ташкент, вернулось пачкой на мою полевую почту.
Куда писать мне? Затрудняюсь тебе сказать, т. к. если я уеду, то письма здесь застрянут. Пожалуй, лучше всего пиши по адресу московской квартиры – Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉 мне перешлет. Она уже однажды переслала твое письмо мне. От нее письмо ко мне идет не больше 6–8 дней. Если буду в Москве, то, конечно, зайду на арбатскую квартиру и, конечно, свяжусь с доктором Стуковой.
Ну вот. Самое печальное в моей жизни вот что: вчера получил открытку от Миши, он пишет: «Мама скрывает от вас, что тяжело больна. Если можете, приезжайте». Оказывается, он ходил с ней к врачу, у нее что-то с печенью и сердце совсем плохо, худеет она, пишет Миша, так, что страшно на нее смотреть. Боюсь, что мои опасения о характере ее болезни верны. Словом, понимаешь, как мне стало на душе, когда прочел Мишино письмо.
Если буду в Москве, надеюсь, что буду, тотчас поправлю материальные дела, т. к. у меня собралась книжка статей – смогу ее издать. Тогда, конечно, сразу же вышлю тебе побольше денег. Получил письмецо от Гали, очень хорошее, без претензий и брани, жалуется лишь на дурной характер Катюши. Дорогой мой, будь крепок, увидимся с тобой. Маму вижу по ночам, во время этой поездки всю ночь видел ее как живую. После этого весь день был в каком-то странном состоянии. Нет, не верю я, что она жива. Я все время езжу по освобожденным от немцев районам и вижу, что делали эти проклятые звери со стариками и детьми. А мама ведь еврейка. Во мне все крепнет желание сменить перо на винтовку. Целую тебя крепко, Ва.
8 апреля 1942, [Москва]
8 апр. 42 г.
Дорогой мой и хороший, пишу тебе из Москвы. Здесь нахожусь уже несколько дней. Завтра уезжаю в Чистополь. Получил творческий отпуск на 2 месяца – с 10 апреля по 10 июня. Правда, был предупрежден, что в случае необходимости вызовут меня телеграммой. Настроен, как понимаешь, хорошо, очень доволен, прямо как мальчишка. Приезд в Москву произвел на меня огромное впечатление – город, улицы, бульвары, все словно родные близкие лица. Ходил и радовался. Из друзей своих застал здесь Богословского и Фраермана. Удалось кое-что сделать «в рассуждении» поправки материальных дел – заключил договор на издание маленькой книжечки фронтовых очерков и рассказов[338]. Высылаю тебе сегодня деньги. Одновременно посылаю деньги Гале. Получил от нее письмо. Она, между прочим, пишет, что нашелся Виктор[339]. Он был ранен, лежал в госпитале, теперь снова на фронте. Рад за нее, это ей, между прочим, и матер〈иальные〉 дела поправит – вышлет ей копию аттестата.
Как ты живешь, мой дорогой? Жен〈ни〉 Генрих〈овна〉 ходила к Суховой, та обещала сделать все возможное для вызова твоего.
Арбатская квартира в порядке[340]. Должен, однако, сказать тебе, что, по моему мнению, тебе не нужно спешить с возвращением в Москву. Лучше бы пожить в Самарканде еще несколько месяцев. Очень уж тебе здесь нелегко будет. Наиболее целесообразно начать все переезды летом, вот когда вернусь из отпуска в Москву. Ты мне пиши на адрес улицы Герцена, а Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉 перешлет мне[341]. Впрочем, думаю, что одно или два письма можешь написать непосредственно на Чистополь – ул. Бебеля, 73[342]. Они ведь ходят теперь не так уж долго и сумеют обернуться по этому маршруту. В квартире у нас очень холодно, Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉 сильно ослабела. Я за дни пребывания здесь почти нигде не был, только к Фраерману заскочил – редактор на меня навалил большую работу, сидел и корпел над ней дни и ночи. Впрочем, это не плохо, так как в редакции сравнительно тепло, да и кормили меня здесь кашкой. Я-то ведь избаловался на фронтовых харчах. В Чистополе буду работать над повестью, хочется написать что-нибудь хорошее, настоящее. Надеюсь, что удастся кое-что сделать. Чувствую я себя физически довольно посредственно, утомлен, кашляю сильно, застудил себе нутро при полетах по фронту на открытых самолетах. С сердцем как будто не плохо, помогает мне, что сильно похудел (потерял 17 кило), теперь легко вхожу на четвертый и пятый этаж. Курю много. На ул. Герцена часто заходит Щеглов, спрашивает о тебе. Зашел бы к нему, да времени нет, сидел и писал все время. Положение мое в редакции хорошее – начал я, как помнишь, плохо, но теперь мою работу ценят и меня уважают[343]. Между прочим, отпуск этот получил я единственный из всех военных журналистов. Причем не просил его, а дан он мне по инициативе редакции[344]. Дорогой мой, пиши мне! Как бы мне хотелось видеть тебя, как беспокоюсь о тебе, но верю, увидимся и будем жить под одной крышей в мирное время, сажать цветы и гулять по лесу. Целую тебя крепко, крепко, твой Вася.
