С 1932 года Гроссман переезжает в Москву: сначала работает на Государственной карандашной фабрике им. Сакко и Ванцетти, а спустя полтора года увольняется и полностью сосредотачивается на писательской работе.
13 августа 1932, [Москва]
Дорогой мой, я давно не писал тебе, и не писал сознательно. Дело в том, что я решил разойтись с Галей. Я хотел написать тебе тогда, когда все это будет закончено, т. к. знаю твой скептицизм и «правый оппортунизм» – недооценку моих внутренних ресурсов в этом отношении. Но так как дело затягивается, то я пишу тебе сейчас. История, являющаяся поводом моего решенья, тебе известна. Это Алма-Ата, киевский возлюбленный и пр.[158] Решенье мое очень твердо, спокойно и непоколебимо. Затягивается его осуществление вот почему – Галя сейчас находится в Сталино, она меня бомбардирует письмами, полными всего, что хочешь, а самое главное – угроз самоубийства, если я не брошу Москвы и не вернусь обратно. Говорю тебе вполне откровенно – этого я очень боюсь, и, если она это сделает, для меня это будет страшно. Но разойтись с ней я должен, и весь вопрос сводится к тому, в каких наиболее удобных формах провести это. Я ее убедил переехать в Киев, где она, будучи среди родных, подруг и пр., «переживет» это, вероятно, менее остро и более безболезненно, чем в Сталино. Она мне ответила, что согласна переехать в Киев при условии, если я приеду туда для «последнего свидания» и для устройства ее дел – комнаты и пр. Очевидно, она рассчитывает, что, свидевшись со мной, сможет меня удержать, убедить и пр.
Слушай, старик, я вижу твой зелено-голубой глаз[159], полный скепсиса, мудрости, беспокойства и грустного мужского сомнения, – тебе ли не знать силы женщины и слабости мужчины. Так знай – вопрос в существе своем для меня решен. Галя мне не жена. Я ее не люблю, все сгорело, не может быть положения, при котором мы будем жить, как раньше. Это решенье мне стоило многого – и бессонных ночей, и крови, и нервов, и боюсь, что легких. Верней, не решенье, а переоценка ее, дача ей настоящего имени. Но после этого все стало очень просто и ясно. Я спокоен, доволен и уверен. И я боюсь только одного – ее самоубийства. Вот это-то и осложняет дело – не по существу, а по форме его доведения до конца.
Но так или иначе до конца я его доведу.
Надя мне читала кое-какие выдержки из твоих писем. Я бы хотел, чтобы ты мне написал подробно и правдиво то, что знаешь о Гале, ее поведении, твоем мнении о ней. Мне это нужно для последних решительных боев.
Настроение у меня хорошее – я работаю над киносценарием[160], правлю вместе с очаровательным двадцатичетырехлетним редактором-женщиной свою книгу «Глюкауф», пишу рассказики, заручился работой на «безвредной» фабрике карандашей[161], веду мне чрезвычайно приятные, дружеские беседы с Надей, занявшей большое место в моей жизни, встречаюсь с интересными людьми – Надиными друзьями, вижусь часто с Лёлей – Доминикиной дочкой и не соглашаюсь с твоим мнением, что она подурнела, беседую с Катюшкой – о козлах, котах, скверных мальчиках и примерных девочках и, в общем, удивляюсь тому, что участь холостого отца не только не тяжела, но, наоборот, приятна.
Конечно, история эта то и дело выводит меня из равновесия, но я отдаю себе прекрасно отчет в том, что все это будет доведено до благополучного конца и что выиграет тот, у кого самые крепкие нервы. А я неожиданно обнаружил, что они у меня очень крепки.
Пиши мне о чудесах Алтая[162], своей жизни, пановских переживаниях, лесных и горных девушках, за которыми ты гоняешься, как леший, о здоровье своем, перспективах земного свойства, возможности приехать в Москву и опять о здоровье.
Целую тебя, Вася.
13. VIII.32 г.
23 августа 1932, [Москва]
Не отправил тебе письма, т. к. на Алтай оно не дойдет, а в Новосибирск придет раньше, чем ты. За эти дни были тут всякие события – приехала Галя из Сталина, я ей написал туда, что расхожусь с ней. Я провел весьма тяжелые сутки – она меня «убедила», что все, что про нее рассказывают, – наглая ложь, но тем не менее я настоял на своем и препроводил ее в Киев. Вопрос закончен. Должен тебе сознаться, что эта передряга мне стоила большого напряжения и что я едва жив сейчас, но выдержал все до конца. Она хочет забрать Катю, как только устроится в Киеве. Что ж, пускай. Если я узнаю, что Кате будет в Киеве плохо, то я приложу все силы и средства, чтобы забрать ее. Жду твоего подробного письма.
Целую, Вася.
23. VIII.32 г.
26 августа 1932, [Москва]
Дорогой мой, делаю третью приписку к своему письму. Передо мной стал сейчас во всем объеме вопрос о моих дальнейших делах. Я думаю вот о чем. Мне после всех передряг сейчас не хочется сразу поступать на работу в Москве. Я бы хотел месяца на 3 поехать к тебе. Но так как материальные дела мои очень плохи, то я могу это сделать только при условии, если на эти 3 месяца возьму у вас в И〈нститу〉те работу. Не думаю, чтобы я не оправдал своей зарплаты. Речь может идти, конечно, главным образом об организационной работе. Поговори с директором. Если такая возможность есть – напиши мне спешно. И более чем вероятно, что я ее осуществлю. Ну, буду ждать.
Целую, Вася.
26. VIII.32 г.
9 февраля 1933, [Москва]
Дорогой мой, давно собираюсь писать тебе и никак не соберусь. Беспокоит меня мысль о том, как ты переносишь сибирские морозы. Недавно приезжал человек из ваших краев и говорил, что холода жуткие – птицы на лету замерзают и падают на землю. Не знаю, может быть, он и преувеличивает, но если у нас мороз был выше 30° градусов, то почему бы ему не быть в Сибири выше 50°? Напиши мне об этом – не отморозил ли ты чего, как твое сердце переносит этот климат, как Ольга Семеновна, Лариса?
Да, и тебе еще приходится ездить по рудникам.
У меня тут все по-прежнему. Работаю на карандашной ф〈абри〉ке, работа отнимает почти все время и почти всю энергию, так что для занятий своих – чтения, писания – почти ничего не остается. Я все-таки читаю немного из интересующих меня областей, и это приносит некоторое удовлетворение. Писать не могу – это требует внутренней собранности, тишины, сосредоточия, а я до 7 ч. вечера себя теряю окончательно. Настроение у меня ровное – думаю, что удастся изменить это в лучшую сторону, а не удастся, то тоже не беда – проживем.
Тут проходит паспортизация, и у меня есть шансы не получить паспорта, т. к. я недавно (5 месяцев), как живу в Москве. Это будет неприятно, но тоже не так уж страшно. Катну куда-нибудь к черту в зубы – посмотрю много всякой всячины. Между прочим, мне предложили поехать на 4 месяца в экспедицию, на Игарку, за полярный круг – не знаю почему, но я отказался. Хотя видит Бог, что лекарством от карандашных будней должна служить именно такая не совсем разумная поездка.
В общем, живу. Думаю, что живу лучше, чем жил на Донбассе, более серьезно, более крепко, более чисто. Но, конечно, и эта жизнь совсем не то, о чем думалось, да и сейчас подчас думается.
Из знакомых у нас абсолютно никто не бывает[163]. Только когда приезжает Виктор из Ленинграда[164] – он посещает нас усердно.
Я со своими товарищами встречаюсь изредка, но уже на иной основе – не дружбы, как раньше, а добрыми знакомыми.
И, несмотря на монашество, я вижу здесь людей больше, чем видел их в Донбассе, нет ощущения необитаемого острова. Трамвай, телефонная трубка дают возможность в течение 30 мин. «наладить связь» с себе подобными – услышать звук человеческой речи и самому быть услышанным человеком. А там брр – Вишневецкий, Батшева, Литвак, Мордкин, Шлиомович – ведь это звери из зоопарка. Ну, да храни их Господь.
Жду твоего письма. Напиши мне тоже по существу своей жизни и работы.
Целую тебя, Вася.
Мой самый сердечный привет Ольге Семеновне.
9. II.33 г.
Привет Ларисе и Андрееву.
21 апреля 1933, [Москва]
Дорогой мой, не писал тебе целый век, да и ты мне не писал столько же. Каждый день собирался и каждый день ждал – вот урегулируются дела, тогда напишу. Но дела безнадежно отказываются приходить в порядок, и я пишу о них и о себе, какими они есть сегодня. Было много всяких малых и крупных неприятностей – сняли со снабжения, не хотели дать паспорта, сократили на работе. Но теперь все это в прошлом – восстановили в снабжении, дали паспорт, на работе не только не сократили, но дали повышение (я теперь помощник технорука)[165].
А теперь произошло событие, которое нельзя назвать неприятностью, а просто бедой – арестовали Надю[166]. Что? Почему? За что? Этого никто из нас понять не может, но вот уже скоро 3 недели, как она находится во внутренней тюрьме ОГПУ, мы надеемся, что это какое-то нелепое недоразумение и что оно со дня на день должно разрешиться.
Не пиши об этом маме, она ничего не знает. Больше всего меня беспокоит Надино здоровье – она ведь так слаба, что стоит произойти малейшему волнению либо нарушенью ее обычного жизненного режима, как она получает самые тяжелые сердечные припадки.
Между прочим, производившие обыск заинтересовались почему-то и мной, записали подробно мою родословную и пр. Забрали и кусочек моей повести, не думаю, чтобы они сделали это для того, чтобы ее печатать[167]. Но такое внимание после невнимания редакторов мне очень лестно. (Не помню, писал ли я тебе, что теперь перерабатываю ее по предложению одного издательства.)
Ты совершенно не пишешь ни мне, ни маме. Она в каждом письме спрашивает о тебе. Почему это? Давай будем переписываться регулярней. Пока буду с нетерпением ждать твоего письма. Прежде всего, как здоровье, а потом остальное – работа, настроенье, перспективы. Как Ольга Семеновна? Передай ей мой самый искренний, самый сердечный привет.
Итак, жду. Целую тебя крепко.
Вася.
21. IV.33 г.
16 мая 1933, [Москва]
Дорогой мой, получил твое письмо.
Получается довольно смешно. Ты считаешь, что я не писал тебе, но ведь я могу утверждать, что и ты не писал мне. И если ты предполагаешь, что мама не писала тебе в едином фронте со мной (какая дикая мысль), то я могу тебе послать мамины письма, где она каждый раз спрашивает, получил ли я от тебя письмо, что у тебя слышно, почему ты не пишешь и т. д. Короче говоря, ты не писал, и я не писал, и почему я виновен больше тебя?
Ну ладно, давай не будем дискутировать на эту тему, поскольку у нас обоих рыльце одинаково в пушку.
Меня очень огорчило твое письмо – из него я понял, что ничего хорошего в Новосибирске у тебя нет, я уж не говорю о невеселом антураже, это я всегда знал, но я думал, что, по крайней мере, работа тебе приносит удовлетворение. А теперь мне ясно, что и здесь у тебя неблагополучно и дело, вероятно, смахивает на работу в Институте патологии и гигиены труда.
Кстати, почему такая сильная урезка в жалованье?
Ты постоянно ездишь, как там у вас насчет тифа?[168] Старайся избегать этих частых разъездов.
Какая адская досада, что ты не выбрал в прошлом году Тулу, а забрался в эту страшенную даль.
По-моему, не нужно кидаться еще дальше на рудник или на Алтай – это еще хуже. Лучше взять установку твердую – центр и юг, и только в этом направлении и действовать.
У нас тут новостей нет. С Надей все по-прежнему, дело все тянется, но я надеюсь все-таки, что решенье его – это вопрос ближайших 8–10 дней.
Тетя сильно подалась – вся эта история ее точит прямо, как червь.
Катюша живет в Бердичеве – у мамы. Она здорова, весела, шалит, озорничает, болтает и сплетничает.
Недавно, мама писала мне, Катя с ней повздорила и обозвала «чертовой куклой».
Я сильно устал, но отпуск, вероятно, возьму не скоро. Много работаю – днем фабрика, вечером до поздней ночи книга моя многострадальная. В выходные дни делаю вылазки в свет – зоосад и товарищи.
Относительно «На гора»[169] – эту книгу мне показал мой рецензент из Москов〈ского〉 товарищества писателей и сказал: «Вот автор мне прислал. Это величайшая ерунда». Это немного порадовало мое бедное сердце.
Если дотяну темпы, то недели через 3–4 закончу «ее» переработку и тогда снова пущусь в многострадальное плавание. Ох, ох…
На днях была у меня Лёля Клестова. Оне очень интересуются, что ты и как, спрашивала, почему ты им не пишешь. Я мудро ответил: «Не знаю».
Но давай хоть мне пиши. Как здоровье твое, сердце?
Целую тебя, Вася.
Поцелуй «от моего имени» Ольгу Семеновну. Привет Ларисе.
16. V.33 г.
Тетя просит кланяться тебе и Ольге Семеновне.
27 июня 1933, [Москва]
Дорогой мой, получил твое письмо. Вернулся из командировки. Сейчас еду снова дней на 5 в Ленинград налаживать производство для п〈ластмассовой〉 фабрики ацетилцеллюлозного этрола. Устал. Возьму отпуск. Планов реальных пока нет. Не то подмосковные, не то сестрорецкие[170], не то, боюсь, просто «московные». Мама едет в начале июля, ждала белую муку, что ты обещал.
Книгу сдал – через пару дней напишу тебе о результатах. Пан или пропал. Почему вдруг Ленинск?[171] Ей-богу, «Штрумск» мне кажется более подходящим[172].
Дорогой мой, мне хочется тебя видеть. Неужели в отпуск не поедете, а будете в городе? Нужно придумать чего-нибудь. Пиши мне чаще. Пишу открытку, т. к. не знаю наверно, где ты сейчас и застанет ли тебя.
Целую тебя и Ольгу Сем〈еновну〉.
Привет Ларе,
Вася.
27. VI.33 г.
17 июля 1933, [Москва]
Дорогой мой, беспокоюсь отсутствием писем от тебя. Ты не ответил на 2 моих письма. Вернее, на 1 письмо и 1 открытку. Не случилось ли у вас там чего-нибудь? Я уже дней 6 как вернулся из Ленинграда. Какой исключительно красивый город. Ходил прямо как пьяный. Москва после него кажется толстой, крикливой и неопрятной бабой. С отпуском мои дела затягиваются, да и боюсь, что по материальным причинам отдыхать в этом году не придется, т. е. отпуск-то я возьму, но ехать некуда будет.
Есть у меня возможность поехать под Ленинград – в Тарховку[173], к Розе Менакер[174]. Там хорошо – лес, Финский залив. Возможно, что удастся это осуществить. Пока же сижу в Москве. Пиши мне, пожалуйста, поскорей, подай голос, а то я беспокоюсь.
Через пару дней напишу подробней.
Целую тебя, Вася.
Поцелуй Ольгу Семен〈овну〉.
Привет Ларке.
17. VII.33 г.
Представь себе, кого я встретил в Ленинграде при входе в Эрмитаж – Гомонова! Красоты Эрмитажа поблекли, когда я посмотрел на его симпатичное лицо[175].
19 июля 1933, [Москва]
Дорогой батькос, получил вчера твое письмо, а позавчера послал тебе беспокойную цидулку по поводу того, что от тебя нет писем. Но должен сказать, что письмо твое, когда я прочел его, меня не обрадовало. Видно, тебя здорово допекло. Очень прошу тебя написать мне подробней, что же, собственно, портит и мешает плодотворно работать, каковы отношения и действительные перспективы. Очень прошу тебя сделать это, а то из твоего письма я, грешным делом, не понял «фактической» стороны. Понял только, что тебя основательно заели все эти неполадки, и это меня очень огорчило. Чеховский чиновник говорит приятелю, которого уволили со службы: «Отнеситесь к этому как к атмосферному явлению»[176]. В конце концов, это уж не такой глупый совет. И я тоже советую тебе – не переживай всего нервами, сердцем, его клапанами, аортой и пр〈очим〉. Отнесись в значительной части к неприятностям как к «метеорологическому фактору».
По поводу твоего алтайского предложения. Оно весьма заманчиво, но мне непонятно, почему речь идет о двух путевках – для Ольги Семеновны и для меня. Очевидно, ты собираешься свою путевку отдать мне – эта комбинация меня, конечно, не устраивает хотя бы потому, что она полностью не устраивает тебя.
Второй вопрос, меня смущающий, – это продолжительность дороги. В оба конца, вероятно, не меньше 15 дней, а отпуск у меня месячный. Если б не эти два момента, меня бы очень устроила такого рода поездка. Шутка ли сказать – Алтай! Пока же я сижу и обливаюсь десятым потом – последние дни стоит прямо-таки невиданная жара. В тени 36–40°. На фабрике прямо-таки мучительно.