Спрашивал, могу ли выхлопотать тебе вызов от своего имени, – говорят, что невозможно.
10 апреля 1942, [Москва]
Дорогой мой, послал тебе вчера большое письмо и 500 р. Сегодня уезжаю в Чистополь. Пиши мне на Москву, а первое письмо можешь на Чистополь, т. к. пробуду там около 2 месяцев. Получил от Гали письмо злое, с претензиями. Бог с ней, она ведь измотана здорово. Я тебе не советую теперь рваться в Москву, жизнь будет очень нелегкой. Вот вернусь из Чистополя, спишемся окончательно. Пиши мне чаще, дорогой мой.
Крепко целую тебя, люблю,
твой сын Вася.
10 апр. 42 г.
[Конец апреля 1942, Чистополь]
Дорогой мой, добрался я до Чистополя. Добирался с великими трудами и приключеньями. Когда приехал в Казань, было самое критическое время – распутица, самолеты не летели, сани не ехали, подводы тоже. Кама еще стояла во льду. Решился я идти пешком, иначе хоть обратно в Москву. Дорога была нелегкой, 140 километров по размытой, грязной дороге. Дошел на четвертый день. Устал, конечно, крепко, ноги себе основательно сбил. Теперь эту дорогу вспоминаю с удовольствием – шел полями, тепло, а кругом еще снег, и очень ярко светит апрельское солнце, и жаворонки поют. Шел в компании камских матросов, спешивших в затоны к началу навигации. В общем, путешествие запоминающееся. Приключенья у меня были печальные – в Казани у меня вытащили все деньги, было их 2500 р., так что в Чистополь я явился с 2 рублями. Кроме того, из мешка моего крысы вытащили все съедобное, включая кило ванильных сухарей, которые я вез в качестве гостинца. В общем, пришел дурак дураком. Но ты, конечно, понимаешь, все это, в общем, пустяки. Написал я в Москву с просьбой прислать мне денег, вероятно, в середине мая чего-нибудь получу. Пробуду здесь весь май, если, конечно, редактору не вздумается вызвать меня раньше срока.
Дорогой мой, Люсю застал здесь в печальном состоянии, она из самой толстой сейчас превратилась в самую худую – совершенный скелет, можешь себе представить, если она в шубе и галошах, словом, во всей зимней амуниции весит 46 кило. Пойду с ней к врачу, трудно представить, чтобы такого истощения можно было достичь без какой-то серьезной болезни. Но ободряет меня несколько, что при всем этом самочувствие у нее неплохое. Правда, это у нее связано с подъемом нервным после моего приезда. Комиссия медицинская дала ей инвалидность второй группы. Это, конечно, освобождает ее от работ в колхозе.
Жизнь здесь дорогая, но базары богатые – есть молоко, масло, яйца. Словом, пока жить можно. Дети здоровы. Миша доучился до восьмого класса, оставил школу и поступил шофером в автоколонну, возит зерно из колхозов. Работает он по 14–16 часов, приходит домой весь в масле и грязи, я не верю – неужели этот спокойный, плечистый рабочий парень еще год назад капризничал, когда вокруг него приплясывала Женя Генриховна. Стал он молодцом, в общем.
Я здесь сразу же приступил к работе, работа подвигается довольно быстро, но не удовлетворяет меня, не могу я, мне кажется, передать весь богатый и страшный мир войны, все на бумаге бледнеет. Ну, в общем, посмотрим. Впереди еще большой месяц работы.
Дорогой мой, ты мне пиши по московскому адресу. Очень меня волнует твое житие. Перед отъездом из Москвы послал тебе 500 р. Получил ли ты их? Одновременно выслал и Гале 500 р. – получила ли она, переписываешься ли ты с ней? Боюсь, что до возвращения в Москву, т. е. до первых чисел июня, денег послать не смогу, эта дурацкая кража меня совершенно выбила из бюджета. Главное, первый раз в жизни меня обокрали, и как раз в тот момент, когда этого мне меньше всего «хотелось».
Здесь все только и говорят о возвращении в Москву, сплошное какое-то поветрие. Действительно, живется тут скучно, но в Москве тоже сейчас не так уж приятно. Я, во всяком случае, категорически против этих поездок раньше второй половины лета. Люся почему-то равнодушна к возвращению в Москву, собирается получать дрова, готовится ко второй чистопольской зиме. Я надеюсь, что к осени наши дела будут таковы, что не нужно будет думать о чистопольской и самаркандской зиме.
Ну, пора кончать письмо, целую тебя крепко много раз. Пиши на Москву.
Твой Вася.
Десять дней не писал тебе – из-за разлива Камы почта не ходила.
15 мая 1942, [Чистополь]
15 мая 42 г.
Дорогой мой, получил твое письмо, пришедшее в Чистополь необычайно быстро, на восемнадцатый день. Дорогой мой, мне думается, что, в случае невозможности для тебя перебраться в Москву, нужно тебе пока что переехать в Чистополь. Здесь хотя бы климатические условия более подходящие для твоего сердца. Действительно, необычайно тяжело для тебя переносить среднеазиатскую жару, ведь это удушающий тропический зной. Есть такой закон, что эвакуированным разрешается переезжать в те места, где находится семья их, чтобы вместе быть. Наконец, и в отношении питания тут не так уж скверно. Когда буду в Москве, узнаю о всех возможностях для твоего переезда в Москву, а если не выйдет, нужно будет брать курс на Чистополь. Тут есть и кое-какие перспективы для работы твоей по специальности – крупная лаборатория. Я уеду отсюда 5 либо 6 июня, с тем чтобы быть в Москве к 10-му. Пиши мне, конечно, уже на Москву.
Работаю я много, регулярно, ежедневно, пишу гораздо больше, чем писал, работая над «Кольчугиным», но все же закончить работу не сумею – останется, вероятно, еще на месяц работы.
Жизнь тут течет мирно и тихо. Федя учится, Миша работает. Люся так же худа, как и в день моего приезда. Были с ней у врача, он не находит у нее никаких болезней, говорит – нервы и истощение. Очень меня беспокоит, что не могу послать тебе денег сейчас, но сижу без копейки, а из Москвы ничего не прислали. Очевидно, сумею наладить это дело лишь по приезде в Москву. Пиши мне обязательно, крепко тебя целую, твой Вася.
Что знаешь о Катюше – пиши!!
Люся просит передать тебе привет и говорит, что в Чистополе лучше будет, чем в Самарканде, тебе. Началась активность на фронте – слушаю жадно радио. Тут решение всех вопросов и судеб.
31 мая 1942, [Чистополь]
Дорогой мой, пишу тебе из Чистополя четвертое письмо, но, получив сегодня твою телеграмму, понял, что одно либо два из них пропали. От тебя сюда получил 2 письма. Работаю я здесь очень много и, кажется, никогда в жизни так много не работал, как сейчас. Написал за эти полтора (неполных) месяца около 5 печатных листов. Вначале работа меня очень не удовлетворяла, новый материал не лез на страницу, сопротивлялся, и я явно делал не то, что нужно. Но в последнее время дело пошло лучше, сейчас работой увлекся. Читал позавчера Асееву[345], ему очень понравилось, расточал мне необычайные похвалы. К сожалению, срок мой подходит к концу, и устал я очень, «переписался». Правда, получил совершенно неожиданно архилиберальную телеграмму от своего свирепого редактора – пишет, что не возражает против продления моего отпуска, с тем чтобы я смог закончить работу в Чистополе. Само собой разумеется, что я не заикался даже об этом продлении. Это его личная инициатива. Возможно, что в связи с этим разрешением пробуду здесь лишних 7 либо 10 дней. Надеюсь, что смогу работу вчерне закончить целиком. Пишу о войне, о лете и осени 1941 года.
Последние дни допекает меня жара, и я все думаю о том, как тяжело тебе с твоим сердцем под тропическим солнцем, если даже здесь, на холодной Каме, дышать нечем. Полон я беспокойства о твоем здоровье. Береги себя, бойся этого страшного азиатского солнца, оно не шутит.
Допекает здесь меня еще полное безденежье. После того как меня обокрали, я написал письма в Москву во все издательства, но ни один сукин сын не выслал мне ни копейки. Приходится тут одалживать, удовольствие, как ты понимаешь, это ниже среднего.
Люся так же худа, как и в день приезда моего, поправить ее не удалось, весит она 44 кило. Работает много, в артели инвалидов вяжет, сегодня с 5 утра ушла сажать картофель, ей дали участок земли на огороде, который устроен Военкоматом для жен командиров. Гляжу на нее, и страшно делается, в чем душа держится. Миша работает по 12–14 часов в день, он, бедняга, уже втайне жалеет, что пошел на эту работу, но теперь поздно, контракт есть контракт. А ему, видно, не совсем по силам работа, от которой кряхтят большие верзилы-шоферы. Федя вытянулся, меня смешит, что двухлетние дети соседей называют его «дядей». Кто же я, если Федя уже дядя?