Ты спрашиваешь о моей книге. Не помню, писал ли тебе уже. Положение следующее. Я ее закончил и сдал в издательство. Редактор, к которому она поступила, дал о ней положительный отзыв. Однако издательство по непонятной мне причине передало ее второму редактору для второго отзыва. Специалисты мне объяснили, что это практикуется (двойной отзыв) по отношению к книгам, имеющим «острый» характер, т. е. затрагивающим важные темы – в частности, моя – уголь и пр. Во всяком случае, второй редактор уехал на дачу и, судя по кошмарным показаниям термометра, еще не скоро возьмется за работу над рукописью. Так как в связи с этим мне остались две возможности – это ждать и надеяться, то я так и делаю – жду и надеюсь.
Тетя Лиза в Москве, живем пока вместе, она, должно быть, скоро поедет к Наде. Поехала бы сейчас, но начались квартирные неприятности, хотят отнять у нас одну или две комнаты. Шансы наши, в смысле защиты, не блестящи, но пока вопрос окончательно не решится в ту или другую сторону, тетя, очевидно, в Астрахань не поедет.
Получил письмо от мамы – она, вероятно, через день-два поедет в Ленинград, т. е. в Сестрорецк к Розе Менакер. Место там очень хорошее, и если не испортится погода, то мне кажется, будет там не только не хуже, но даже лучше, чем в Одессе. Природа там, во всяком случае, богаче.
Что сказать о себе «по существу». Настроение у меня поганое последние дни – одиноко очень, хочется видеть кого-нибудь по-настоящему близкого, и никого ближе, чем за тысячу верст нет, а ты забрался за целых четыре тысячи! Когда и как мы с тобой увидимся, а, батько?
Целую тебя и Ольгу Семеновну,
Вася.
Где сейчас Ольга Семеновна, в Новосибирске, мобилизована?[177]
19. VII.33 г.
3 августа 1933, [Москва]
Дорогой батько, получил твое письмо и вдруг загорелся страстным желанием ехать на Алтай – нагонять килограммы впечатлений и живого веса.
Есть несколько «но». Изложу их.
1) Мама числа 20-го будет в Москве. Я хочу с ней пожить вместе хотя бы две недели. Это первое и основное «но».
2) С книгой моей дела идут к решенью: второй редактор (не помню, писал ли я тебе об этом) дал также положительный отзыв. Думаю, что волокита прохождения через редсовет займет весь август месяц.
3) Отпуск на фабрике мне дадут, т. к. я имею теперь «зама». Но чтобы ввести его в курс дел, понадобится месяц.
Все это приводит к тому, что, очевидно, при благоприятном решении сих вопросов я смогу выехать из Москвы числа 5 сентября или, вернее, между 5-м и 10-м. Если не поздно будет, если можно на эти числа достать путевки, если к этому времени на Алтае уже не идет снег, короче говоря – напиши мне спешно, возможно ли это. А я дня через 3–4, когда у меня утрясутся всякие вопросы, добавочно напишу тебе. Итак, если мы едем, то едем вместе. За мою поездку следующие соображения.
1) Хочу видеть новый чудесный край.
2) Хочу видеть тебя.
3) Хочу отдохнуть, т. к. под шумок я потерял за этот год 8 кил. веса и смертельно устал и измотался.
Денег рублей 300 смогу с собой захватить. Относительно пальто ты совершенно неправильно понял мое молчание. Я молчал меньше всего по принципиальным соображениям, а просто из дурости: «Есть пальто – хорошо, а нет пальта – тоже не беда».
Да, забыл еще одно, четвертое «но», это относительно дополнительного отпуска. Думаю, что удастся его вырвать.
Итак, жду твоего письма, о возможности получить место примерно с 10–15 сентября.
Я бы очень хотел, чтобы это дело выгорело и чтобы мы поехали вдвоем, а еще лучше втроем с Ольгой Семеновной.
Об ехать одному у меня пропадает 80 % энтузиазма.
Итак, жду. Целую тебя и Ольгу Семен〈овну〉,
Вася.
3. VIII.33
P. S. Если не выходит к 10–15-му, то напиши, какой максимальный срок.
10 августа 1933, [Москва]
Дорогой мой, получил твое маленькое письмо. Несколько дней тому назад послал тебе спешное письмо, где пишу, что главная задержка может выйти из-за того, что я смогу выехать не 25-го, а на несколько дней позже, скажем, 1–5-го. В принципе, вопрос решен, я очень согласен поехать. Думаю, что удастся это осуществить. У меня никаких особенных новостей нет. Неособенных тоже нет. Устал смертельно. Занудился работой на фабрике; чертовски хочется отдохнуть, всяко и умственно и физически. Вероятно, придется взять с собой в дом отдыха работу, но она будет не трудной и ничего, кроме удовольствия, мне не доставит.
Жду, как говорится, дальнейших сообщений и известий. Да, и ответа на вопрос, не сможет ли послужить препятствием мой более поздний выезд.
Засим целую тебя,
Вася.
Привет Ольге Сем〈еновне〉.
10. VIII.33 г.
P. S. Только что договорился об отпуске с 1 сентября.
17 августа 1933, [Москва]
Дорогой батькос, выезжаю, вопрос решен окончательно. 19-го иду за билетом, заказать. Заказываю билет на 1 сентября. Узнал, что без пересадки нельзя ехать. Поеду скорым до Новосиб〈ирска〉, а оттуда до Бийска. Билет, конечно, беру до Бийска. Пожалуйста, спешно напиши мне все подробности маршрута, куда, к кому мне обратиться в Бийске. Очень хотелось бы встретиться в Новосибирске, а затем вместе мчаться на Бийск, Чемал[178]. Но сие мечты. Итак, жду письма или чего-нибудь такого. Как только закажу билет (19-го), телеграфирую день своего отъезда и день прибытия в Новосиб〈ирск〉. 20-го встречаю маму.
На остальных фронтах без перемен. Если будут ливни, то тебя ждет такое, что от тебя [sic! – Ю. В., А. К.] будет говорить вся Сибирь.
Целую тебя крепко, до скорого свидания,
твой Вася.
Пламенный привет Ольге Семеновне. Неужели нельзя устроить, чтобы и она поехала с нами.
17. VIII.33 г.
31 августа [1933], Москва[179]
1051 МОСКВЫ 59/9 8 31 12 = НОВОСИБИРСК ОБСКИЙ 27 ГРОССМАНУ
ВЫЕЗЖАЮ ТРИДЦАТЬ ПЕРВОГО ОДИН 27+
11 октября 1933, Москва
Дорогой батькос,
приехал 10-го в Москву. Ехал отлично, попал на курьерский и за двое с половиной суток докатил до Москвы. Зубы не болели. Зато жуткой была дорога от Бийска до Новосибирска. Холод в вагоне был такой, что я чуть не пропал. Как-то ты доехал этот путь – тоже, верно, мерз отчаянно?
Москва встретила меня в лице семейства Беньяшей и Мани[180] очень приветливо – кормила, поила, мыла. Но я почувствовал себя так смертельно одиноко сейчас.
Кончилась алтайская чудесная сказка. Началась московская совсем не чудесная быль.
Дорогой мой, напиши мне немедленно, что ты застал в Новосибирске. Каковы твои ближайшие перспективы и пр.
Ну а пока всего хорошего. Целую тебя крепко,
Вася.
Привет Ольге Семен〈овне〉 и Ларе.
Ох, с каким бы удовольствием я бы сейчас махнул опять на Алтай.
Пиши!
11 октября 33 г. Москва
23 октября 1933, [Москва]
Дорогой мой, получил твое письмо, полное беспокойства по поводу того, как я доехал. Ты уже, вероятно, давно получил мое письмо, где я «подробно» пишу тебе об этом. Во всяком случае, повторяю – доехал я как нельзя лучше – курьерским, с постелью, рестораном, отоплением и пр. Между прочим, со мной ехал инженер из Москвы – помнишь, седенький такой, с козлиной бородкой, который меня в Чемале безжалостно громил в шахматы. Мы с ним сражались, и одну партию я у него выиграл (не знаю, стоит ли добавлять, что 3 я проиграл). Но хватит о дороге.
В Москве пока ничего хорошего для меня нет. «Письменное настроение» не приходит, в связи с этим ощущение пустоты и неудовлетворенности. Работа на фабрике этой пустоты, конечно, заполнить не может. Ни с кем почти не встречаюсь, а случайные встречи ничего не дают ни уму, ни сердцу. Редактор мой уехал на 10 дней, денег мне еще не заплатили. (Должны заплатить первую 1000 через 3 дня.)
В материальном отношении пока все обстоит благополучно и вполне хорошо. Кормят меня отлично, не многим хуже, чем в санатории. Жду «попутных ветров», чтобы начать писать и работать по-настоящему.
Часто, по несколько раз в день, то в трамвае, то на мокром сером асфальте, то в полутемном фабричном помещении вспоминаю вдруг Катунь: горы, прогулки, камни, скалы, эдельвейсы. Чудеса! Становится грустно и весело одновременно.
Но довольно обо мне. Ты знаешь, Москва кажется мне такой кислой и серой сейчас (Москва и москвичи), что я более спокойно, «без сжатия сердца» думаю о твоем путешествии в Ленинск. Только ни в коем случае не спускайся в шахту. Слышишь ты? Оговори это предварительно. Вспомни и помни, что говорил тебе проф〈ессор〉 Кавалеров[181] по поводу твоего сердца. Напиши мне подробней, как выясняется положение, где, как, на каких условиях будешь работать. Как Ольга Семеновна, как добралась она, как начала работать?
Пиши! Целую тебя, Вася.
23. X.33 г.
Привет Ольге Семеновне.
Катюша уже [в] Бердичеве, пишет мама.
17 ноября 1933, [Москва]
Дорогой батькос, меня очень беспокоит твое «упорное» молчание. Где ты? Что с тобой? За все время имел от тебя только одно письмо. Оно было послано через день после твоего приезда в Новосибирск из Бийска. И с тех пор ни гугу.
Я написал тебе два письма и открытку. Получил ли ты их?
Меня очень интересует, где ты сейчас работаешь, как идет работа, а главное, здоров ли ты и все ли благополучно у тебя в отношении сердца и пр.
О себе сообщить могу следующие факты: работаю на карандашной фабрике, охая и вздыхая, каждый день встаю в 7 ч. утра, когда еще темно и когда особенно хочется спать.
Работаю до 4-х. Прямо с работы еду домой и предаюсь полезным занятиям: еде, чтению, письму.
Последних два компенсируют мое одиночество, ибо хотя Тамара и Вадя очень милы, а Тамара по заботливости стоит в первой шеренге лучших родственников, но мне с ними нечего делать и общих «высших» интересов у нас нет.
Издательство начало понемногу выплачивать мне деньги.
Купил себе ботинки и стою накануне покупки пальто (завтра пойду). Послал денег Наде и маме.
Дорогой мой, мне очень хочется тебя видеть, и если б я был свободен в отношении работы и денег, то сел бы на поезд и покатил посмотреть, как и что?
Снова и снова вспоминаются мне чудеса Алтая. Неужто было? Ох, ох. Пиши же мне, дорогой мой.
Твой Вася.
Привет Ольге Семеновне и Ларе.
17. XI.33 г.
[Вторая половина ноября 1933, Москва]
Мой дорогой, получил наконец-то письмо от тебя, а то я уже собрался телеграфировать. Безотносительно от дальнейшего я очень рад, что ты сейчас в Новосибирске, а не в Ленинске. Не знаю почему, но мне очень не нравится твоя «самостоятельная» «взрослая» жизнь на руднике.
Относительно ваших дальнейших перспектив, надо думать, дело выяснится в положительном смысле. Я тут случайно разговорился с одним из руководителей Ленинградского и〈нститу〉та охраны труда, и он очень хорошо отзывался о руководстве со стороны ВЦСПС[182]: внимательно, тактично, разумно. Куда лучше, чем Наркомтруд.
Как полагается, ты ничего не пишешь о своем здоровье. Каковы дела у Ольги Семеновны? В чем ее неудачи, о которых ты пишешь? Встречаешь ли ты кого-нибудь из «ойротов», бывших с нами в Чемале?
О своем бытьи я уже писал тебе в прошлом письме, ничто не изменилось. Работаю, пишу. Пишу новую книгу, маленькую[183]. «Глюкауф» должен выйти в свет в первом квартале 34 г. Мой редактор убеждает меня уйти с фабрики. Деньги мне выплачивают. Купил потрясающие ботинки за 50 р., а пальто не могу достать. Есть на рынке только дерюга или тысячные. Настроение хорошее, рабочее, прохладное. Получаю много писем от Нади. Она жалуется, что ты ей не пишешь, и очень ждет твоего письма. Дорогой мой, неужели ты так занят, что не можешь раз в месяц написать ей? Ты спрашиваешь, как я воспринял Надино замужество[184]. Мне оно принесло только радость, как будто я, а не они пережили «сладость» медового месяца. Почему ты думаешь, что это могло быть для меня неприятно? Я так хорошо понимал глубину ее одиночества и так желал, чтобы она его нарушила. По ее письмам чувствуется, что ей хорошо и «гармонично».
Батько, ты не собираешься в Москву? Я бы очень хотел повидать тебя. Поговорить с тобой, почитать тебе, что пишу, поругаться сварливым еврейским голосом. У тебя нет таких перспектив?
Целую тебя, мой дорогой.
Пиши почаще. Ибо если разобраться по существу,
ты с Ольгой,
мама с Катей,
Надя с т〈етей〉 Лизой и Терентием,
а я один. А в городе с 31/2-миллионным населением одиночество чувствуется сильней, чем в других местах. Не думай только, что я мучусь этим очень сильно. Мучусь, но не сильно.
Привет Ольге Семеновне, Ларе.
21 декабря 1933, [Москва]
Дорогой батькос, чего это ты мне не пишешь? Не знаю, как окончательно вырешился вопрос с твоей дальнейшей работой – где ты, в Новосибирске или в Кузбассе? Что выясняется у Ольги Семеновны, едет ли она в «Европу» или остается в Сибири. У вас, наверное, собачьи морозы, т. к. у нас даже очень холодно.
У меня пока все благополучно. Купил себе хорошее зимнее пальто, новый костюм (валенки у меня были), так что я хожу и поплевываю, «невзирая» на градусник.
С литературными делами как будто неплохо. «Перелом»[185]. Возможно, что 6 моих рассказов будут печататься. Этот вопрос вырешится в ближайшие дни. Пять из них пойдут в сборник, а один в «Красную новь»[186]. Первая редакция дала о них очень хороший отзыв. Теперь вопрос за редколлегией.
Книга («Глюкауф») в начале января будет сдана в типографию, и если поможет Бог, то в начале апреля выйдет в свет[187]. Словом, по Чехову: «„Поздравляю вас. Вы начинаете завоевывать известность“, должно быть, какой-нибудь микроскопический газетчик?»[188]
Во всяком случае, эта работа мне дает много. Я в общем доволен своим существованием – не скучаю, не томлюсь полным одиночеством, в котором пребываю, а, наоборот, очень доволен тишиной, окружающей меня.
Сделал перерыв в письме.
Я только что получил твое письмо. Мой дорогой, с паспортом это, конечно, пустяки, образуется. Что касается неладов с работой, то это хуже. Да, спасательная станция, пожалуй, лучше, чем ваш институт. Но должен сказать, что меня больше всего обрадовало, что твое сердце ведет себя хорошо. Не спускайся в шахту! Слышишь?! А то ты нарушишь его равновесие. Напиши непременно и подробно, что с Ольгой Семеновной? Почему она сейчас не у дел? Поцелуй ее от меня и скажи ей, что огорчаться она не должна. Такие люди, как она, люди самого настоящего дела, не могут быть не у дел. Это временное что-нибудь.
Вчера я читал на собрании 10 писателей 3 своих новеллы. Вернее, читал не я, а за меня Катаев[189]. Это мой первый выход в свет[190]. Он был удачен. Вещи произвели большое впечатление. Их ругали за нечеткость идеологии (некоторые) и все хвалили за манеру письма. В общем, дискуссия была длинная. Ну вот. Я доволен в некотором роде.
Мне очень хочется повидаться с тобой, мой дорогой[191]. Я часто вспоминаю нашу алтайскую комнату, разговоры, особенно день, когда ты мне рассказывал о маме и себе. А помнишь, как мы жили в гостинице, в Бийске?
Целую тебя крепко.
Твой Вася.
Поцелуй Ольгу Семеновну.
Между прочим, братья писатели убеждали меня вчера переходить на литературу и бросать химию.
21. XII.33 г.
8 января 1934, [Москва][192]
Дорогой батькос, получил твое письмо.
Я просил тебя написать об Ольге Семеновне, и ты ни словом об этом не обмолвился. Что за таинственность. Не понимаю. Что-нибудь в связи с чисткой?[193]
Почему ни слова о своих делах не пишешь? Как работаешь? Наладились ли дела немного? Обязательно напиши об этом подробно в следующем письме. Ты уже обосновался в Новосибирске? Как дела с квартирой в новом доме? Или живете все еще на Мостовой?[194] Если у вас морозы 33–34°, то это немногим холодней, чем у нас, особенно если учесть, что разница 4–5° компенсируется собачьим ветром.