Часто думаю о Катюше, хочется ее повидать, ей бы лучше в Чистополе было бы, чем в Ташкенте. Она, верно, совсем большая, получил от нее 2 письма – мне Жен〈ни〉 Генрих〈овна〉 переслала, и чувствую по этим письмам, что отвыкла от меня, холодные записочки. Видно, Галя ругает меня без устали, и это на Катюшином отношении ко мне не может не отразиться.
По вечерам сижу иногда под цветущей яблоней, слушаю соловьев, гляжу на освещенные окна домика – мир, тишина, покой. Удивительно мне это. Есть такой генерал Игнатьев[346], он как-то сказал, что самые смелые люди на войне – это корреспонденты – им приходится каждый раз из тыла ехать на фронт, а это самое неприятное мгновенье, этот самый переход от соловьев к самолетам.
Получил письмецо от Фраермана, Ковалевского и товарища моего по работе Буковского[347]. Газеты сюда приходят не регулярно, с опозданием, но радио слушаю каждый день. Тут базары большие, цены божеские, есть масло, молоко, яйца. Были бы деньги, я бы Люсю тут подкормил бы за эти 2 месяца. Очевидно, поеду в Москву к 20 июня, а не к 10-му, как предполагал.
Получил тут открытку из переселенч〈еского〉 управ〈ления〉, что мама в списках эвакуированных не числится[348]. Я и сам знал, что не удалось ей выехать, но сердце сжалось, когда прочел эти строки печатные.
Дорогой мой, хороший, целую тебя крепко, люблю и думаю о тебе постоянно.
Твой Вася.
31 мая 42 г.
17 июня [1942, Чистополь]
17 июня
Дорогой папа, получил ли мои письма? Получил ли телеграмму? Прости, что доставил тебе беспокойство, но, ей-богу, почта виновата, а не я. Пишу тебе пятое письмо из Чистополя.
Работу свою заканчиваю, осталось дописать 2 главы, к 20-му числу закончу и, очевидно, уеду числа 21–22-го. Работу свою читал здесь, похвалы непомерно горячие. Весьма и весьма народ одобряет. Но, конечно, это не оттого, что так уж хороша моя повесть, а оттого, что слишком плохо то, что пишут теперь мои бедные собратья по перу. Читал ли ты в «Правде» повесть Панферова?[349] Естественно, что после такого сочинения всякое мало-мальски приличное слово кажется уж совсем хорошим.
Как ты живешь, дорогой мой? Очень, наверное, туго тебе приходится. Ох, болит сердце у меня, когда думаю о тебе. Хватит ли у тебя силы перенести все тяжести жизни, жару эту страшную, одиночество? Как только приеду в Москву, буду хлопотать и узнавать о возможностях твоего переезда.
Здесь в жизни особенно отрадного нет ничего – Люся ухитрилась еще дальше похудеть. Скелет совершенно. На днях нас тут отчаянно обокрали ночью, когда спали – унесли все белье Люсино, все пальто, шубу Люсину беличью. Теперь к зиме шьет она себе ватные штаны и куртку, и Мише также. Здесь ведь морозы были этой зимой до 60°. Милиция искала, но ничего не нашла[350].
Отнеслись мы к этому событию с высоким философским спокойствием. Всё пустяки, кроме победоносного окончания войны. Кончим войну с победой, тогда все вернется.
Слушал по радио договор с Англией. Документ большой важности.
Пиши мне в Москву, дорогой мой. Крепко тебя целую,
твой Вася.
Люся просит передать тебе сердечный привет.
[2 июля 1942, Москва]
2 июня[351]
Дорогой папа, получил ли письмо, телеграмму и деньги, посланные мной из Москвы?
Пишу тебе по интересующему тебя вопросу. Я выяснил, что вызов родственников – жен, отцов, детей – сейчас приостановлен. После этого я обратился к Иде Григорьевне (жене Тихоныча)[352]. Она сказала мне, что в их наркомате и по заводам очень большая потребность в квалифицирован〈ных〉 инженерах-химиках, и дала мне торжественное обещание сделать все для твоего вызова. К сожалению, вопрос осложняется следующим обстоятельством. Она уезжает 7 июля в месячную командировку, а заместитель наркома, санкционирующий вызовы, находится сейчас тоже в командировке. Она, вероятно, не успеет оформить все до своего отъезда, и поэтому окончательное решение вопроса перенесется на начало августа. Я ей оставил в трех экземплярах подробные данные о твоей работе, стаже, специальности. У них потребность в химиках-аналитиках, органиках, т. е. в тех областях, в которых ты работал.
Надеюсь, что это увенчается успехом. Одновременно в ближайшие дни отправлюсь к Суховой и поговорю подробно с ней.