Относительно моего ухода с работы должен сказать, что сие дело не столь просто. Прежде всего, я хочу уйти с карандашной фабрики. Это вовсе не значит, что я хочу уйти с работы вовсе. Но если средства позволяют пару месяцев передохнуть, то почему это не сделать. Особенно если учесть, что передышка эта будет в большой настоящей работе.
Что касается карандашных дел, то уйти мне оттуда прямо-таки необходимо. Если заниматься химией, то почему уж самой мизерной – карандашной, да еще по десять часов в день, да еще в самой неприятной обстановке противных, склочных людей?[195]
Но пока что я с карандашной фабрики еще не ушел. Не пущают, пока не найдется заместитель, а заместитель, как назло, не находится. В остальном без перемен. Вечерами пишу. Хочу серьезно заняться своим образованием – философским, историческим, но время не позволяет этого делать.
Передай привет Кайдалиной. Я помню хорошо ее малыша – очень хороший мальчик.
Написал «мальчик» и вдруг вспомнил, как мы с тобой, в лицах, рассказывали: «Может, тебе мальчука надо?» – «Ой, нэ надо…»
Ну ладно. Дорогой мой, напиши же мне подробно о себе и Ольге Семеновне.
Целую тебя крепко, Вася.
Поцелуй Ольгу Семеновну.
8. I.34 г.
24 января 1934, [Москва]
Дорогой батькос, ты так редко мне пишешь, это совсем не хорошо. Ей-богу, мог бы хоть открыточку черкнуть в пару слов.
Напиши мне – ты ведь знаешь, что меня интересует твое здоровье, настроение, работа, перспективы, что и как Ольга Семеновна. Так ведь ты мне толком не написал о ней ничего.
У меня есть маленькие новости – через несколько дней я ухожу с фабрики, эта канитель тянулась очень долго и порядком истрепала мне нервы и здоровье. Никак не могли найти мне заместителя. Отношения у меня там испортились, мы ругались, публика на редкость противная, еще хуже, чем в Институте патологии и гигиены труда в Сталино. Но, в общем, теперь все уладилось, заместитель нашелся, и через 5 дней я буду свободен.
Получил сегодня извещение от редакции журнала, что роман мой начнет печататься со второго номера[196]. Одновременно он передан уже издательством в типографию для набора. Эта комбинация с журналом очень приятна – она даст мне несколько тысяч читателей и позволит материально существовать и помогать маме и Наде в течение нескольких месяцев. Кроме того, возможно, что еще один журнал будет печатать «его», но уже не полностью, а отрывки.
В ближайшие дни сдам несколько новелл для сборника[197] – я получил извещение, что мне отвели там площадь в один печатный лист – посмотрим, что из этого выйдет. Написал я рассказ об Алтае[198] – мне бы хотелось, чтобы ты его прочел. В общем, шевелюсь и действую.
Кстати, об Алтае – ты не встречал Евгении Николаевны, с которой мы возвращались из Чемала? Я написал ей лирическое письмо, но эта сибирская язва мне не ответила. Тешусь мыслью, что письмо пропало.
Живу монашески. Похудел. Кашляю изрядно. Очень много работаю. Сплю по 5–6 часов. Особенно в последние дни была горячка с передачей рукописи после редактирования. Между прочим, редактор вырезал и вычеркнул из нее 70 страниц.
Когда уйду с фабрики, сяду серьезно за книги. Ведь я невежда, в общем. Не знаю ни истории, ни философии, ни литературы.
Крепко целую тебя, поцелуй Ольгу Семеновну, твой Вася.
Привет Ларе.
Пиши чаще!!!!!
24. I.34 г.
3 февраля 1934, [Москва]
Дорогой батькос, наконец-то получил твое письмо. Прежде всего, по поводу предложения ехать на золотой прииск. Мне думается, что с инженерно-технической стороны это больших трудностей для тебя не представит. Но нужно ли и целесообразно ли забираться в такую глушь, главное, без перспектив и видов на дальнейшее. Я сторонник «европейской» ориентации. В чем дело с вашим Институтом? Почему до сих пор тянется решение вопроса о нем? Ты сам пишешь, что есть перспективы и по Спас〈ательной〉 станции, и по Углехим〈ическому〉 и〈нститу〉ту[199], и по Гигиене и патологии труда. А золотой прииск – это линия наименьшего сопротивления. И зачем Ольге Семеновне забираться туда? Ох, «не ндравится мне это…»[200].
Переехали ли вы куда-нибудь в новое место или продолжаете жить все на той же квартире?
Пиши мне чаще, почему ты пишешь раз в месяц? Я тут, как пес, один, в антураже прелестного Вади и его супруги. Ей-богу, не хорошо. Я ушел с фабрики. Думаю дней 10 отдохнуть, а там погляжу, что делать. Пойду ли работать куда-нибудь или дома буду сидеть – писать и заниматься.
Настроение у меня паршивое. А отчего и сам не знаю. Как будто все идет хорошо.
Хотелось бы очень съездить в Бердичев повидаться с мамой и Катюшей (я ведь не видел ее полтора года почти), но пока мешают всякие дела – не оформлен я в литературе, тянется вопрос с договором, и всякая такая штука. Имеешь ли ты иногда письма от Нади? Я последний месяц от нее ничего не имею. Отчего она замолчала – не пойму. Так пиши мне почаще, дорогой мой.
Целую тебя, Вася.
Привет теплый Ольге Семеновне.
Может, тебе доктура нада?
3. II.34 г.
19 февраля 1934, [Москва]
Дорогой батькос, получил твое кузбасское письмо. Я знаю, что маме тяжело с Катюшей. Но я знаю также, что она очень заполняет маме жизнь. Сейчас брать ее в Москву на холостяцкую квартиру, мне кажется, рискованно, да и не так уж остро стоит вопрос. Что касается переезда Катюши в Новосибирск, то теперь, пока ты сам не знаешь, где будешь через месяц – в Новосибирске, Ленинске либо на золотом прииске, об этом говорить еще нельзя. В общем – идеалом, к которому нужно стремиться, это, мне кажется, концентрация всех в Москве, а не разъезды в глубокую периферию. Вот только квартирный вопрос мучит сильно. Как его решить?
Вообще мои материальные дела теперь складываются довольно благополучно, но, конечно, о покупке квартиры говорить не приходится. Ты спрашиваешь о моей «литературно-бытовой» ситуации. Я на фабрике не работаю уже недели 3. Много читаю по философии и истории. Пишу. Положение с «Глюкауфом» таково: в Москве он прошел уже литерат〈урное〉 и техническое редактирование и через несколько дней будет передан в типографию. Кроме того, он принят к печати в журнале «Литературный Донбасс» (в Сталино) и будет там напечатан в первом и втором номерах. Первая часть уже печатается и, вероятно, через недели 2 уже выйдет в свет. Эта штука, помимо нескольких тысяч (или десятков тысяч) новых читателей, меня очень выручает материально – даст мне 3 т. рублей. Я очень рад, что роман будет печататься в Донбассе. Мне очень хочется, чтобы он имел именно шахтерского читателя.
Рассказы мои сданы в сборник, но выпуск его задерживается отсутствием обещанных тремя участниками новелл. Во всяком случае, издательство рассчитывает его выпустить к съезду писателей[201].
В общем, на этом фронте как будто хорошо.
Батькос, дорогой мой, пиши мне почаще, очень прошу тебя. Помимо того, что я очень рад твоим письмам, но долгое молчание твое меня беспокоит – все думаю, не заболел ли ты сыпным тифом во время своих разъездов. У нас вдруг стало очень тепло. Следишь ли ты по газетам за прекрасной борьбой австрийских рабочих? Целую тебя. Мой самый теплый привет Ольге Семеновне,
Вася.
Пиши!
19. II.34 г.
[Март 1934, Москва]
Дорогой батькос, твои частые письма мне доставляют много радости. Боюсь, что одумаешься и перестанешь писать. Что это за клятый институт у вас, что никак он «не выяснится». Рад очень, что у Ольги Семеновны дела пошли в гору. Такой человек, как она (с ее прекрасной рабочей энергией), не может быть без работы (несмотря даже на ее железобетонный характер). Передай ей мой сердечный привет.
У меня к тебе несколько вопросов в связи с новой книгой, которую я начал писать[202].
1) Какие книжки «революционно-агитационно-политического» характера были в ходу в период 1905–1910 гг. при работе с〈оциал-〉д〈емократов〉 среди заводских рабочих (на Украине, скажем)[203].
2) Какова была продолжительность рабочего дня на заводах в этот период.
3) Какие художественные произведения (писатели) были тогда популярны[204].
4) Укажи мне книжку, которая бы давала характеристику положения рабочего класса примерно с 1900 г., и, если она есть у тебя, пришли ее мне (экономически, зарплата, условия труда, соц〈иальное〉 страхование и пр.).
Ну вот – пожалуй, пока все.
Мои дела идут прилично. Алтайский рассказ встретил хороший прием и высокую оценку строгих критиков («прекрасный», «замечательный», «очень хороший»). Денег у меня пока ни копья, но я жду со дня на день крупных переводов из Сталина. Относительно неприятностей и портретных сходств я говорил с литературными зубрами, они считают, что все в рамках дозволенного[205]. Номер первый журнала уже вышел, было в газете (и упоминалось, что в нем печатается «Глюкауф»), но достать его, увы, не мог. Так и не смог сам себя почитать. Написал им вчера матерное письмо, чтобы слали денег и журнал. Здоровье мое прилично теперь, я хорошо выгляжу и хорошо питаюсь. От Вади и его половинки я отделился, т. к. боюсь их и хочу держаться подальше и не одалживаться у чужих мне людей. Это поганые, мелкие и нечистоплотные люди. А глупы они и пусты! Торричеллиева пустота – это густота, а не пустота по сравнению с ними. Имею от Нади письма. Им плохо живется. Надя себя неважно чувствует. Я им помогаю, но не регулярно. Я очень жалею и люблю Надю.
Меня обрадовало твое алтайское приглашение, но я боюсь, что, может быть, не смогу поехать. Во-первых, деньги, затем время. Ну да посмотрим. Пока ведь на полях еще лежит снег. Что касается квартиры, то, дорогой мой, эта штучка стоит 15–20 т. рублей минимум (в 2 комнаты), и об этом мечтать пока нельзя, а относительно того, чтобы приехать на 2–3 недели, то для этого не нужно быть пайщиком, милостивый государь, папаша. Ты можешь завтра приехать и не на 3, а на 33 недели, и я буду чертовски рад тебе.
Целую тебя крепко, Вася.
Читай Дос Пассоса, «41-я параллель»[206] и «19-й год»!!!
22 марта 1934, [Москва]
[…] ней и поездкой на прииск. Очень тебя прошу семь раз отмерить, прежде чем ты выберешь «что и куда».
Я очень рад, что Ольга Семеновна снова вошла в полный оборот своей работы. Ты мне так и не написал, в связи с чем она очутилась не у дел.
Ну, дорогой мой, буду кончать.
Крепко целую тебя,
Вася.
Поцелуй Ольгу Семеновну. Отчего ты не пишешь ни слова о Ларисе? Как она и что?
22. III.34 г.
26 марта 1934, [Москва]
26. III.34 г.
Дорогой мой батькос, ты, вероятно, получил мое письмо уже, а я получил твое маленькое письмецо, где ты пишешь, что беспокоишься отсутствием писем от меня.
Прости, родной мой, но я здоров как бык, толст, никакими «грибами» не болел[207]. Гости мои уехали уже. Хочется поделиться с тобой радостью своей. Мои рассказы (еще никем не читанные) [208]поступили на отзыв к двум свирепым писателям Зарудину и И. Катаеву, живущим сейчас в доме отдыха. Они состоят редакторами Альманаха[209]. У меня все время ныла печень, ждал их разноса (меня предупредили). Вчера узнал, что в Москов〈ское〉 т〈оварищест〉во писателей получена телеграмма: «Приветствуем превосходного писателя Гроссмана автора города Бердичева». Сознаюсь, меня это ошпарило крутым кипятком радости. К сожалению, ожог уже проходит, однако ночью он меня мучил изрядно. Со мной все вдруг стали очень любезны и даже обещали прикрепить к гортовскому распределителю «особо ответственных» писателей[210]. Ну вот. Это то, что называют признанием.
«В городе Бердичеве» – это рассказ о женщине комиссаре полка, которая забеременела и осталась рожать в Бердичеве, когда его должны были занять поляки. Пишу это тебе, как понимаешь, не из хвастовства, которое мне почти не свойственно, а зная, что тебе это будет так же радостно, как и мне. Батькос, мой дорогой, я очень хочу тебя видеть, и если б ты, прежде чем выбрать какую-нибудь службу (только не в тайге, на золотых приисках!!), приехал в командировку в Москву от Института, это было б больше, чем хорошо. Целую тебя крепко,
Вася.
Поцелуй Ольгу Семен〈овну〉.
Пиши мне!
3 апреля 1934, [Москва]
Дорогой батькос, послал тебе сегодня газету, в которой напечатан мой рассказ[211]. Вокруг него подняли очень большой шум. Самое напечатание рассказа в двух подвалах, объяснили мне в редакции, является как бы декларацией, т. к. впервые за существование «Литературной газеты» в ней печатается такой большой рассказ[212]. Вчера газета мне устроила вечер встречи с критиками, я читал там две главы из «Глюкауфа». Меня там так жестоко ругали и так горячо хвалили, что я малость обалдел. Одни говорили: рассказ перекрыл всего Бабеля, другие обвиняли в семи смертных грехах, третьи говорили: он начинает, как Толстой. В общем, я вынес очень неприятное впечатление от всего этого – болтовня, склока, крикуны, неумные люди. Серьезной любви и понимания литературы не чувствуется.
«Не встречайтесь с таким-то, он Вас погубит».
«Не слушайте никого, вся истина у меня».
В общем, трепотня, весьма нездорового свойства. В общем, эта «слава» мне очень неприятна. Единственное, что доставило радость, – это то, что мне сказали в газете, что тотчас после поступления ее в продажу начали поступать от писателей и читателей отзывы на рассказ, самого превосходного свойства.
Хочу поскорее поехать в Бердичев, но из-за отсутствия пенендз[213] не могу этого сделать. «Литературный Донбасс» упорно молчит, молча печатает роман и не платит ни копейки. Мне уже обещали нажать на них по линии Оргкомитета[214]. Пока меня вывезло напечатание рассказа, заплатили за него 500 руб.
Батькос, ты в каждом письме спрашиваешь, где будет печататься «Глюкауф», а я, кажется, в каждом письме отвечаю: в издательстве Москов〈ского〉 тов〈арищества〉 писателей. Через несколько дней будут уже получены гранки. Большое спасибо за сведения, которые ты мне сообщил. Это мне интересно. Батькос, ориентируйся на Институт прикладной минералогии![215] Почему ты решил, что это минералогическая работа? Уверяю тебя, что нет. Химия, самой чистой воды, и притом почище, чем в институте по безопасности.
Пиши. Целую тебя, Вася.
Привет Ольге Семеновне.
3. IV.34 г.
17 апреля 1934, [Москва]
Дорогой батькос, получил твоих два письма. Одно относительно рассказа. Рад, что он тебе понравился. Твою критику отвергаю: 1) «не одно не сдохнет» сказано матерью в шутку, ведь в это же время она целовала своего ребенка[216]; 2) Магазаник вовсе не такой уж набожный человек. Он даже в Бунде был когда-то[217]; 3) насчет молитвы ты, очевидно, прав, но это могла быть не молитва, а духовная песня[218]. Я в рассказе считаю слабым конец. Сказать о Ленине «лысый человек» – это значит ничего не сказать[219]. Теперь начну радовать твое отцовское сердце: Воронский[220] сказал, что это лучший рассказ в сов〈етской〉 литературе за последние годы.
Пильняк передал через двух писателей свои поздравления и очень хочет со мной познакомиться. И наконец, Алексей Максимович передал в «Литгазету», что рассказ ему «чрезвычайно понравился», и хочет меня видеть. В ближайшие дни буду у него. Уже договаривался с Крючковым об этом[221]. Сейчас Горький читает «Глюкауф» (в рукописи)[222] и еще несколько рассказов[223]. Сегодня получил из Донбасса второй номер журнала, «Глюкауф» «прошел весь». Ну и наконец мне сообщили, что Ермилов, редактор «Красной нови», и Павленко, редактор «Тридцати дней» ищут меня и жаждут печатать[224]. Ну вот. Деньги мне перевели – пока 1100 р. И наконец, какие-то добрые люди в Оргкомитете выдали мне книжки в спецраспределитель ГОРТ, вещи, которой добиваются многие «маститые» люди.
Действительно, остается только жениться. Не думай только, что я праздную и почиваю на лаврах. Работаю очень много, пишу новый роман, читаю и пребываю (честное слово, не вру) в отменно скверном настроении. Оказывается, что синяя птица, о которой я так мечтал, пойманная сейчас, не доставляет тех радостей. Птица как птица. Перья, правда, синие, но все-таки перья.
В Бердичев я сейчас ехать не могу. Во-первых, свидание с Горьким, во-вторых, я веду переговоры с несколькими издательствами. Они мне обещают златые горы, но все это пока на словах. Пока же не заключу договора, могу оказаться на бобах. Но так или иначе, в течение ближайшего месяца выберусь к маме и Катюше.
Очень хотел бы видеть тебя. Почему только в августе ты сможешь поехать в Москву? Ты ничего не пишешь о своих делах, здоровье. Почему? Обязательно напиши в следующем письме.
Целую тебя, мой дорогой, крепко,
Вася.
Привет Ольге Семеновне и Ларисе.
17. IV.34 г.
Мои «женитьбенные» планы пока носят теоретический характер. Должен сказать тебе, что холостое звание меня не тяготит. «И так легко, легко…»[225] Пусть пока гуляет парень.
Эти донбассовские литераторы изрядно исковеркали «Глюкауф». У меня от их болваньей правки в глазах темнеет. Единственно приятное, что в остальном СССР этого журнала не читают. А в ближайшем будущем «Глюкауф» выйдет в московском «естественном» издании.
26 апреля 1934, [Москва]
Дорогой батькос, чевой-то ты мне не пишешь? Надеюсь, что ты здоров и все благополучно. Непременно напиши.
Должен тебя порадовать, родной мой, списком успехов:
1) «Глюкауф» настолько понравился Горькому, что он его выпускает в альманахе «Год семнадцатый» со своим предисловием.
2) Рассказы ему тоже понравились, и он их передал в «Литерат〈урную〉 газету» для напечатания.
3) Посылаю тебе номер газеты, в котором напечатан уже алтайский рассказ[226]. (По жирности заголовка можно судить о том, что сказал Алексей Максимович редактору «Литгазеты», Болотникову[227].)
4) «В городе Бердичеве» уже переведен на немецкий язык[228].
И наконец, меня включили соавтором книги «Человек второй пятилетки», выходящей под редакцией Горького и Бухарина[229].
Дела мои сейчас заканчиваются, и я, вероятно, числа 10-го смогу поехать в Бердичев. Вчера послал деньги маме и Наде. В общем, цвету, сознаюсь тебе. Единственная беда, и очень большая, серьезная беда, что я здесь совершенно одинок. Близкие мне люди: мама, ты, Надя – на тысячеверстных расстояниях от меня. А в радости, как и в горе, а то, пожалуй, и больше, нужны близкие, родные люди. Но ничего не попишешь. Во всяком случае, это нехорошо очень – приходишь домой, хоть шаром покати, кроме бородатого Вади, никого нет, а его лучше и вовсе не было бы. Пиши мне, дорогой мой, обо всем, что у тебя есть нового, как «вырешиваются» твои дела, а главное, как здоровье твое, сердце.
У нас тут совсем тепло: весна, почки, прет трава, а я хожу как моралист Браншю из франсовского «Тощего кота»[230]. Помнишь его?
Целую тебя крепко, твой Вася.
Поцелуй Ольгу Семеновну.
Привет Ларисе.
26. IV.34 г.
8 мая 1934, [Москва]
Дорогой батькос, получил твое маленькое письмо.
Я 10-го еду в Бердичев. Пробуду там очень недолго – дней 5 или 10 (максимум). Дело в том, что издание «Глюкауфа» в Москве требует моего присутствия (гранки, корректуры и пр.).
Был 5-го у Максима Горького. Просидел у него с 6 вечера до 12 ночи.
Беседа эта была для меня исключительно интересна. Говорили на вечные темы – человек, любовь, прогресс, религия, счастье, наука.
Его некоторые высказывания поразили меня своей новизной и оригинальностью. Он одобрил мой переход в литературу, очень заинтересовался новой книгой, которую я сейчас начал писать, по поводу уже прочитанного им («Глюкауф» и рассказы) сказал: «„Глюкауф» должен был быть компактней, рассказы показывают ваш большой рост». Потом улыбнулся и сказал: «А в общем, я думаю, что Вы не нуждаетесь в том, чтобы говорить Вам комплименты».
За ужином он рассказывал всякие волжские истории – про капитанов, матросов, рыбаков.
Что тебе сказать? Такие встречи не забываются, остаются на всю жизнь[231].
Получил вчера первый читательский отзыв из Донбасса, с шахты «Холодная балка»[232]. «Глюкауф» им понравился.
Рабочая группа эсперантистов предлагает перевести его на язык эсперанто[233]. Представляю, какой у него получится вид после этого.
Последние пару дней я не пишу, забили дела с литературной правкой рукописи и пр.
Пиши мне, дорогой мой.
8. V.34 г. Целую тебя, Вася.
Привет Ольге Семеновне и Ларисе.
Твое письмо относительно решения перейти в Институт прикладной минералогии я получил. Почему ты опять заколебался? По-моему, это нужно сделать. Летние планы пока очень неопределенны. Улыбается Алтай, да уж больно далеко ехать.
16 мая 1934, [Бердичев][234]
Дорогой батькос, пишу тебе, сидя в Бердичеве. Приехал я 13-го числа утром, а завтра (17-го) уезжаю. Обстоятельства сложились таким образом, что не смогу пробыть дольше, хотя мне этого очень хочется.
Катюша вытянулась, стала длинной, «взрослой», говорит обо всем, шалит, меня признала, виснет на мне, «это мой папа», объясняет она всем. Мама выглядит неплохо, в общем, но очень устала и изнервничалась. Устроилось дело с ее курортом – 1 июля она поедет в Одессу месяца на полтора на Лермонтовский курорт.
Мои летние планы пока что очень неопределенные. Пока что мне нужно быть в Москве, делов там всяких много. Однако думаю, что в середине лета я освобожусь.
За эти несколько дней, что сижу в Бердичеве, я порядочно отдохнул, главным образом нервами, однако чувствую, что не мешало бы отдохнуть подольше и посерьезней.
Батькос, что это ты полон беспокойст〈в〉 всевозможного свойства по моему поводу? Ей-богу, странно.
Ты решил ехать в Прокопьевск?[235] Во всяком случае, не связывай себя никакими обязательствами на долгие сроки, чтобы можно было уйти оттуда. У меня, как полагается, разболелись зубы неожиданно. Это меня навело на приятные алтайские воспоминания. Получилась ли газета с рассказом моим? Он, между прочим, уже напечатан в журнале[236].
Пиши мне, конечно, на московский адрес.
Целую тебя,
Вася.
Привет Ольге Семеновне и Ларисе.
16. V.34 г.
26 мая 1934, [Бердичев]
Дорогой батькос, получил твое письмо, где наводишь на меня критику. Ладно, критикуй. В ближайший месяц вышлю тебе еще материал.
Прежде всего, вот о чем.
Предложение ехать в Тулу, по моему мнению, превосходно во всех отношениях. Ведь Тула, черт возьми, в четырех часах езды от Москвы, и я знаю, что все служащие в Туле ездят в выходные дни в Москву, как из Святошина ездят в Киев. Затем, работа там, вероятно, налажена и представляет большой интерес. Ответил ли ты им? Что ответил? Как и когда возможно оформить все это дело? Напиши мне об этом обязательно.
Относительно моего летнего отдыха дело складывается так, что он будет, вероятно, перенесен на осень, так как сейчас я занялся работой. Вероятно, в ближайшие 20 дней поеду в Сталино собирать нужный мне материал. Пробуду там дней 10 либо недели 2.
Вообще же живу я здесь прямо в санаторных условиях, ем, пью (молоко) и вешу на 2 кг больше, чем при отъезде из Чемала. Так что спешки большой с отдыхом нет.
Что это ты так охаял мою углехимическую знакомую? По-моему, зря. Она очень милая женщина.
Мама купила путевку в Одессу, поедет туда с 1 июля, я очень рад этому. Ей непременно нужно хорошенько подлечить ногу, отдохнуть, успокоить нервы. После Одессы, вероятно, приедет в Москву.
Пиши мне. Целую тебя,
Вася.
Привет Ольге Семеновне и Ларисе.
26. V.34 г.
11 июня 1934, [Москва]
Дорогой мой блудный батько, получил сегодня твое письмо из Прокопьевска и очень ясно представил себе твою жизнь в этом далеком и одиноком поселке. Степь… Китайцы… Пустые комнаты института… И меня потянуло к тебе приехать, сесть с тобой и отговорить про всю жизнь. Почему ты все-таки решил ехать в Прокопьевск? Ведь были у тебя хорошие новосибирские предложения, а в одном из последних писем ты писал о том, что тебе предлагают работу в Туле по бурым углям? Мне думается, что этот свой переезд ты должен рассматривать как сугубо временный и что примиряться на этом прокопьевском бытии ты никак не должен. Может быть, для перемены места тебе нужен некоторый «материальный плацдарм». Имей в виду, что мои дела теперь таковы, что создать его не представит затруднения. Очень прошу тебя отнестись к этим моим словам с полной серьезностью и иметь меня в виду «как фактор». Напиши мне по этому поводу, прошу тебя: неужели ты рассчитываешь длительное время пробыть в сих прокопьевских дебрях. Затем ты писал о том, что у тебя будет возможность приехать в Москву, в довольно длительную командировку. Каковы перспективы в этом отношении, не нарушены? Когда примерно возможен твой приезд? Напиши также, каковы перспективы твоей работы в самом Прокопьевске, что собираетесь делать, какие вести исследования, какие человеческие и материальные возможности открываются перед вами, по-прежнему ли вы будете так стеснены, урезаны и сжаты.
Ты спрашиваешь о моих делах. Я работаю, пишу свой новый роман, он получается какой-то необычный, иногда меня это даже пугает. Как раз сегодня дописал последнюю страницу первой части его[237], очевидно, сделаю довольно длительный перерыв, нужно как-то внутренне организоваться для писания второго этапа, а я совсем не готов для этого. Очень неясно видно через «магический кристалл», сей оптический инструмент менее удобен, чем цейсовский микроскоп или простая лупа. Думаю пока писать рассказы и там снова возьмусь за своего кита.
Это, так сказать, дела внутренние, следовательно, наиболее важные. Внешне дела примерно таковы. «Глюкауф» уже набран в альманахе «Год семнадцатый», к съезду писателей (25 июня) появится в свет. Отдельной книжкой он выйдет в августе месяце. В журнале «30 дней» сейчас печатаются 3 моих рассказа и, вероятно, к тому же времени, как альманах, будут «обнародованы» (в № 6)[238]. Кроме того – сборник новелл Моск〈овского〉 тов〈арищества〉 писателей тоже печатается, в нем имеются также три моих рассказа[239].
Горький предисловия к «Глюкауфу» не написал, т. к. в связи со смертью сына довольно продолжительное время не работал[240]. Ну, вот информация по моим литер〈атурным〉 делам. Конечно, как только что-нибудь будет напечатано, пришлю тебе.
О личных моих делах писать нечего – пусто. Весьма грязные неприятности были у меня с Витей и тетей Лизой, которые решили, что я заработал 15 тыс. рублей, и обвинили меня в «сокрытии своих доходов», скупости и пр. Витя даже поспешил написать дяде Давиду, с тем чтобы тот наконец открыл глаза на гроссмановское засилие и начал компенсировать долги. Меня это все приводит к глубокому убеждению о необходимости перевезти маму и Катюшу к себе, но это упирается в квартиру, а издательства, к сожалению, мне должны не 15 т., как представил себе Витя, а только 5, а на эти деньги квартиры не купишь. Очень бы мне хотелось с тобой подробно оговорить все эти дела, посоветоваться. Пиши мне, мой дорогой, чаще, пиши подробно, ответь на все мои вопросы. Пиши также о перспективах отпуска, о здоровье своем.
Целую тебя крепко, твой Вася.
Мой теплый привет Петру Михайловичу, каково ему живется?
11. VI.34 г.
30 июня 1934, Москва
Дорогой батькос, не писал тебе, так как только вчера приехал и нашел твое письмо.
Я ездил на 10 дней на озеро Селигер отдыхать. Поездкой этой остался доволен. Вдоволь нагулялся по сосновому лесу, покатался на лодке, повидал всяких интересных вещей.
В Москве предпринял некое решенье: вчера дал согласие участвовать в авторском коллективе по истории Магнитостроя[241]. Вероятно, 15-го выеду в Магнитогорск, пробуду там дней 10–15. Работа эта представляет очень большой интерес. Изучить самое гигантское строительство первой пятилетки – значит глубоко проникнуть в «корень», понять ведущую ось эпохи. Однако я оговорил, что работа эта будет не моей основной работой и что параллельно я буду продолжать работу над своей книгой.
Вероятно, дней через 10 выйдет уже в свет альманах с «Глюкауфом». О конфликтах семейного порядка писать больше не стоит, думается мне, что прав я, а не тетя с Витей. То, что ты пишешь по этому поводу, совершенно верно. Тетенька думает, что Надя центр мироздания, а мама и Катя существуют между прочим, «им можно изредка послать посылочку». Вопрос этот решился иначе.
Меня ужасно поразило, удивило и почему-то насмешило, что Мордкин и Батшева окажутся у тебя под боком. Вот так номер! Дорогой мой, будь тверд в намерении уйти из этого института. Ничего хорошего и интересного ждать от него нельзя. Еще раз напоминаю тебе о «плацдарме», ну да это настолько очевидно, что говорить об этом даже не стоит.
Почему ты ничего не пишешь о том, что делаешь сейчас? Развернули ли понемногу работу?
Мама, должно быть, уже в Одессе. Мне очень хочется взять Катюшу в Москву. Думаю, что по возвращении с Магнитки можно будет это сделать.
Представляю себе (в мечтах), как мы с ней ходим в зоологический сад и ведем философский разговор, кто толще – бегемот или слон?
Пиши мне, дорогой мой, надеюсь, что ничто не помешает нам увидеться осенью. Целую тебя, Вася.
Привет Андрееву.
Будешь писать Ольге Семеновне, кланяйся ей от меня.
30. VI.34 г.
Москва
22 июля 1934, [Москва]
Дорогой батькос, меня очень беспокоит отсутствие писем от тебя. Почему ты вдруг умолк? Очень прошу тебя нарушить молчание.
Я сегодня получил билет, завтра еду в Магнитогорск. Еду ненадолго, вероятно, числа 15-го буду уже обратно в Москве. Новостей особенных у меня нет, вышел в свет альманах, напечатаны в журнале «30 дней» мои рассказы. Я не в особенном восторге от перспективы писать историю Магнитогорска, и возможно, что по возвращении в Москву откажусь от этого. Очень прошу тебя, напиши подробно о себе, что с здоровьем твоим, как работа, когда сможешь уехать.
Крепко тебя целую,
твой Вася.
22. VII.34 г.
30 июля 1934, [Магнитогорск]
Дорогой батькоc, сижу уже 4 дня в Магнитогорске. Заводище громадный. Сталинский завод[242] по сравнению с ним кажется карликом. Осмотрели уже доменный, коксовый, мартеновский цеха. Впечатление очень большое, но о чем и как писать, совершенно не ясно. Смущает меня бригада, с которой я приехал, уж больно неподходящие мне люди[243]. Я все время беспокоюсь тем, что у тебя слышно, ведь я уехал из Москвы, так и не получив от тебя письма. Пиши мне на Москву. Может быть, если на вагоне угля, приходящем сюда из Кузбасса, написать тебе мелом привет, ты его прочтешь через несколько дней. Однако предпочитаю более верный способ общения.
Вероятно, числа 12-го выеду в Москву.
Устроен я здесь «по-царски» – квартира, питание и пр.
Целую тебя,
Вася.
Пиши!
30. VII.34 г.
[Август 1934, Москва]
Дорогой батькос, вернулся вчера из Магнитогорска. Нашел твое письмо и, поругавшись, успокоился. Очень хорошо, что все благополучно.
Я никого еще не видел в Москве, ничего не знаю и не берусь сегодня решить свои дальнейшие планы – буду ли я возвращаться на Магнитку и сидеть там 3–4 месяца, т. е. начну по-настоящему работать по истории Магнитогорска, либо откажусь от этого дела. За и против есть много соображений. Но, помимо соображений, есть и такой момент – «душевно» мне не хочется лезть в эту работу. В общем, будет видно в дальнейшем, пока же до выяснения московских дел решать нельзя. Самый завод производит большое впечатление – таких чудовищных доменных печей я не представлял себе – печь выпускает в сутки 1500 тонн чугуна! Нечто вроде Везувия. Видел много всяких людей интересных и даже замечательных – героев строительства. Впечатление же в общем сложное, не целостное, т. к. много там всякихчпротиворечий, подчас вопиющих. Очень тяжелы жилищные условия[244].
Дорогой мой, конечно, если Ольга Семен〈овна〉 будет в Москве, я сделаю все, что нужно будет, и «пожертвую» (так ты пишешь) несколькими днями времени.
Здесь я застал невеселые новости – на прошлой неделе умерла тетя Берта, мать Клары. Нашел открытку от Добы Мееровны из Сталина, в июле умер от воспаления легких Наум Наумович. Получил письмо от мамы – у нее очень нехорошее настроение – болезнь и смерть тети Берты ее сильно угнетают, письмо полно мрачных, тяжелых мыслей. Сильно повлияли на нее грязные выходки Вити и нехорошее отношение к ней т〈ети〉 Лизы. Меня это очень огорчает. Мама живет в Одессе сейчас, кончила лечение – теперь проводит «Nachkur»[245] у своих одесских друзей.