Я задержусь в Москве, вероятно, еще на неделю либо дней на 10. Сейчас моя работа перепечатывается. Это продлится около 4–5 дней. Лишь после этого с ней ознакомится редактор. Москва сейчас прекрасна – вся в зелени, чистая, нарядная, оживленная. Погода прохладная, с дождями и ветерками – и это очень приятно. Живу я дома. Настроение у меня хорошее. Грустно только. Пиши мне, дорогой мой. Крепко тебя целую,
твой Вася.
В ближайшие дни получу снова деньги и вышлю тебе. Одновременно с посылкой денег тебе, послал Гале 500 руб.
Избегай солнца, оно в июле в Ср〈едней〉 Азии ужасно.
Бытовые условия здесь хорошие.
12 июля 1942, [Москва]
Дорогой мой, хороший батькос!
Получил сегодня твою телеграмму и очень ей обрадовался – не шутя беспокоился о твоем здоровье. Ида уехала на месяц, торжественно мне поклялась по возвращении тотчас поднять вопрос о твоем вызове. Сердись на меня как хочешь, но сейчас я не огорчаюсь особенно по поводу того, что с вызовом у тебя не ладилось, а особенно, что не поехал ты по месту выезда твоей службы. Хлебнул бы там настоящего лиха, и крепко хлебнул бы.
Дела мои с повестью как будто хороши. Редактор прочел ее вчера и горячо одобрил, вызвал меня ночью и облобызал, сказал тучу лестных вещей и обещал ее печатать всю без сокращений в «Красной звезде». А она ведь весьма и весьма большая, в ней 9 авторских листов. Если не произойдет изменений, печатать начнут ее в ближайшее воскресенье, печатанье займет около месяца, если будут печатать ежедневно. Я очень рад этому успеху, газета – огромная трибуна – ведь ее читают все фронты. Правда, успех пока только у редактора. Как-то встретят ее читатели, вопрос сей меня волнует. Одновременно с газетой хотят ее печатать в журнале и книжкой, возможно, что и в «Роман-газете» пойдет[353]. Это, между прочим, сильно выправит материальные дела мои. Надеюсь, ты в этом убедишься на практике в ближайшее время. Это меня очень радует. Ты ведь, наверное, бедный мой, совсем отощал. Естественно, и Катюше подвалю денег. Переписываешься ли ты с Галей? Знаешь ли что-нибудь о Катюше? Пиши мне чаще, дорогой мой. В связи с печатанием повести в газете я, возможно, задержусь в Москве.
Крепко целую тебя,
твой Вася.
12. VII.42 г.
Подробно пиши, как живешь?
19 июля 1942, [Москва]
19. VII.42
Дорогой мой, хороший батько, как ты живешь? Получил от тебя телеграмму, жду с нетерпением письма и телеграммы. Очень прошу тебя, телеграфируй мне почаще, т. к. волнуюсь все время за тебя – как переносишь зверскую эту жару. Сегодня начала «Кр〈асная〉 звезда» печатать мою повесть[354]. Получаешь ли мои письма и телеграммы? Позавчера перевел тебе телеграфом 400 руб. Получил ли их? Я пробуду в Москве еще недели три – месяц, все время печатания моей повести в газете. Вскоре снова пошлю тебе денег, материальные дела в связи с печатанием повести будут, очевидно, неплохи. Дорогой мой, береги себя, бойся солнца. Помни, что крепко люблю тебя и постоянно думаю о тебе. Переписываешься ли ты с Галей? Я от нее в последнее время ничего не имею. Получил письмо от Люси. Нашлась ее шуба, значит зимой будет ей тепло.
Крепко тебя целую, твой Вася.
24 июля 1942 [Москва]
24. VII.42
Дорогой мой, хороший, беспокоит меня очень отсутствие писем от тебя. Здоров ли ты, как переносишь жару? На днях выслал тебе 400 р. телеграфом, получил ли их? Вскоре снова сумею послать. Телеграфируй мне, очень прошу тебя.
Ида Бобрышева еще в Москву не вернулась, приедет недели через 2. Я пробуду здесь еще недели 3.
Литературный успех у повести – печатает ее «Красная звезда», начала печатать 19 июля. Есть много хороших отзывов с фронта[355]. Как только выйдет книжка, вышлю ее тебе бандеролью. Денег, очевидно, за печатание получу много. Это меня радует – смогу поддержать всех дорогих моему сердцу, тебя, мой хороший и дорогой. Пиши мне, очень прошу тебя. Получаю часто письма от Люси, у нее без изменения, писал тебе, нашлась ее шуба.
Крепко целую тебя, твой Вася.
В Москве дожди, прохладно, а у вас там ад, верно. Ох, беда, ей-богу.
19 августа [1942, Москва]
Дорогой мой, хороший!
Уезжаю через несколько дней на фронт с необычайно тяжелым чувством – очень и очень мучит меня беспокойство о твоей судьбе. Семен, дорогой мой, что же это ты расхворался? Если б я только был свободен сейчас, с какой бы радостью поехал бы к тебе, сделал бы все, что в моих силах, для тебя.