Катюша здорова и благополучна, пишут, что драчлива чрезвычайно.
От Нади писем не имею, ей там, конечно, очень одиноко, но материальных бед она не терпит.
Почему ты ни единым словом не обмолвился о своей работе, как и что? Я, между прочим, осматривал магнитогорскую лабораторию центральную – зрелище довольно-таки убогое, она никак не подходит к этому гиганту, весьма захудалая, а заведующий в ней – пренеприятный зубр, помесь Ратнера с Мордкиным.
Тянет меня на Алтай, вспоминается наша чудесная поездка. Ох, ох.
Пиши мне, дорогой мой, пиши побольше о себе. Целую тебя крепко. Твой Вася.
Когда получу свои книги, вышлю тебе, пока же у меня только один номер альманаха.
8 сентября 1934, [Москва]
Дорогой мой, получил твое письмо и был очень рад ему. Мне было очень приятно читать, что работа в Институте сошла с мертвой точки. Независимо от того, будешь ли ты там работать или нет, несравнимо приятней уйти с работы с сознаньем и чувством оставленного живого дела. Одновременно меня обеспокоило то, что ты пишешь о своем здоровье. Почему ты плохо питаешься? Возьми работницу, пусть тебе готовит. Чуешь, батько?
Хочется видеть тебя. С моими планами вопрос еще не решен, но я склоняюсь к тому, чтобы не ехать в Магнитогорск. Видишь ли, те доводы, которые ты приводишь «за», не совсем действительны. Завод-то я, конечно, посмотрю, но за это «посмотреть» нужно будет год работать, и работать не то, что хочется. Кроме того, повторяю, бригада, с которой бы мне пришлось работать, мне в общем несимпатична, несимпатична и в частности. Ведь люди эти должны стать не просто моими сослуживцами, а «собратьями» по коллективному труду, людьми, которые станут направлять мою работу, короче, людьми, с которыми я пишу одну книгу. Вот эти доводы меня сильно удерживают[246].
В Москве мои дела идут таким образом: я читаю много по вопросам философии, истории рабочего движения (для книжки), пишу мало. На литературном моем пути начали появляться камешки, а не только цветы. Главный вырезал из идеологических соображений 3 моих рассказа из уже сверстанного журнала, покритиковал меня какой-то чудак в газете[247], и еще кое-какие радости такого же сорта. Сие меня не огорчает, ибо дорога вообще не легкая, и будут на ней и не такие еще камешки, а побольше.
Огорчает меня другое, это полное мое одиночество. Здесь есть у меня новые друзья – настоящие люди, умные и благородные, писатели Губер[248], Зарудин, Катаев. Но, кроме них, нужно мне еще кое-что, как ты понимаешь, ибо человек устроен не просто, к сожалению, и двухчасовая беседа с товарищем раз в 3–4 дня еще не все, что нужно человеку. Не знаю, хорошо ли это или плохо, но это так. И тут ничего не попишешь. Дома же у меня, как на грех, скверная обстановка – Вадя, его супруга, тетя Лиза, дай ей бог здоровья, люди, которые меня не только не удовлетворяют, но, наоборот, раздражают, всем своим видом, словами и действиями подчеркивая мое одиночество среди них. Нет того, что называется, семейной среды! Ну да не стоит тебе об этом писать, так как я из твоего письма увидел, что ты, сидя в Прокопьевске, это прекрасно понимаешь и выражаешь мне «соболезнование» по этому поводу.
Получил сегодня письмо от мамы, она уже в Бердичеве, пишет, что Катюша ее встретила очень бурно и радостно, вопила не своим голосом: «Бабушка приехала, бабушка приехала!», но что выглядит Катенька скверно – худа и бледна, должно быть глисты.
Книжка моя выйдет в самые ближайшие дни[249], конечно, пошлю ее тебе, если достану альманах, то и его вышлю.
Пиши мне, дорогой мой, пиши побольше о себе. Целую тебя крепко.
Твой Вася.
8 сент. 34 г.
23 сентября 1934, [Москва]
Дорогой батькос, получил сегодня твое письмо. Да, не весело устроилась твоя жизнь. Надо с этим делом кончать, ставить сразу точку. Не тяни ни в коем случае позже намеченного тобой срока – января[250].
Ты спрашиваешь о моих обстоятельствах? От Магнитки я отказался и в тот же день получил телеграфное предложение участвовать в новой коллективной книге «Человек первой и второй пятилетки»[251]. Вчера я уже подписал договор – книга эта во много раз симпатичней. Во-первых, писать я буду не историю, а просто повесть, художественную, о новом человеке – пролетарии Московского завода им. Сталина (автомобильный, бывш〈ий〉 «Амо»)[252]. Во-вторых, на заводе этом я буду работать в коллективе с двумя милыми моему сердцу людьми – Катаевым и Зарудиным. Эта работа будет интересна и приятна. На заводе нам дадут комнату, и некоторое время мы будем жить там[253]. Наконец, материально это меня тоже устраивает: договор я подписал на 4 печат〈ных〉 листа, по 1000 р. за лист, и, кроме того, в то время, что буду изучать завод и людей, будут платить жалованье – 600 р. в месяц.
Ну вот. Вчера послал тебе номер альманаха и отдельную книжку «Глюкауфа» – надеюсь, получишь их. Сейчас пишу рассказы. Четыре рассказа приняты уже в журналы и будут напечатаны в ноябрьской и декабрьской книжках[254]. Подумываю уже об издании отдельной книжки рассказов. В общем, дела идут хорошо – чувствую, что, куда ни прихожу, ко мне относятся с интересом, уважением. Что касается временных заминок, о которых я писал тебе, то они прошли уже, скоро, верно, будут новые. Но, батькос, жизнь – это заминка, которая проявляется то так, то эдтак. Преодолеешь ее в «личном», она пролезет в «общественном», а потом обратно, а то сразу вылезет и в личном, и в общественном.
Насчет «личного», ты, как полагается умудренному опытом отцу, предостерегаешь меня от необдуманного устройства своей личной жизни. Все это верно, видит Бог, я это знаю. Ты упоминаешь в своем письме о Лёве Левине, и по странному совпадению почтальон вместе с твоим письмом принес мне письмо от него. Он хочет поделиться со мной своим отчаянием, излить душу – он без работы, у него трое детей, они голодают, и он пишет: «Вот уже очень долго, как я перестал жить сознательной, осмысленной жизнью и все свое время посвящаю унизительной погоне за хлебом и деньгами»[255]. Но вот, как тяжело и несправедливо сложилась жизнь прекрасного человека, настоящего революционера, человека чистого сердца и детской честности. На очень тяжелые мысли навело меня его письмо. Почему, какой внутренний смысл в такой несправедливой судьбе? Из всех моих товарищей, имевших «мечту для себя», я, кажется, единственный, осуществляющий жизнь так, как хотелось. И из всех моих товарищей один, имевший жизненную дорогу «не для себя», – Лёва Левин, почему-то так жестоко бит жизнью.
Пиши мне, дорогой мой, не женись на немецкой племяннице! Пиши подробно обо всем.
Крепко тебя целую.
Твой Вася.
23 сентября 34 г.
Помни о курсе на юго-запад!
26 сентября 1934, [Москва]
Дорогой мой, писал тебе недавно довольно подробно о своих делах. Теперь в связи с тем, что предстоит год тяжелой работы, вдруг решил устроить себе «променад», пошел на городскую станцию и купил билет – завтра еду в Нижний и оттуда пароходом в Астрахань. Поживу у Нади дня 3–4 и обратно – буду в Москве к 10 октября и сразу же приступлю к работе. За эти дни произошли приятные новости. Первая часть моего нового романа получила полное одобрение Всев〈олода〉 Иванова, замест〈ителя〉 Алексея Максимовича по альманаху[256]. И если Горький по возвращении это также подтвердит, то он будет печататься в шестой книге (пятая уже в наборе). Приятно и то, что Иванову было послано на отзыв 50 печатных листов и он отверг их все, кроме моей вещи. Есть новости и менее приятные, почему-то задерживается статья обо мне в «Красной нови»[257], но это длинная история, и я ее расскажу тебе, когда приедешь.
Дорогой мой, считаю нужным тебе еще раз напомнить, что если в твоих планах играет роль материальный риск и это задерживает тебя, то я берусь это ликвидировать – очень прошу тебя помнить это и момент «материальной заинтересованности» в сибирском бытии своем решительно отбросить. Пиши мне, как будто я в Москве, так как, пока обернутся письма, я уже вернусь.
Целую тебя, Вася. 26.IX.34 г.
2 ноября 1934, [Москва]
Дорогой батькос, вот уже 12 дней, как ты уехал, и письмишки мне не собрался написать. Вчера приехала Ольга Семеновна – я был ей очень рад. Ее встречала племянница Галя. Выглядит Ольга Семеновна хорошо, настроена тоже хорошо, но я понимаю, что «внутри» она волнуется, удастся ли ей устроить все свои дела. Я думаю, что ей все удастся – человек она напористый и вообще, мне думается, достойный удачи. Сегодня она после своих дел поедет к Гале в Воскресенск, а вообще я ее пригласил жить здесь, благо тетушки почти все время живут у Вити. Рассказывает Ольга Сем〈еновна〉, что в Сибири холодно, идет снег. И меня взяла грусть за тебя, надо скорей тебе выбираться оттуда, хорошего понемножку. Не затягивай, пожалуйста, своих дел, помни о том, что в декабре условились с тобой свидеться снова и уже на более продолжительное время.
Пока что пиши о том, какие у тебя новости, как с работой, новыми работниками, устроился ли ты в бытовом отношении, или по-прежнему нет у тебя ни завтраков, ни ужинов. Напиши, может быть, нужно тебе что-нибудь из вещей теплых достать здесь – достану, мне дали распределитель гортовский.
От мамы имел две открытки, Катюша все болеет, сейчас у нее грипп. Маму это очень волнует и огорчает, а меня тоже, и за Катюшу, и за маму вместе.
Что писать о себе? Ездили на Автозавод, договаривались с тамошним начальством, приняли нас хорошо, обещали в ближайшие дни дать комнату в заводском доме. Осматривали завод – очень культурно, чисто, хорошо. Плюют в плевательницы, полы моют, двор асфальтирован и подметен, нет шума и суеты, и не верится, что на этом тихом заводе работает 30 000 человек. Вероятно, к 10–15-му начнем туда перебираться основательно. Я все же не в восторге от всего этого, так как снова взялся за свою книгу и охотней всего сидел бы дома и писал. Надеюсь, правда, что и там это мне удастся делать.
Вот, пожалуй, и все мои новости – если не считать того, что раза два «крупно» погулял. Настроение ровное, хочется работать очень много, и думаю, это мне удастся.
Пиши мне поскорей обо всех своих подробностях.
Целую тебя крепко, Вася.
2. XI.34 г.
Мама пишет, что часто писала тебе и, между прочим, послала заказным письмом фотографию (ту, что тетя показывала) и что это было порядочно времени тому назад – получил ли ты их?
23 ноября 1934, [Москва]
Дорогой батькос, не писал тебе, никак не мог собраться. Как всегда бывает, когда растеряешь свое время и дезорганизуешься, то не можешь собраться. А я теперь все начинаю и никак не могу начать работать на заводе, и вот это состояние начинающейся завтра работы меня выводит из колеи. То задержка с комнатой, то у моих собригадников срочная работа, и мы всё откладываем, и мне, грешным делом, уже хочется совсем отложить это дело – надоело. Ольга Семеновна исчезла на 5 дней – жила у Вити Ведражко, сегодня появилась на несколько минут и убежала в Боткинскую больницу – так спешила, что не успела рассказать своих новостей и перспектив. Она уже работает не то в больнице, не то в институте и собирается переходить на другую, лучшую работу. В общем, у нее дело, очевидно, идет на лад. Она обещала сегодня зайти и рассказать подробно о своих делах. Тетя 25-го уезжает в Астрахань, уже купила билет и уложила вещи. Вадя месяц пролежал в постели – заболел подагрой. Это в порядке информации о семейных делах.
О литературных делах – 16 ноября был напечатан в «Литературной газете» подвал о «Глюкауф»[258]. Его расценивают как весьма хвалебный, хотя меня там довольно основательно кроют. Вероятно, ваша библиотека выписывает газету и ты сможешь достать этот номер. У меня же, к сожалению, есть только один, и мне хочется его сохранить.
Журналы, в которых печатаются мои рассказы, еще не вышли, вероятно, выйдут на этих днях. Пошлю их тебе (хотя ты, кажется, рассказы эти читал).
Горький прислал отзыв по поводу моего нового романа – более чем кислый[259]. Я его еще не читал, но мне передали «предварительно». Это известие меня не привело в восторг, должен тебе сознаться. Но… всем понравиться нельзя, это преимущество умеренно-полных блондинок с ярко-голубыми глазами и с жизнерадостным характером. Я не блондинка. И я лишен этого преимущества.
В ближайшие дни, вероятно, заключу договор на книжку рассказов – куда войдут все написанные мною рассказы, около 7 печатных листов[260]. Эта книжка будет для меня приятнее, чем «Глюкауф», так как рассказы свои люблю больше, они, кажется, лучше написаны.
Напиши мне подробней о своих делах, как и что? Вернулся ли директор из Москвы, что привез? У вас, вероятно, уже зима, снег? А здесь зимой еще не пахнет, но погода прямо-таки отвратительная – дожди, туманы, сырость. Пиши мне, пожалуйста. Крепко целую тебя, твой Вася.
23. XI.34 г.
16 декабря 1934, [Москва]
Дорогой батькос, пишу тебе коротко, так как спешу ехать на завод. Меня очень огорчило твое письмо. Неужели дело обстоит таким образом, что нужно сложить оружие и остаться на неопределенное время в Прокопьевске? Мне кажется, что нужно воевать дальше и что ты добьешься того, что тебя отпустят. Может быть, следует ходатайствовать через голову директора, непосредственно в ВЦСПС? Мне думается, что так и следует сделать. Во всяком случае, примиряться на таком положении – ни в коем случае нельзя.
Ольга Семеновна исчезла, не появляется на Беговой. Написал ей сегодня открытку на адрес Вити Ведражко. Получил только что большое письмо от мамы и Катины рисунки – папа (я) в громадных очках и второй – зеленый огурец в натуральную величину.
Я работаю на заводе – стою у малого конвейера, на сборке автомобильного мотора. Много интересного – люди и работа.
Напиши мне поскорей, как разворачиваются дела, есть ли новости? Может быть, ты просто приедешь хотя бы в отпуск и тут начнешь хлопотать в ВЦСПС о том, чтобы тебя отпустили или перевели. Ну, должен бежать.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
16. XII.34 г.
5 февраля 1935, [Москва]
Дорогой батькос, наконец-то получилось от тебя письмо, разрешившее беспокойства и недоумения. Почему ты не написал сразу о том, что задерживаешься? Ну ладно. Будем ждать тебя к 20 февраля, надеюсь, что на сей раз ты не задержишься.
Не будем загадывать о московских перспективах, надеюсь, что дела сложатся благополучно и тебе удастся бросить здесь якорь. Думается мне, что в самом ВЦСПС было бы лучше всего тебе устроиться.
Приедешь сюда, все будет видней.
Ты спрашиваешь о моих делах. Я по-прежнему работаю на заводе. Эта работа имеет в себе много положительного и в то же время и не меньше отрицательного. В смысле непосредственного литературного материала она дает немного, отнимает много сил и еще больше времени. Положительными сторонами ее является то, что она связывает с жизнью, производством, живыми людьми, основными отношениями между людьми.
Думаю, что месяца полтора она еще отнимет у меня.
Живу я не на заводе, а дома, т. к. жизнь в поселке совсем выбивала меня из колеи.
В настоящее время, помимо работы на заводе, я занят писанием сценария по сюжету «Глюкауф»[261]. Работа эта отнимет еще недели три, она весьма интересна и еще более сложна, но все же особенного удовлетворения мне не приносит, носит как бы прикладной характер. Подписал договор с издательством об издании книжки рассказов. Книжка получится небольшая, немногим больше 6 листов. Ее на днях сдают в производство, и нужно думать, что месяцев через 5–6 она выйдет в свет.
Ну вот. Кроме того, в № 11 журналов «Знамя» и «Тридцать дней» напечатаны 4 моих рассказа[262]. Вот, пожалуй, и все о моих лит〈ературных〉 делах.
Полагаю, что их нужно поднимать на высшую ступень, ибо настоящим делом я не занимаюсь, все это дела прикладные.
В личной жизни у меня по-прежнему пустота. Да, по правде говоря, я сейчас так занят, что и некогда думать об этом – возвращаюсь с завода к 2 часам ночи, но ощущение пустоты есть. Иногда даже весьма и весьма сильное.
Дорогой мой, я очень хочу тебя видеть и очень жду тебя. Приезжай, как только будет к тому первая возможность, а пока пиши, ставь в известность о своих делах, не создавай переляку[263].
Целую тебя крепко. Твой Вася.
Привет Андрееву.
5. II.35 г.
4 апреля 1935, [Москва]
Дорогой батькос, я договорился с Губером встретиться у него. Вероятно, там и буду обедать.
Вася.