Я уже послал 2 телеграммы, где пишу тебе о поездке в Ряжск. Если так плохо тебе и в таком состоянии твое здоровье, то надо ехать не задумываясь. Очевидно, одной из главных причин твоих болезней и тяжелого состояния является этот страшный знойный климат Средней Азии.
Приехал Александров[356], он с большой нежностью говорил о тебе и тоже считает, что не колеблясь надо ехать. Но не думай, что первая моя телеграмма была продиктована легкомыслием. Были основания послать ее. Ида Бобрышева уехала на месяц, прошло уже полтора, а ее еще нет в Москве. Не знаю прямо, когда вернется. Очень и очень меня беспокоит неустройство твое. Да не беспокоит, а мучит до самой глубины души. Уезжаю я месяца на полтора-два. Ты пиши мне на домашний адрес – Женни Генриховна перешлет.
Твое бы отцовское сердце порадовалось, если б узнал и поглядел, как встречали меня в армии после напечатания повести. Ей-богу, загордился я и растрогался. И все хорошо встретили – от самого верха до самого низа.
Дорогой мой, личные дела мои как нельзя хороши – успех, признание, а на душе тяжело, тяжело. Страстно хочется помочь всем близким, собрать всех вместе. Мучит меня мысль о маминой судьбе.
Тетя Лиза живет сейчас у нас. Жалко мне ее очень, хоть и нудная она старушка.
Получил письмо от Вадиного сына Юры – он на войне, лейтенант, много раз участвовал в боях, ранен[357].
Саша в Ленинграде – болен тяжело[358].
Дорогой мой, целую тебя крепко. Дай тебе бог силы перенести наши тяжелые испытания.
Твой Вася.
19 авг.
Говорил с Суховой. Надо ехать в Ряжск, она говорит, что вызов твой в Москву из Ряжска не представляет малейшего затруднения и что в Ряжске условия будут хороши. Перевел тебе вчера телеграфом 600 руб.
Целую тебя крепко, мой дорогой и любимый батько.
Твой Вася.
10 ноября 1942, [Сталинград]
Дорогой мой, получил сегодня твое письмо из Москвы и Ряжска.
Очень рад, что ты выехал наконец из жарких стран. Если буду ехать обратно в Москву, заеду обязательно к тебе. Писал тебе 2 открытки в Самарканд.
Я жив, здоров, работаю много. Если следишь за моими корреспонденциями, то поймешь, что работа и жизнь у меня горячие. Прости, что много не пишу о себе, но порядочно утомлен, в постоянном движении. Будь здоров, мой дорогой, крепко тебя целую, твой Вася.
10 ноября 42 г.
Пиши мне, с нетерпением жду твоих писем. Целый век не знал о тебе ничего.
13 ноября 1942, [Сталинград]
Дорогой мой, пишу тебе теперь на Ряжск[359]. Как живется тебе, как устроился? Каковы перспективы? Я работаю много – работа напряженная, устал порядком. Мне еще не приходилось бывать в таких горячих местах, как сейчас. Писем сюда не получаю, лишь однажды привезли сразу пачку, среди них от тебя письмо и открытку. Пишу тебе регулярно, но вряд ли ты получаешь мои письма, писал их на разные адреса.
Здесь сейчас порядочный морозец и ветер. Будь здоров, дорогой мой, береги себя, мы обязательно увидимся.
Крепко тебя целую, Вася.
13 ноября 42 г.
22 ноября 1942, [Сталинград]
Дорогой мой, только что передали мне телеграмму зам. редактора, где пишется, что ты прописан временно в Москве до 1 декабря. Меня это и порадовало, и огорчило. А как же после 1 декабря – удастся ли продлить прописку? Чем я могу быть тебе полезен в этом? Если нужна помощь редакции, обратись либо к редактору, либо к заместителю его, попроси от моего имени помочь – полагаю, они кое-что могут сделать. Обратись также в Союз писателей – в военную комиссию Союза, к Лебединскому[360] и также передай от моего имени просьбу помочь тебе. Можешь также обратиться к Бахметьеву – у меня с ним хорошие отношения, а он член Президиума Союза и может многому содействовать в таком деле[361]. Он, пожалуй, охотней других согласится похлопотать.
Ты на меня не сердись, но я, сидя здесь, так оторван от Москвы и нахожусь в такой горячке, что как-то потерял ориентировку во всех «мирных» делах.
Думаю, что, если дела пойдут нормально, я к концу декабря приеду в Москву на некоторое время. Меня очень дергает, что не имею связи с тобой и Люсей. За все время я получил лишь однажды пакет с одним ее и двумя твоими письмами. Не знаю, как она переносит горе и одиночество в этом распроклятом Чистополе[362].