4. IV.35 г.
15 апреля 1935, [Кадиевка]
Дорогой батькос, совершенно не знаю, где ты сейчас, но рассчитываю, что ты должен к этому времени вернуться в Москву. Был ли в Бердичеве, Киеве? Как твоя рука? Все сие не известно. Я сейчас нахожусь в Кадиевке, послезавтра выезжаю в Горловку[264], оттуда в Сталино и Москву. Предполагаю быть в Москве 22-го либо 23-го. Не вздумай, пожалуйста, уезжать куда-нибудь без меня. Слышишь? Поездкой своей очень доволен. Кадиевка – настоящий социалистический город, сердце радуется, когда смотришь на новую жизнь. Принимают нас тут хорошо, здесь весна, тепло. Видел институтский народ, был на Смолянке, спускался в шахту. Итак, до скорого свидания. Целую тебя, Вася.
15. IV.35 г.
25 апреля 1935, [Москва]
Дорогой батькос, вызвали меня в театр по срочному делу.
Буду дома, вероятно, в 9–10 ч.
Обедай!
Ва.
25. IV.35 г.
12 мая 1935, [Бердичев]
Дорогой батькос, прибыл в Бердичев благополучно – приехал около 3-х часов ночи.
Катюшу нашел замечательно выросшей и похорошевшей. Она меня встретила очень милостиво и весьма ко мне расположена.
Здесь установилась отличная погода – сад цветет, белый и розовый.
Начал работать над трижды надоевшим мне сценарием. Очень хочется знать, каковы результаты твоих переговоров с Блинковым Сережей, был ли на оловянном заводе. Я думаю 17-го или 18-го выехать отсюда. В Киеве пробуду 2 или 3 дня. Мама выглядит неважно, очень устала. Целую тебя, Вася.
12. V.35 г.
Привет всем.
27 июля 1935, [Москва]
Дорогой батькос, получил твое письмо и был очень рад ему. Начал уже беспокоиться по поводу продолжительного молчания. Однако ты ничего не пишешь о своем здоровье. Как сердце, глаз? Надеюсь, что следующее твое письмо будет подробнее.
Я сижу в Москве. В Донбасс, вероятно, не поеду. Экспедиция, режиссеры и актеры выезжают сегодня[265]. Закончил рассказ, который писал при тебе[266]. Читал его Мунблиту[267]. Он пришел в ажиотаж, хочет сделать попытку напечатать его в «Правде». Однако это, вероятно, не удастся, т. к. рассказ большой, раза в три превышает размеры печатаемых в газете вещей.
Рассказ «Цейлонский графит» принят в «Знамя», будет печататься в девятой книжке[268].
Вот и все мои новости литературного порядка.
Мама в Одессе устроилась не в санатории, а на квартире у Клавушки[269], была у врачей, сделала рентгеновский снимок, начала лечиться. В Москве каждый день хлещет дождь, сильные грозы, вчера был настоящий потоп. Говорил относительно твоей прописки с комендантом, он говорит, что, как только ты приедешь, – пропишет тебя, нужно будет только представить бумажку, что ты был в командировке. Паспорта сейчас не высылай, когда приедешь, все сделается. Мамин адрес: Одесса, улица Мастера, № 34, кв. 9, А. С. Шеренцис[270] для Екатерины Савельевны.
Купили уже материю на костюм, темно-синий английский бостон, платили по 9 р. 50 к. метр, в общем, это удовольствие влетит с пошивкой тысячи в полторы рублей.
Пиши подробно, как устроился, как работа, главное, как здоровье.
Целую тебя, желаю успеха и здоровья, с нетерпеньем жду письма,
Вася.
27. VII.35 г.
4 августа 1935, [Москва]
4 августа 35 г.
Дорогой батькос, получил твое письмо, написанное уже по прибытии на место. Ясно представляю себе обстановку, в которой живешь. Берегись – скорпионов и солнца. Как переносит твое сердце эту чертову жару? Возможно ли принять какие-либо антикомариные меры? В общем, береги себя, не делай никаких бравад.
Ты спрашиваешь о моих делах. Киноэкспедиция уже выехала в Донбасс, я с ними не поехал. Причина не только в моем нежелании, но и в том, что дирекция отсоветовала сейчас ехать, а предложили мне поехать в конце съемок, это будет месяца через полтора-два.
Работал над рассказами, закончил рассказ «Муж и жена»[271], теперь, по предложению «Колхозника», пишу военный рассказ, мне не нравится, как он выходит[272].
Относительно поездки еще ничего не предпринял, думаю на днях сходить в Литфонд, взять путевку. У нас льют проливные дожди, день и ночь, холод октябрьский, так что особенно летних отпускных настроений не ощущаю.
Ты спрашиваешь о рассказе «Цейлонский графит». Он будет печататься в девятой книге журнала «Знамя». Сообщили мне, что мою книжку «Счастье»[273] собираются ругать в «Литературной газете» (кажется, за «древние» рассказы). Ну вот – настроение по-прежнему рабочее, дела в общем идут хорошо.
Мама лечится в Одессе, принимает морские и углекислые ванны, облучается кварцем. В прошлом письме сообщил ее адрес, получил ли ты это письмо? (Ул. Мастера, 34, кв. 9. А. С. Шеренцис для Кат〈ерины〉 Савел〈ьевны〉.)
Приехала Лариса держать экзамен, остановилась у Виктории. Ольга Семеновна пишет, что очень довольна работой, бумаги ее все в порядке, имеет их на руках и 15 августа выезжает в Москву.
Пиши подробно, с большим нетерпеньем жду твоих писем, как здоровье, успешна ли работа. Целую крепко, Вася.
15 августа 1935, [Москва]
15. VIII.35
Дорогой батькос, получил твое письмо, где подробно описываешь свое житье. Прочел его с большой жадностью. Пекло! Представляю себе, как ты там паришься. Жара, комары, пыль, тарантулы – это нешуточная компания.
Не надрывайся в своей работе в шахте, ведь это зарез для тебя. Когда предполагаешь возвращаться? Если трест не выполняет своих условий, то ничего страшного не будет, если и ты сократишь программу своих работ и не будешь высиживать до последнего пункта намеченного в Москве плана.
О себе сообщаю: купил путевку на сентябрь месяц, поеду в Крым, Коктебель. Выеду из Москвы 29 августа, билет уже заказал.
Написал еще один рассказ, порядком устал от этого дела, но летом своим доволен, поработал успешно. Появилась рецензия на книжку моих рассказов, в общем хвалебная[274]. Ну вот и все мои новости. Да, съемки в Донбассе идут успешно.
Приезжала Лара, сказала, что через 2–3 дня зайдет, но исчезла по сей день. Я долго гадал – чего это? Вадя высказал предположения, что она провалилась на экзамене и что ей неловко было после этого заходить.
Мама в Одессе, лечится, довольна.
Галя не пишет ни слова, ни мне, ни маме. Очевидно, задумала какие-то новые методы воздействия. Меня это злит и раздражает, кроме того, беспокоюсь о Катюше. Ну вот.
Пиши мне на московский адрес; если меня не будет в Москве, письмо мне перешлют. Пиши чаще, молчание беспокоит. Целую, Вася.
[Сентябрь 1935, Коктебель]
Дорогой батькос, надеюсь, что ты благополучно добрался до Москвы, не заболев малярией. Письма твои мне Ольга Семеновна переслала, так что я в курсе всех твоих путешествий. Рад, что работа пошла хорошо и что не зря были произведены тобой эти большие затраты сил и здоровья.
О себе мне писать совершенно нечего. Сижу в Коктебеле – здесь прекрасная жаркая погода, небо безоблачно, морская вода теплая, совершенно летняя, фруктов много. Я абсолютно ничего не делаю, не работаю, не читаю даже, до того разленился. Валяюсь на пляже, купаюсь, хожу на прогулки в горы. Физически чувствую себя очень хорошо. Нужно сознаться, начало надоедать безделие, собираюсь в Москву. Думаю, что 2-го числа выеду отсюда. Целую тебя, Вася.
Привет тете, Ольге Семеновне.
27 ноября 1935, [Москва]
Дорогой батькос, получил сегодня твое письмо. Должен сознаться, что первое письмо твое тоже получил, но не ответил на него, как и на мамино письмо, потому что был чрезвычайно занят. Дело в том, что рассказ, который я обещал для первого, юбилейного номера «Знамени»[275] у меня неожиданно распух до размеров 3-х печатных листов, и я пропустил все сроки его сдачи.
Последние дни я сидел над его правкой, доделкой, переделкой, сокращением, выправлением и пр. и пр. буквально с утра до поздней ночи, оброс бородой, не выходил пять дней на улицу, вообще обрел образ великомученика и сумасшедшего. Только позавчера отдал его в редакцию, а сегодня получил ответ – рассказ всем очень понравился, меня поздравляли, благодарили и, как полагается, говорили много лишнего в смысле перехваливания – в этом отношении писатели похожи на девиц, которые нравятся кавалерам. Кавалеры хвалят их глаза, ручки, вообще всю их красоту, у девиц начинает кружиться голова, они делают всякие ужасные глупости и безумства, в которых потом каются всю жизнь, а коварные кавалеры уж кружат голову новой, очередной жертве.
Теперь относительно твоего приглашения приехать. Не знаю, прав ли я, но я сейчас колеблюсь, стоит ли это делать.
Началась зима, нужно трудиться, и я боюсь, что такая поездка меня выбьет из колеи не на месяц, а на три. У меня в этом отношении есть печальный опыт прошлой зимы, когда я начал работать на заводе и за всю зиму не наработал ни одной строчки, а результаты моего пребывания на заводе были пшиковыми.
А мне еще хочется писать теперь.
Не думай, что это из-за семейных дел, наоборот. Ольга Михайловна[276] меня уговаривает ехать, да и ты сам знаешь, что я предполагал поехать – в основном, чтобы дать всем вопросам устояться и выясниться, а самому себе дать отдохнуть от них.
Теперь о семейных делах. Стало как будто легче немного. Борис Андреевич остался на арбатской квартире, вошел в норму (относительно, конечно), работает много, я с ним виделся два раза, много по-дружески мы говорили обо всем[277]. Живем мы с Ольгой Михайловной очень хорошо, дружно, и, не знаю, может быть, это к худшему, но я все больше рад нашей совместной жизни.
Приезжала Ольга Семеновна – она тебе, вероятно, писала, что тебя прописали у Щеглова[278] на постоянное жительство и что этим самым вопрос о твоем московском паспорте решен в положительном смысле.
Получил вчера открытку от Доминики – пишет, что есть комната для тебя, просит передать об этом Ольге Семен〈овне〉. Я сегодня эту открытку передал Ольге Михайловне, и она повезла ее на Солянку.
В общем, жизнь идет неплохо – чем больше я работаю, тем лучше для меня. Очень прошу написать мне подробно о себе и работе – простить мою подлую измену и не ругать меня.
Дорогой мой, не затягивай своего пребывания на Волге, возвращайся скорей.
Крепко целую и желаю успеха, твой Вася.
Привет Гале.
Кланяется тебе Ольга Мих〈айловна〉.
27. XI.35 г.
14 апреля 1936, [Москва]
Дорогой батькос, ждали тебя вчера до 10 часов, где ты? Что ты? Как ты? Позвони по телефону Г (Арбат) 1-03-27 завтра часов до 12 дня.
Целую, Вася.
Я устроился вроде ничего, но неприятно одолжаться.
Письмо адресовано тебе – я его вскрыл по ошибке, прости меня, грешного.
14. IV.36 г.
[Июль 1936, Москва]
Дорогой батькос, получил твое письмо. Рад, что устроился хорошо и что доволен своим «жмеринским житьем». Спешу тебе сообщить следующее: по твоему объявлению приезжал комиссионер и предлагал, во-первых, 2 комнаты (одну на Таганке – 150 р., вторую на Сретенке – 200). Во-вторых, он предложил следующую комбинацию – в центре города (Лучников переулок) есть нежилая каменная пристройка, ее можно превратить в квартирку из 2-х маленьких комнат, что, по его словам, обойдется в 3000 рублей. За устройство всех этих дел – заявления и пр. – он для себя просит 500 р. Таким образом, примерно за 4000 можно иметь собственную квартиру (около 25 метров полезной площади).
Как ты относишься к такому предложению? Я, конечно, без тебя решать не мог, но он говорит, что дело терпит. Можно подождать до твоего приезда. 1 августа он будет мне звонить – ты мне к этому сроку ответь обязательно, как относишься к такому предложению и когда (точно) предполагаешь приехать в Москву. Думаю, что особенно торопиться не следует, но поторапливаться не мешает.
У меня пока ничего хорошего нет – сценарии, сценарии, сценарии…[279] Смертельно хочется с ними развязаться и приняться за настоящее дело.
Итак, жду письма твоего.
Целую тебя, Вася.
Привет Ольге Семеновне и всем родичам.
Ольга кланяется тебе.
8 сентября 1936, [Москва]
Батькос, где тебя найти? Позвони мне Г1-03-27. Днем я дома – работаю. Живем пока у сестры Ольги – разрешил всемилостивый управдом[280].
Позвони!
Вася.
8 сент. 36 г.
12 ноября 1936, [Москва]
Дорогой батькос, как доехал, благополучен ли, здоров ли?
Как идут дела, какой погодой встретила тебя Средняя Азия?
У меня как будто все по-старому – продолжаю работать, дело движется к концу, дописываю предпоследнюю главу первой части романа, но будет ли конец венцом делу, не знаю.
На квартирном фронте без перемен – переезд в новый дом снова откладывается из-за того, что строительство не получило денег из банка. Состоится этот самый переезд в декабре, а вероятней всего, в январе. Ну ясно, в связи с этим откладываются и все прочие переезды (в освобождающиеся квартиры). Все это стоит больших нервов[281].
Сегодня в «Правде» напечатана статья о моей книжке[282]. Нельзя сказать, чтобы ругательная, но и не очень похвальная. Конечно, важен самый факт напечатания в «Правде», это случается не со многими писателями. Лично я этой статьей вполне удовлетворен.
Мама писала, что Витя настрочил письмо дяде Давиду по поводу моего рассказа «Четыре дня», дядя очень огорчился[283]. Меня это все расстроило – послал ему письмо и книжку. Пусть судит сам. Но Витька-то каков – верен себе, выродок.
Ну, дорогой мой, до свиданья, пиши подробно о себе.
12 ноября 36 г. Целую, Вася.
Привет Гале.
Ольга тебе кланяется.
27 ноября 1936, [Москва]
Дорогой батькос, получил твое письмо, где пишешь о жилищном кризисе у вашей экспедиции. Видишь, этот жилищный вопрос тебя не оставляет ни в Москве, ни в Ср〈едней〉 Азии. Просто трогательная привязанность. Мои жил〈ищные〉 дела без перемен, т. е. нет ничего нового и хорошего, все тянется по-прежнему без никаких конкретных выводов.
Вчера кончил свою работу, т. е. осталась еще правка, дописки, сокращения и пр., но основную работу «по написанию» закончил. Весьма рад этому обстоятельству, но не знаю еще, какова судьба будет у сего новорожденного[284].
Приехал с Чукотки мой товарищ Веня Лобода – рассказывает много замечательного про этот край. Он провел там в общей сложности два года.
Ты спрашиваешь об отзывах про «Четыре дня». Я уже писал тебе в первом письме про статью в «Правде», скоро будет напечатана большая статья в «Знамени»[285], говорят редакционные люди, что статья интересная.
Батькос, напиши мне подробно, как идет работа, доволен ли ты, как устроились, как здоровье твое. Береги себя, не лазай в шахту, помни о сердце своем. Как малярия, не беспокоит?
Будь здоров. Целую тебя крепко, твой Вася.
Ольга кланяется.
Привет Лёле и Гале.
27 нояб. 36 г.
Как работает Лёля? Справляется?
13 декабря 1936, [Москва]
Дорогой батькос, получил твое второе письмо. У меня за это время особенных новостей нет. С квартирой без перемен, очевидно, все это протянется до весны.
Позавчера сдал рукопись первой части романа в альманах[286], ответ редакции буду иметь в ближайшие 5–6 дней. Как говорится, ожидаю «не без некоторого волнения». Как ни говори, труда и башки положил на эту работу немало.
Вчера «отпраздновал» 31-ю годовщину своего земного существования. Немалое количество времени, а сколько из него истрачено зря!
Сейчас, вероятно, предстоит скучная и не всегда полезная работа по всяким доделкам и переделкам, почти неизбежная в процессе прохождения рукописи через редакцию. Три дня хорошо отдыхал – гулял за городом, был в театре и на концерте, ну и, конечно, выпил малость.
Думаю между делом писать рассказ. Вообще замечаю, что длительно отдыхать не могу – портится настроение, и отдых превращается в сплошную печаль и неврастению.
Пиши мне, дорогой, о себе – как здоровье твое, как работа, когда думаете двинуться дальше и куда писать тебе. Береги себя, не простуживайся, не перегружай сердце тяжелыми нагрузками.
Целую тебя, Вася.
Кланяется тебе Ольга Михайловна.
Привет Лёле и Гале.
13. XII.36 г.
21 декабря 1936, [Москва]
Дорогой батькос, получил твое письмо и снова пожалел и погоревал, что не смог с тобой поехать. Очень уж привлекательно ты описываешь азиатские звезды и небеса. Напиши мне о сроках твоего пребывания в Чангыр-Таше[287] и о том, куда поедешь дальше и насколько. Я уж боюсь, как бы письмо тебя не застало. Какие новости у меня на 32-м году жизни? С квартирами дела затягиваются совсем уж безбожно, очевидно, что раньше весны ничего из этого дела не получится.
О том, что сдал уже в редакцию рукопись, писал тебе[288]. Ответа до сих пор не имею. Это меня нервирует, да не только меня, но и мой совсем уж пустой карман. Надеюсь, однако, что вопросы эти решатся в ближайшие дни. Сейчас занялся рассказом, который начал писать еще прошлой зимой, а затем этим летом[289]. Работаю не торопясь и совершенно не знаю, что из него получится.
Усиленно читаю Жюль Верна – «Дети капитана Гранта». Хорошая книга. Какие благородные люди в ней описаны, как объективно и свободолюбиво описывает Жюль Верн и англичан, и французов, и дикарей, вплоть до самых черных людоедов.
Был за это время несколько раз в театре и на концертах. Очень мне понравилась у Вахтангова шекспировская комедия «Много шума из-за ничего»[290]. Смешно, умно, весело! И чего это Толстой на него взъелся, на беднягу[291]. Это примерно то же, если б люди вдруг вздумали ругать солнце. Светит ведь! И греет! Чего же к нему придираться.
Пиши мне, дорогой, обо всех своих новостях – как работа, планы, здоровье.
Целую тебя, Вася.
Ольга кланяется тебе.
21. XII.36 г.
Привет Лёле и Гале.
30 декабря [1936, Москва]
Дорогой батько, получил твое письмо. Ах ты, бедняга мой, мерзнешь в своей кибитке. Как у тебя обстоят дела с теплой одеждой, прислали ли тебе из Москвы меховую куртку? Может быть, переберешься куда-нибудь в более теплое место, чем эта кибитка без дна и без покрышки. Хотя зачем я даю советы – сам хорошо знаю цену таким советам на расстоянии. И с «харчем» тоже плохо, верно? Ольга завтра соберет посылочку для тебя съедобную, застанет еще, верно, тебя в Джелал-Абаде[292]. Пиши почаще. Наметились ли твердые сроки окончания работы и возвращения?
Что нового у меня? Сдал рукопись в альманах, она уже там прочитана, отзыв положительный, идет в набор, очевидно, в марте или апреле выйдет в свет. Это событие меня оживило, надо сознаться, с материальной стороны также, а то я было совсем уж захирел – шутка сказать, в течение 5 месяцев не получать денег. Сейчас сижу над правкой окончательной. Устал изрядно, т. к. фактически 5 месяцев проработал залпом, а это немалая нагрузка. Настроение хорошее, квартирные дела неважные, они теперь не только затягиваются, но и осложняются. Ну да мне, в общем, плевать на них, не плакать же. Презирая квартирный кризис, купил белку. Сидит она в клетке и грызет орехи. Мои дамы ее ласково называют крошкой и деточкой, но я подозреваю, что это беличий старик, хрипун и хам. Очень уж она любит спать и нелюдима, не белка, а сова какая-то угрюмая. Купили кресло, вот приезжай скорей, посидишь в нем – хорошо! И все же жалею, что не поехал с тобой, бог с ним, с креслом.
30. XII.
Целую тебя, твой Вася.
Привет тебе от Ольги.
Кланяйся стахановкам Лёле и Гале.
[Не ранее конца февраля – начала марта 1938, Москва][293]
Дорогой батькос, ждал тебя, не дождался и пошел в гости.
Вася.
2 декабря 1939, [Москва]
Дорогой папа,
очень хочу видеть тебя.
Позвони мне, пожалуйста, в ближайшие дни или напиши несколько слов, когда позвонишь, чтобы нам не разминуться, – я теперь часто езжу работать за город.
Приехала Надя[294], я видел ее, выглядит неплохо, хочет с тобой повидаться. Может быть, вместе к ней зайдем.
В общем, жду от тебя звонка. Целую тебя,
Вася.
2 дек. 39 г.
9 декабря 1939, [Москва]
Дорогой папа, условились с тобой встретиться давно уже, а ты не позвонил. Писал тебе «до востребования», потом на ст〈анцию〉 Отдых[295], да спутал адрес – сегодня нашел правильно записанный и снова пишу. Очень прошу тебя, тотчас дай мне знать о себе – позвони по телефону, а если нездоров, попроси соседей позвонить или открытку напиши. Во-первых, беспокоюсь о тебе – здоров ли, во-вторых, хочу тебя видеть, в-третьих, есть срочное дело. В общем, в ближайший день жду от тебя весточки.
Целую тебя, твой Вася.
9 дек. 39 г.
[20 марта 1940[296], Москва]
Дорогой Семен Осипович, почему не написал, как обещал? Не захворал ли? Как работается, как живется? Куда поедешь из Мичуринска?[297] У меня все по-прежнему, работаю, получаю часто письма от мамы. Пенсию твою получил, – может быть, переслать ее тебе? Жду все время весточки от тебя.
Целую, Вася.
26 марта 1940, [Москва]
26 марта 40 г.
Дорогой папа, получилось так, что ты беспокоился обо мне, а я был полон всяческого беспокойства о тебе, т. к. никаких писем от тебя не получал, а лишь вчера вечером получил твою открытку. Правда, несколько дней тому назад позвонил в Перово, и мне сотрудница сказала, что, если б ты заболел, они бы знали. А сегодня мне позвонил сын твоего директора, передал, что и ты беспокоишься. В общем, очевидно, письма пропали.
Очень интересуюсь, как ты там живешь, работаешь, как продуктовые твои дела, как здоровье, к сожалению, ни о чем этом ты в своей открытке не пишешь. Очень прошу тебя: 1) не переутомляться, 2) не лазить в опасные места во время работы, 3) беречься от простуды и 4) заботиться о пище телесной. Напиши мне, пожалуйста, подробно о себе, ведь я ровно ничего не знаю.
Что рассказать о своих делах? До сих пор план издательств не утвержден в ЦК. И поэтому, естественно, договора не заключаются, и все мои пышные перспективы висят в воздухе и могут обратиться в миф, мираж.
Сегодня видел сигнальный экземпляр альманаха, где напечатана третья часть «Степана Кольчугина»[298]. К сожалению, мне его еще не дали, и получу лишь дней через 10. Просил лишних 2 экземпляра – для тебя и для мамы. Пошлю тебе, как только получу. Все это время работал довольно успешно, хотя, как всегда, в середине работы не знаешь, где будет конец, и кажется, что никогда к этому концу не доползешь.
От мамы письма получаю довольно часто, она пишет, что от тебя еще ни слова не имела, – видно, мичуринский почтамт не на высоте. О своей жизни она пишет мало, но я и без подробностей понимаю, что жизнь не сладкая у нее.
По поводу жилищного кооператива новостей пока нет – дело находится все еще в стадии самой предварительной организации, хотя там уж поговаривают о выборе места для строительства. По поводу комнаты, о которой говорила Ольга Як〈овлевна〉, кое-какие новости узнал – но хозяева так медленно раскачиваются, что, видно, не раньше мая скажут нечто более членораздельное, нежели говорят сейчас.
У меня возникло желание поехать в Ялту, там пожить месяц и поработать. (Что может быть естественнее такого желания?) Поехать, вероятно, смогу с 15 апреля по 15 мая. Мне это очень улыбается. Работается мне там превосходно, а весна в Крыму прямо великолепна.
Настроение у меня неплохое, рабочее. Очень радуюсь тому, что мир мы заключили[299].
Пиши мне, дорогой батько, подробно. Каков будет твой новый адрес, напиши обязательно. И на сколько будет он. Да, между прочим, Щегловы 2 раза звонили, спрашивали о тебе.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
P. S. Марья Михайловна поправляется[300].
30 марта 1940, [Москва]
Дорогой папа, получил ли ты мою открытку и письмо (довольно большое), адресованные – Мичуринск до востребования? Пишу тебе в Моршанск, хотя и не уверен, застанет ли тебя это письмо.
Звонил мне сынок твоего начальника – передал со слов отца, что ты не получал от меня писем. Звонила Лёля, спрашивал[а], где ты и что. Звонила снова Валя Щеглова. Я ей сегодня звонил, но она не смогла подойти к телефону. Больна, лежит с температурой 39°. А ейного папаши не было дома.
Новостей у меня на книжно-издательском фронте пока нет. Все издания набраны в типографиях и лежат в ожидании бумаги (за исключением альманаха, который уже печатается).
У меня приятная новость – с середины апреля поеду в Крым, в Ялту на месяц. Там прекрасные условия для работы и в то же время прекрасная весенняя природа юга. Цветут магнолии, глицинии, фруктовые деревья. Мысль об этой поездке мне доставляет много удовольствия. Боюсь, как бы не сорвалась только, очень уж сложно все – и материальные и всякие дела. Я, конечно, успею получить ответ в Москву от тебя на это письмо и из Москвы снова написать тебе, но на всякий случай сообщаю тебе крымский адрес – Ялта, ул. Кирова, № 9, Дом Литфонда, мне. Если будешь писать после 15-го, то по этому адресу. Конечно, если поездка расстроится, я тебе напишу.
О тебе, кроме отрывочных сведений, что ты здоров, ничего не имею. Очевидно, письмо, где ты писал о своих делах и жизни, – потерялось. Поэтому очень прошу, пиши мне возможно подробней о себе, как работаешь, как здоровье, как питаешься, очень ли устаешь. Прошу тебя, не переутомляйся, берегись простуды, март и апрель очень уж коварны в отношении простудных заболеваний.
Я уж соскучился по тебе, хочу тебя видеть. С удовольствием вспоминаю наши короткие встречи то в керосиновой лавке, то в очереди за картошкой. Теперь, когда встретимся в мае, будет лафа, можно и на бульваре посидеть, и прогулку не торопясь совместно совершить.
Пиши мне, дорогой мой.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
30 марта 40 г.
3 апреля 1940, [Москва]
Дорогой батько, ума не приложу, что же за чудеса происходят. Пишу тебе четвертое письмо, от тебя же недели две тому назад имел одну лишь открыточку. Получил ли 2 письма, адресованных тебе в Мичуринск, получил ли письмо большое, адресованное тебе в Моршанск? Писал ли ты мне еще, кроме этой пресловутой открытки? В общем, все с большим нетерпением жду от тебя весточки хоть какой-нибудь более вразумительной и подробной.
У меня новостей особенных нет. Поездка в Ялту моя, возможно, расстроится: вышло затруднение с путевками. Между прочим, неэтично Литфонд проявил себя в отношении меня. Путевка мне была выделена уже в марте, но я не взял сразу ее из-за отсутствия денег. Когда же вчера пришел за ней, мне заявили, что «большие люди» выразили желание ехать в Крым и что поэтому все придется наново пересматривать. Теперь сижу и жду, кому же дадут возможность поехать – «малым» или «большим». Ну уж ладно, такие беды я еще могу пережить легко.
Работаю. Работа подвигается. Я ею, как полагается, недоволен, хотелось бы чтобы лучше, ярче, сильнее все получалось.
Здесь последние дни совершается весна – тепло совсем. В тени днем 10–11° градусов. Небо синее, светит солнце.
Имел письмо от мамы позавчера. Озабочена Катюшей. Да и я немало ей озабочен. Возможно, что удастся ее летом устроить в дом отдыха для писательских детей – на берегу Черного моря.
Дорогой мой, когда же наконец порвется этот круг молчания, напиши наконец!!!
Целую тебя крепко,
твой Вася.
3 апр. 40 г.
12 апреля 1940, [Москва]
12 апр. 40 г.
Дорогой папа, наконец-то получил твое письмо, написанное из Мичуринска. Был очень и очень рад ему. Думаю, что ты уже в Моршанске. Писал уже дважды тебе в Моршанск – не знаю, дождались ли тебя эти письма.
У меня жизнь таким образом пошла: с поездкой на юг все уладилось, еду 13-го. Пробуду там месяц – следовательно, вернусь числа 16–17 мая. Напиши мне, пожалуйста, в Ялту по адресу: ул. Кирова, № 9, Дом Литфонда. Сознаюсь, поездка эта меня очень радует. Очень уж там хорошо в весенние месяцы.
Все эти дни работал, но под конец, как полагается, предотъездные настроения работу сбили. Да и как всегда бывает – много всяких дел мелких, которые вдруг возникают перед отъездом.
Книги я еще не получил, очевидно, выйдет через день-два после отъезда, т. к. совсем уж готова – отпечатана и переплетена[301]. Планы, представь себе, до сих пор не утверждены, так и лежат без движения. И даже никто уж не знает, когда будут они утверждены.
Квартирные дела как будто не заглохли, но все же многое еще совершенно неясно. Во всяком случае, известно уже, что стройка эта будет «коммерческой», т. е. без субсидий, целиком за счет пайщиков кооператива. Председатель правления (есть уже и правление) говорил мне, что в отношении нескольких человек он возбудит перед Фадеевым вопрос о предоставлении долгосрочной ссуды[302]. Вот если ссуду эту дадут, то тогда дело станет на реальное основание. Иначе мне совместно с тобой этой «коммерческой» стройки не преодолеть, очень уж солидна сумма – тысяч 30–35. Если же дадут тысяч 15–20 ссуду, то тогда дело иное – сможем, очевидно, недостающие деньги довнести. В общем, если говорить объективно, у меня почти никаких надежд нет – очень уж много «но» и «если». Да и само строительство нелегкая штука теперь. Ближайшее будущее покажет, словом.
Сейчас звонили мне из Культуправления московского – сказали, что вечером будет общемосковская читательская конференция и что по предварительной записи почти все, пожелавшие говорить в прениях, пожелали высказаться о моем сочинении. В связи с этим меня просили приехать на конференцию эту. Сие известие мне было приятно, но туда я, конечно, не пойду из-за старинной своей робости перед многолюдными собраниями.
От мамы письма получаю довольно часто. У них до последнего времени холода стояли. Просто удивительно, как это Украина подкачала. В Москве уж тепло и тает полным ходом. А мама писала, что у них еще 3 апреля мороз был и снег.
Последние дни все события международные приняли напряжен〈ную〉 форму. Шутка ли сказать, Норвегия и Дания, два больших государства, были заняты немцами буквально в течение одного дня. Видимо, война вступила в новую, более активную фазу. С жадностью читаю газеты, жду сообщений по радио. У тебя, верно, не так-то легко получить газету?
Так напиши мне обязательно в Крым – когда думаешь вернуться в Москву, как дела твои, работа, здоровье. Я тебе тоже оттуда напишу. Моршанск – это последний пункт твоей командировки или еще придется ехать?
Желаю тебе успеха в работе и здоровья. Крепко тебя целую,
твой Вася.
P. S. Сегодня получил твою открытку из Ряжска. Вчера звонила Валя Щеглова – спрашивала, где ты сейчас.
Ну, еще раз – всего хорошего.
29 апреля 1940, [Ялта]
Дорогой батькос, пишу тебе несколько слов, – может быть, уж в Москве ты. Твое большое письмо заказное мне сюда переслали – был ему очень обрадован, мне доставило радость читать его. 14-го либо 15-го отсюда уеду, буду, следовательно, в Москве 16-го или 17-го. Естественно, тотчас же позвоню тебе.
Здесь прекрасно – все цветет и благоухает. Работаю регулярно, делаю большие пешеходные прогулки. Сегодня же погода не крымская – холодно и хлещет дождь, надеюсь, ненадолго.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
29 апр. 40 г.
[Ноябрь 1940, Москва]
Дорогой батько, получил твою открытку, где пишешь, что переезжаешь из Сасова в Моршанск. Я хотел тебе в Сасово писать, но ведь ты мне адреса сасовского не сообщил. Как же мне было писать – на деревню дедушке? Звонила доктор Стукова, но меня не было в Москве в это время, сидел на даче.
Семен, дорогой мой, почему не пишешь, как идет работа, в каких условиях, как живешь ты, как здоровье, как питаешься, настроение? Все ведь меня очень интересует. Теперь морозы, ветер, тебе, верно, холодно в пальтишке осеннем. Пиши мне, пожалуйста, подробно о своем бытье и работе. Когда думаешь «закруглять» и двигаться на Москву. Или еще не видно?
Имел от мамы письмо, пишет, что от тебя получила письмо. Что рассказать тебе о своей жизни? Дела как будто идут хорошо, но есть все же немало препятствий и неприятностей. Да без этого не бывает жизни и работы. Вчера позвонили мне, что вышла третья часть книжки в переплете, – помнишь, в таком же, как первая и вторая вышли, в голубеньком[303]. Но вчера же узнал, что однотомник детиздатовский, который обещали выпустить в 40-м году, перенесен на 41-й[304]. Для меня это главным образом неприятно из материальных соображений, т. к. по существующим правилам Детиздат платит лишь по выходе книги в свет (по школьной серии).