Я жив, здоров, обут, одет и физически чувствую себя хорошо. Работы много, впечатлений еще больше. Вообще убежден, что зима эта принесет нам много хорошего.
Напиши Люсе, что получил от меня письмо, а то еще лучше телеграфируй ей. Надеюсь, что скоро увидимся с тобой. В последнее время посылал тебе письма на Ряжск – получил ли ты, переслали ли тебе их. Пиши мне почаще.
Крепко целую тебя,
твой Вася.
22 ноября 42 г.
11 декабря 1942, [Сталинград]
Дорогой мой, я получил 2 телеграммы из редакции по поводу тебя – в последней говорится, что ты прописан и что все дела устроились. Я от души порадовался этому! Значит, ты снова москвич. Сегодня послал на адрес редакции телеграмму с просьбой передать в Союз писателей, чтобы питание и продукты из магазина передали тебе. Как ты себя чувствуешь, как живешь? Работаешь ли? Холодно ли очень в нашей квартире тебе? Напиши, пожалуйста, поподробней, я очень интересуюсь всеми этими делами.
Дорогой мой, у меня к тебе большая просьба – прими шефство над Люсей. Я с ней не имею никакой связи. Если ей очень тяжело в Чистополе и если, на твой взгляд, она может прожить в Москве, то напиши ей, пусть приезжает. Ей Союз может дать командировку, а приехав в Москву, она сможет с помощью товарищей прописаться. Но, повторяю, я совершенно не знаю условий вашей жизни – тебе видней. Во всяком случае, очень прошу, сделай это, так как Люсю я оставил совсем растерянной, подавленной и не знающей, что ей делать. А в этом Чистополе и без большой беды и горя пропасть можно, а в ее положении вдвойне. Я предполагаю в январе быть в Москве, чувствую себя хорошо, но нервы, конечно, потрепал изрядно. Стал злым и раздражительным, кидаюсь на своих коллег, они меня уже бояться стали.
Сейчас уехать отсюда не могу и не хочу, ты понимаешь, что, когда и нам улыбнулось счастье, не хочется покидать места, которые видел в самые тяжелые времена.
С кем видишься в Москве, кого видел из моих товарищей? А главное, как себя чувствуешь?
Пиши, дорогой мой, крепко тебя целую. Твой Вася.
Если находишь разумным Люсе перебираться в Москву, дай ей телеграмму.
Страшно хочется видеть вас, моих дорогих.
11 декабря 42 г.
Мой новый адрес:
Полевая почта № 2193, часть 24.
31 декабря [1942, Сталинград][363]
Дорогой папа, посылаю тебе письмо с оказией – надеюсь, дойдет быстрее обычного. Позавчера случайно натолкнулся на могилу Юры Беньяша[364], он похоронен над Волгой. Нашел его командира полка и товарищей, все отзываются о нем с печалью сердечной, говорят, был он храбр изумительно, награжден орденом Красного Знамени, в последнее время командовал батальоном. Погиб он от прямого попадания мины около месяца тому назад. И некому поплакать над ним – ни матери, ни бабушки, да и Тина Вл〈адимировна〉 затерялась[365]. Я подробно отметил, где его могила, и командир дивизии мне торжественно обещал поставить ему памятник, с металлической дощечкой, чтобы сохранилась.
Бродил я в последние дни много, много видел интересного – теперь сажусь писать. Хочу чего-нибудь посолидней накарябать. Чувствую себя хорошо, бытовые условия хорошие. Дорогой мой, ты теперь москвич, думаю, надеюсь, в январе (в середине или конце) увидимся с тобой, хороший мой. Получил ли ты мое письмо с просьбой «проконсультировать» Люсино возвращение в Москву, и чем можно помочь ей в этом. Хороший мой, очень хочу видеть тебя, хочу знать, как живешь ты, как устроился, как питаешься, как здоровье твое.
О себе писать нечего – так много мыслей, впечатлений, что все равно всего не упишешь. Вот увидимся с тобой, посидим вместе. Сяду я в красное кресло, ну и пустимся в разговор.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
Мой адрес теперь:
Полевая почта 2193, часть 24.
Письмо надеюсь послать с оказией; если будет возможность, то всучу и посылочку.
Привет Жен〈ни〉 Генр〈иховне〉.
31 декабря
Дорогой мой, лежало письмо в ожидании оказии и так и не дождалось ее. Посылаю почтой.
2 января [1943, Сталинград]
Дорогой мой, несколько дней тому назад отправил тебе письмо, которое собирался послать с оказией. А сегодня снова подвернулась оказия. Хочу написать несколько слов. Получил на днях письмо твое, где пишешь о беспокойстве своем после прочтения «Сталинградской битвы»[366]. Ну вот, родной мой, завтра расстаюсь со Сталинградом, еду в направлении Котельниково-Элисты. Уезжаю с таким чувством грусти, словно расстаюсь с близким человеком, так много связано тяжелых и значительных, вовек не забудущихся переживаний, мыслей, чувств с этим городом. Город стал для меня человеком. Писал тебе в последнем письме, что нашел могилу Юры Беньяша, он похоронен над Волгой, убит в октябре – командовал батальоном. Был очень храбр.