В «Знамени» новая книга печатается, и ее обещают выпустить к концу декабря[305], а в Гослитиздате, где все шло гладко, вдруг ее снова начали редактировать, читать и пр. и пр. Представь, читали ее уже 7 редакторов. Теперь, кажется, восьмой начинает. Все это, в общем, меня мало волнует – книга написана, печатается в журнале, это для меня главное.
Сейчас работаю над маленькой повестью о наших временах, дело происходит в Москве и в провинции – примерно в нашу зиму или прошлую[306]. Работа затянулась несколько, но надеюсь, что в декабре закончу.
Ко мне обратились из «Мосфильма» с предложением экранизировать «Кольчугина»; я не возражал. Но у них никак не кончится волокита с прохождением этого предложения через вышестоящие инстанции.
А несколько дней тому назад позвонили из театра Вахтангова с предложением писать для них пьесу. Очень уж оно заманчиво. Хочется мне давно пьесу написать, и я решил устроить более длительный антракт между книгами «Кольчугина» и попробовать в течение 2 месяцев написать пьесу[307].
Ну вот видишь, вот так идет жизнь. Главное, что хорошо в ней – идет она вперед, ну и мы с ней идем.
Следишь ли за газетами? Вот тебе и греки – «капитани», а как сражаются с итальянцами!
Батько, родной мой, пиши мне почаще и подробней.
Крепко тебя целую,
твой Вася.
Не забудь указывать адрес точный, когда переезжать будешь на новое место.
[Декабрь 1940, Москва]
Дорогой батько, получил твое письмо. Спасибо тебе за пожелания. Но ты, по-моему, загнул, интерес к моей грешной особе существует лишь в кругу семьи, а за этим кругом вряд ли кому я интересен.
В свою очередь хочу тебе пожелать к новому, 41-му году: прожить его здоровым, без войны, а летом нам вместе с тобой махнуть гостить в Бессарабию или еще куда-нибудь.
Книжку, как только выйдет, вышлю тебе, обещаю, в тот же день или на второй день. Да боюсь, что затянется ее выход до середины января. Типография очень загружена, вряд ли сумеет раньше отпечатать.
Получил ли письмо мое, адресованное на Моршанск? Послал его дней 5–6 тому назад. Сегодня получил от мамы открыточку – пишет, что наконец получилась посылка. Сахар, чай, мыло. Счастлива! Я очень сожалею, что мало мы с тобой запасли для нее, надо было еще на посылочку либо две даже. Я бы помог тебе это доставить. Знаешь пословицу: «Еврейский человек задним умом крепок».
У меня дела сейчас довольно сложны. Представь, всё продолжаются трудности в редактировании книги. Журнал уже печатает, а Гослитиздат снова затеял волынку, возникли у них новые сомнения, дали рукопись на новое редакторское чтение. В общем, литературные удовольствия. Так как мне исполнилось 35 лет и я уже «не дитя», все это меня не огорчает, таковы атрибуты взрослой жизни, взрослого человека. Повесть маленькую, о которой писал тебе, закончу, вероятно, завтра или послезавтра.
Пиши мне, дорогой мой, почаще. Я очень рад твоим письмам. Береги себя, не простуживайся, теперь собачьи холода, ветры. Опиши мне свою жизнь, как работаешь, обедаешь, что вечерами делаешь. Тепло ли у тебя? Как долго рассчитываешь еще путешествовать?
Крепко тебя целую,
твой Вася.
Я взялся за общественную работу. В Главном Управлении трудовых резервов – организую литераторов на писание книг, брошюр для учащихся ремесленных училищ. Ввели меня в редакционный совет. Видишь как – с одной стороны, меня редактируют до колик, а с другой – я сам редактор.
Пиши, дорогой мой. Еще раз крепко целую тебя,
Ва.
2 января 1941, [Москва]
2 января 1941 г.
Дорогой мой, думаю, что ты уже в Мичуринске. Получил ли мои письма, адресованные в Моршанск? Сегодня собачий холод, и я все думаю, как-то ты там в своем осеннем пальтеце. Будь осторожен – не выходи сразу из жаркого цеха на мороз. Надеюсь, что морозы эти будут недолговременны, ох, не люблю я их. Получил ли мамины письма? Она получила обе посылки. Напиши мне, пожалуйста, как идет твоя работа – скоро ли собираешься в Москву.
Чего пожелать тебе в новом году? Многое можно: здоровья, интересной работы, комнату в Москве, хорошего летнего отдыха. Реален ли тот проект, о котором ты мне писал в последнем своем письме, постройка дома в Кратове?[308] И как долго может длиться такая постройка?
Что у меня нового. «Знамя» должно выйти в ближайшие 8–10 дней. Сигнальный экземпляр уже получен из типографии, но мне его только показали, в руки не дали. Как только получу, пошлю тебе, если только к этому времени ты уж не соберешься обратно в Москву. Издание «Кольчугина» в Детиздате откладывается с месяца на месяц, и это теперь главный предмет моего беспокойства, ибо этот гонорар (который тоже откладывается с месяца на месяц) должен явиться основой для моего существования и работы. А основа эта весьма и весьма зыбкая. В общем, посмотрим – в течение января могу еще ждать. А если в январе не издадут, то придется придумывать какие-нибудь способы. Начал работать. Решил, что откладывать работу над «Кольчугиным» не следует надолго, и поэтому переменил свой план на 1941 год. Сперва думал раньше писать пьесу[309], а потом браться за «Кольчугина», сейчас перерешил все и сегодня уже второй день работал над книгой. В связи с работой много приходится читать, материалы огромные. Ведь мне предстоит в этой книге описать Февральскую и Октябрьскую революцию, а это ведь целое море событий, а герои в это время женятся, разводятся, в общем, хлопот много. Словом, из этих соображений да, кроме того, из тех, что просто уж соскучился по «Кольчугину», я ведь больше 5 месяцев как кончил четвертую книгу, решил продолжать без антрактов. Ничего, кроме удовольствия, пока от этого решения не испытываю. Как пойдет работа, видно будет.
Дорогой мой, напиши мне. Пиши, пожалуйста, подробно, куда и когда писать тебе, так как из-за неуверенности и незнания «где ты и куда ты» в нашей переписке происходят паузы. Впрочем, может быть, тебе трудно точно предвидеть, сколько продлится твоя работа. Получил письмо от Нади, тетя переехала к ней, Надя получила работу в библиотеке, счастлива, это то, о чем мечтала. Счастье ей не помешало, однако, запустить мне в бок с полдесятка шпилек.
Целую тебя крепко, твой Вася.
Звонила 2 раза Ольга Семеновна, спрашивала, получаю ли письма от тебя, и предлагала Мишу устроить в хороший санаторий для астматиков. Да ему сейчас лучше, решили его не трогать посередине учебного года.
Я, кажется, тебе писал о заминке в Гослитиздате с изданием книги (той, что в «Знамени»)[310], сейчас дело пошло, кажется, на лад. Как только решится, напишу тебе подробней.
7 января 1941, [Москва]
Дорогой мой, получил твое письмо из Ряжска. Ты уж, наверное, в Мичуринске. Я писал тебе 2 письма, не знаю, получишь ли их, они пришли, верно, до твоего приезда.
Дорогой мой, с большим, очень большим интересом прочел, что пишешь о своей работе. Я вот сейчас вспомнил твои письма из Донбасса, которые ты писал в 1927–28 годах, и подумал, что ведь они большую роль сыграли в моей жизни, в моем интересе к труду, к рабочим, собственно. Ведь они меня побудили в Донбасс поехать. Ну что ж, только спасибо тебе за это, ведь стали эти донбассовские годы основными в моей жизни и надолго определили и интересы мои, и литературную работу. Теперь напиши мне в следующем письме о своем быте – как обедаешь, где, чем, как спишь, что делаешь в свободные часы. Обязательно напиши.
Вышел журнал «Знамя» с новой частью «Кольчугина». Твой номер уж лежит – можно ли его тебе в Мичуринск выслать? И по какому адресу, по тому, что письма шлю? Напиши.
Работаю понемногу, вхожу в колею, сейчас предстоит написать мне самую трудную и в то же время самую интересную часть книги – революцию 1917 года.
Пиши, дорогой мой.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
7 января 1941 г.
Не забывай указывать заблаговременно о перемене адреса.
12 января 1941, [Москва]
Дорогой батько, послал тебе 3 письма в Мичуринск и вдруг получил твое, где пишешь, что едешь в Тамбов. Переслали ли тебе мои письма, или пропали они в Мичуринске?
Я уж писал тебе, что вышел журнал «Знамя». Твой номер лежит, отложен, только не знаю, куда посылать, – напиши точный адрес.
Мои дела в Гослитиздате упорядочены вполне. Там произошла следующая штука – один из чиновников вдруг усумнился в книге, перепугался и чуть ли не предложил начать все редактирование сначала (помнишь, как приятно мне было это редактирование). Создали комиссию, и она решительнейшим образом стала на мою сторону, и книга пошла в набор. Ну а журнал, как видишь, вышел тоже на свет божий. Нервы я себе истрепал сильно всеми этими историями. Лечу их работой и действительно замечаю, что самое лучшее – работать каждый день, систематически, без пропусков. На днях читал товарищам свою новую повесть. Понравилась им весьма, оценили ее высоко, вероятно, переоценили.
Пишу тебе на даче. Собачий мороз, но ночь красива, снег, полная луна и полная тишина.
Батько, дорогой мой, пишу о себе не из эгоизма, а зная, что тебя интересуют мои новости.
После долгих колебаний (писал о них тебе в Мичуринск) договорился с театром Вахтангова писать пьесу, а одно время решил не браться за нее. Посмотрю, что выйдет.
Пиши мне. Береги себя.
Крепко целую. Твой Вася.
12 января 1941 г.
[Конец января 1941, Москва]
Дорогой батько, послал тебе в Мичуринск «Знамя» заказной бандеролью. Получил ли?
К посрамлению редакторов-трусов и перестраховщиков книга встречена прессой очень хорошо. 20 янв. в «Правде» помещена статья, 25-го статья в «Вечер〈ней〉 Москве». Была одобрительная статейка в «Литер〈атурной〉 газете»[311]. Говорили мне, что отзывы устные тоже в редакцию поступают хорошие и что даже Щербаков, секретарь МК ВКП[312], на каком-то собрании хвалил весьма «Солдат революции». Ну вот. А помнишь, сколько пришлось мне воевать с редакторами, сколько нервов, усилий я положил, чтобы не кромсали и не резали книги. Ох, беда с чиновниками литературными.
Сейчас работаю над пьесой. Трудная работа, и не знаю, что получится из нее. Во всяком случае, интересует она меня очень. Думаю, что в феврале доведу ее до конца – победного или не победного, но до конца.
А впереди «новый богатый старик», не знаю, соблазнит он меня или нет, но пока соблазняет.
Получил ли мое письмо в Тамбов?
Пиши мне, дорогой мой. Скоро ли кончаешь свою работу? Когда вернешься в Москву. Как тут у тебя будет с дровами, пишет ли Ольга Семеновна тебе? Ох, почему теплое пальто твое висит на вешалке, а ты в такие морозы ходишь в осеннем.
Думаю, что материальные дела пойдут на поправку, ты не огорчайся – есть к тому веские признаки. Пиши, дорогой мой.
Крепко тебя целую,
твой Вася.
Звонила Лёля – спрашивала твой адрес. Писала тебе?
3 февраля 1941, [Москва]
Дорогой папа, получил твое письмо из Мичуринска. Получил ли ты книжку журнала и письмо? Рад, что кончается твоя командировка, но беспокоит меня, найдешь ли дома у себя дрова, или придется тебе с места в карьер решать эту подлую проблему. Обязательно нужно будет тебе отдохнуть хотя бы недельку после возвращения.
У меня теперь дела идут нормально. Книгу сдал окончательно, готовлюсь к новой работе, самой, пожалуй, ответственной, – 1917 год. Потребует она у меня немалого напряжения, но я не боюсь его, очень уж интересует работа меня.
Сегодня был в театре – смотрел новую пьесу Гауптмана «Перед закатом солнца»[313]. Он написал ее несколько лет тому назад, она запрещена в Германии, кажется, хотя Гауптман в почете у немцев. Действительно, хотя на сцене разыгрывается личная драма старика-промышленника, влюбившегося в девушку – племянницу садовника, но за личной трагедией все время чувствуется трагедия Германии. Пьеса производит большое впечатление, кончается она мрачно – дети старика восстают против его любви к молодой простой девушке, и старик кончает самоубийством.
Вообще я теперь хожу в театры – смотрю всякие пьесы: старые, новые, совсем старые. Очень невысок уровень актерской игры. Больше всех понравилась мне Яблочкина в Малом театре[314]. А вот в прекрасном Художественном не все благополучно, кажется мне – какая-то струя театральщины, условности, и, если исключить несколько стариков, не блестящий там бы получился актерский состав.
Моя пьеса получается довольно-таки криво, не нравится она мне. Но посмотрю, как допишется.
Пиши.
Целую тебя крепко, твой Вася.
1941. 3 февр.
24 апреля [1941, Ялта]
Дорогой папа, третий день сегодня, как приехали в Ялту. Представь, здесь холодно, туманы, пар изо рта идет, по ночам все мерзнут, требуют, чтобы комнаты отапливались. Но в то же время прекрасная природа – сады в роскошном цвету, трава выше колен, множество горных и полевых цветов. Здесь сейчас приятная обстановка, живут милые люди, большинство из них хорошо мне знакомо по Москве: Гехт, Роскин[315], Твардовский. Отношения хорошие, не натянутые.
Сегодня уже начал работать.
Первые две недели посвящу «Кольчугину». Очень приятно мне было снова сесть за стол и встретиться с ним. Ведь уже больше полугода, как оставил работу над книгой. Приятно было, но в то же время и странно. Знаешь, бывает так: давно не виделся с человеком каким-нибудь и разговор налаживается с трудом, отвыкли друг от друга.
Вчера вечером сделали прекрасную прогулку в Ливадию. Сидели над морем, на обрыве. Среди высоких деревьев царского сада.
Работать буду до обеда, а после обеда гулять. В общем жизнь неплохая, что и говорить.
Напиши мне, дорогой мой.
Крепко тебя целую,
твой Вася.
Привет Ольге Семеновне и Ларе.
Адрес мой: Ялта, ул. Кирова, № 9, Дом Литфонда.
24 апреля.
4 мая 1941, [Ялта]
Дорогой папа, послал письмо тебе. Получил ли его? Все жду от тебя ответа.
Здесь очень хорошо – тепло, все цветет и «сладостно благоухает». Я много гуляю, хожу на экскурсии. Работаю почти каждый день. Пишу книгу, пьесу отложил пока. Настроение хорошее, тут в этом году, не в пример прошлым, подобралась очень приятная компания – люди милые, мне симпатичные. Вот только читать не успеваю. Думаю пробыть здесь до 20–25 мая.
Пиши о себе. Как здоровье, работа. Жду твоего письма. Целую крепко. Твой Вася.
4 мая 41 г.
12 мая 1941, Ялта
Дорогой папа, очень обрадовался, получив твое письмо. Я беспокоился сильно, что ты не пишешь мне. А тут еще мама написала, что ты и ей не пишешь. Хотел уж телеграмму слать. Как себя чувствуешь? Поправился ли окончательно? Береги себя. Приезжающие из Москвы рассказывают, что у вас совершенно собачья погода – дожди, снег, холода.
Представь, что и здесь последние 8–9 дней погода весьма и весьма неважная – холодно, туманы, ветры, дожди. Но мне, грешному, такая погода по душе, я не люблю ясных жарких дней. Они пустые какие-то.
А здесь и при пасмурной погоде чудесно. Перед окном моей комнаты стоит огромный дуб, весь в молодых листьях, внизу шумит море, и его видно из окна. А в кустарнике по вечерам и ночью поют соловьи. Тут уж множество цветов – распустились и отцветают каштаны, глицинии, распустились розы, цветет красно-фиолетовыми цветами иудейское дерево. Люблю очень гулять по набережной, ходить на здешний базарчик – несут огромных камбал с белым пузом и с шипами на спине, торгуют зеленью – редиской, луком зеленым, чесноком, продают красный стручковый перец – знаешь, тот, что на миг опустишь в борщ, и борщ становится огненным, продают гранаты, орехи, овечий сыр. Кричат продавцы чебуреков и караимских пирожков. Очень уж хороши южные города.
Я работаю до обеда, главным образом. Пишу «Кольчугина». Работа едет туговато, медленно, но ничего. Я ей в общем доволен. Правда, главные трудности у меня еще впереди. Прочел внимательно твои замечания по поводу пьесы. Я с ними согласен, они справедливы. Между прочим, в театре Горюнов[316] тоже критиковал эту картину. Думаю ее заменить вообще новой. Но пока не спешу. Возможно, что здесь не буду этим заниматься, отложу до Москвы.
Дорогой мой, если есть охота, напиши мне еще сюда письмо. Останемся здесь до 30 мая.
Имел письмо от мамы, Катюши. Катюша подробно описывает, как была в цирке. Должно быть, потом приедет в Москву.
Целую тебя крепко.
Твой Вася.
Привет Ольге Семеновне.
12 мая 1941 г.
Ялта.
Статейка моя напечатана в «Известиях» от 30 апр.[317]