Дорогой мой, как ты живешь, как чувствуешь себя, как твои материальные дела, должно быть, совсем плохи! Я надеюсь в конце января приехать в Москву и тогда устрою все дела в меру сил и возможностей. А отсюда нет возможности сделать что-либо – оторван, далеко все.
Дорогой мой, писал уж тебе в нескольких письмах по поводу Люсиного переезда в Москву. Чем можно ей помочь в этом деле? Может быть, зайти к редактору тебе – попросить его о содействии? Может быть, от меня ходатайство нужно с фронта, пусть пришлют телеграмму мне по военному телеграфу. А может быть, положение таково, что вообще лучше подождать до весны с ее переездом. Я ведь не знаю ничего. Хотя, думаю, ей в Чистополе слишком тяжело. Прости, что пишу тебе об этом всём, может быть, тебе не до этих забот.
Батькос, дела на фронте идут хорошо, и настроение от этого поднимается.
Вот встретимся с тобой, расскажу тебе много всяких вещей, что пережил и видел.
Мой адрес теперь – Полевая почта 2193, часть – 24.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
Чувствую я себя хорошо, одет очень тепло, питаюсь хорошо. Если туго тебе – загоняй вещи, валенки носи либо продай, у меня есть.
2 января 42 г.[367]
4 апреля 1943, [Юго-Западный фронт]
4 апреля 43 г.
Дорогой мой, пишу тебе с оказией несколько слов. Живу я тихо и скучно. Поездка моя, как я и предполагал, никакого смысла не имела – полная тишина, грязь, распутица, реки выступили из берегов, ездить из-за этого почти невозможно, да и ездить, собственно, некуда. Писать для газеты еще не брался, трудно мне сейчас после Сталинграда заниматься буднями.
Здесь снега нет уже, только в оврагах и на склонах холмов, но весна еще малоприятная – холодная, с дождями и ветрами, больше осень напоминает. Недели через 2, вероятно, солнце пригреет по-настоящему.
Пиши мне, пожалуйста, очень хочется от тебя иметь письмо. Письмо отнеси капитану Тихомирову в «Кр〈асную〉 звезду»[368] и попроси, чтобы отправил с оказией, а еще лучше секретной почтой. (Если будет письмо от Люси, тоже переправь его таким образом.)
Ну вот, родной мой, береги себя, отдыхай обязательно днем, т. к. ночью ты мало спишь.
Думаю, что с новой квартирой ничего не выйдет – вошел в полосу «упадка». Если не трудно, то немножко похлопочи, чтобы квартиру прибрала женщина какая-нибудь. Обо мне не беспокойся – в мае, июне увидимся.
Целую тебя крепко, Вася.
С удовольствием вспоминаю наши тихие вечера в Москве, в твоей комнате.
Будь здоров!
28 июля 1943, [Центральный фронт]
Дорогой папа, вот уж 3 недели, как езжу, подобно цыгану, по множеству дорог. Ездить летом куда приятней, чем зимой, – нет заботы о ночлеге, солнце светит, идут теплые дожди, огромные луга цветут так ярко, как, кажется, никогда не цвели. Только часто вместо запаха цветов стоит над ними другой, страшный запах. Настроение, в связи с добрыми вестями и с наших фронтов, и из Сицилии, хорошее. Правда, хочется скорей в Москву повидать вас всех моих родных и хочется поработать за своим столом, но пока я особенно не тягощусь пребыванием здесь. И люди здесь собрались приятные мне.
Надеюсь все же вернуться в Москву к середине августа, если, конечно, ничего особого не произойдет.
Береги себя, дорогой мой.
Целую тебя, Вася.
Привет Кугелю.
28 июля 43 г.
[Январь 1944, не ранее 9-го; 1-й Украинский фронт][369]
Дорогой мой, пишу несколько слов, товарищ сейчас едет в Москву – торопит.
Был на квартире у Василия Семеновича. Квартира разрушена. От соседки по дому узнал, что Василий Семенович умер прошлой зимой от туберкулеза. Его жена и сын выехали к Матильде Ивановне в Жмеринку. Сын приезжал в Киев в этом году и говорил, что живется им в Жмеринке сравнительно неплохо. Сегодня еду в Бердичев. Говорят, что все еврейское население города убито, город почти весь разрушен и пуст. Целую тебя крепко, мой дорогой. Береги себя, твой Вася.
На душе у меня очень тяжело.