[Май 1932, Сталино]
Дорогой мой, получил твою открытку. Заказного письма, о котором ты пишешь, еще не получил.
Рецепт замазки узнаю завтра утром и, прежде чем отправить письмо, «припишу»[139].
Из твоей открытки не знаю, как ты доехал, как чувствуешь себя, какие впечатления первые, как устроился, как настроение. Ничего не знаю.
А письма нет. Видно, пропало. Или задержалось в дороге? Завтра пойду к Ольге Семеновне, узнаю, не получила ли она чего-нибудь поподробней. Ну, раз пока от тебя ничего не известно, буду писать о себе.
Я сижу теперь один. Ты одинок в одном угольном бассейне, а я в другом[140]. Чувствую себя средне. Работа по СО подвигается. Пишу «Шахтные газы». Это оказалось не так просто. Не хочется халтурить, и приходится рыться в массе книг. Губит меня немецкая литература.
В лаборатории развал – все уходят и собираются уходить.
То же в институте. Ушла целая партия – Габинский[141], Лифшиц, Кудрявцев, Харченко, кажется, Штейнбух. Шлиомович начал тоже требовать от Литвака «свободы». Ходит и вздыхает – «ох, почему в Новосибирске так холодно».
Литвак, по обыкновению, в Москве, Харькове, Артемовске[142]. Даже Лида Можаева ушла из и〈нститу〉та.
На днях был поражен. Беликов получил от Андреева письмо. Он, оказывается, в деревне вместе с женой (№ 1).
Его тут заочно присудили к 6 месяцам принуд〈ительных〉 работ по месту службы (25 % зарплаты). Подумай, какой стервец! Дать телеграмму «еду в Новосибирск» и оказаться в Рязанской губернии. Как-то ты уладил этот конфликт? Как там твои товарищи по работе – неужели такое дерьмо, как и в нашем институте?
Как налаживаешь работу? Ну да что задавать вопросы, их целый грузовик.
Не забудь, что меня интересуют все мелочи твоего быта. Пиши обо всем.
Здесь тебя громят библиотекарши, говорят, что ты награбил кучу книг; какую-то Essener Heft?[143] Верно ли?
Выбрали у нас новый м〈естный〉 к〈омитет〉, Любарский – пред〈седатель〉.
Асрамов – производствен〈ный〉 сектор. В общем, все ерундово, скучно и потрясающе глупо.
Прекрасен по-прежнему сад. Поют соловьи. Шлак по вечерам освещает свежую зелень деревьев, и в этом багровом свете все кажется чудесным и сказочным. Все, кроме гуляющих по саду сотрудников института.
Дорогой мой, получил твое письмо[144]. Из него понимаю, что первое впечатление не блестяще. Думаю, что постепенно присмотрелся. Помнишь, как «семикаторжный» чеховский перевозчик говорил: «При-и-выкнешь, и в Сибири живут люди»[145]. Да, живут люди и в Сибири. Во всяком случае, нужно смотреть вперед и только вперед. На Сталино с сожалением оборачиваться не следует – здесь клоака. Да я думаю, что ты и не оборачиваешься.
Скверно то, что лаборатория совершенно не оборудована и что очевидно предстоит очень тяжелый, малоплодотворный и мучительный период – организация. Ты, конечно, уже объяснил Бабенко, что ты не маг и чародей и что, пока нет лаборатории, не может и быть работы.
Вероятно, все-таки очень интересные данные по газовой загрязненности, по CO, окислам азота и пр. вам и при имеющейся аппаратуре получить удастся.
Опиши мне подробно, какая аппаратура имеется у вас, каковы перспективы.
Узнай для меня в Угольном и〈нститу〉те[146], может быть, Москва меня встретит в штыки и придется удирать оттуда. Главное – это не переутомляйся и не волнуйся на работе. Устрой себе хорошие матер〈иальные〉 условия. […]
27 мая 1932, [Сталино]
[…] Я, кажется, написал это так путано, что ты не разберешься. Если не разберешь, напиши, тогда я сочиню это дело подробней. Ну а пока буду кончать. Пиши чаще. Береги себя. Не переутомляйся. Не волнуйся. Целую тебя, Вася.
27. V.32 г.
Ох и одиноко тебе, верно, в Н〈ово〉С〈и〉б〈и〉рске[147]. Аж нехорошо, до того это далеко. Утешься тем, что мне в Сталино тоже одиноко, пусто, холодно, нехорошо.
Состав менделеевской замазки[148] написал тебе в предыдущем письме.
18 июня 1932, [Сталино]
Дорогой мой, пишу тебе пару слов. Информацию.
1) Ольга Семеновна уехала сегодня утром в Железноводск с Ларкой[149] и Верой Степан〈овной〉.
2) Абрамов узнавал в Центр〈альном〉 и〈нститу〉те относительно заказов на поглотители – они не принимают от РСФСР, т. к. не могут удовлетворить Украину. «Может быть, потом».
3) Получил твои облигации «3-го решающего года»[150]. Отдам их тебе при встрече либо перешлю ценным пакетом, как хочешь.
4) Адрес Андреева тебе сообщал 3 раза; его в деревне уже нет.
5) Сегодня приехал новый директор нашего И〈нститу〉та Каплан. Мне, очевидно, либо придется сдать работу и уехать, либо зимовать здесь, т. к. новая метла, пораженная убылью кадров, никого не отпустит из И〈нститу〉та.
6) Позавчера проф〈ессор〉 Кудрявцев[151] в припадке белой горячки принял 1,5 гр. морфия, перерезал вены на руках и выбросился из окна… и остался жив, т. е., вернее, пока между жизнью и смертью.
7) Я беру отпуск 5 июля. Пиши мне с таким расчетом, чтобы письмо застало меня еще здесь.
8) Будь здоров. Целую тебя, Вася.
Когда будешь в Москве?
Собрался на Менделеевский съезд, а он отложен на 25.XI[152]; ужасно досадно; я уже и билет себе заказал.
18. VI.32 г.
6 июля [1932, Сталино]
Дорогой мой, сегодня (6.VII) вернулся из Москвы, куда ездил в командировку по вопросам издания книги «Шахтные газы» и по вопросу финансирования нашего Института в Наркомтяжпром.
Должен тебе сказать, что договора на издание книги я не заключил; точно такая же книга должна выйти из печати через месяц-два, кто-то нас опередил.
Наркомтяжпром отказал в финансировании нашему Институту. Несмотря на эти две неудачи, я не считаю своей поездки неудачной. Кое-что я успел. Самое главное, что я увидел, что совместная жизнь с Надей и тетей Лизой возможна, что я немного переоценил трудности.
Кое-что прощупывается и относительно работы. Книга моя в июле месяце будет сдана в типографию[153].
Рассказы «Три смерти»[154] через пару дней будут отпечатаны на машинке и начнут путешествовать по редакциям.
Я решил (совместно с Надей), что, для того чтобы сделать литературу своей профессией, нужно иметь еще одну профессию и что, сделай я ее единственным источником своего существования, я безусловно покачусь по линии халтуры, такова логика «социального заказа».
Получив твое письмо, я совсем укрепился в своей мысли, что живу в Сталино последнее лето. Ты себе представить не можешь, как мне радостно от мысли, что возьму через 10 дней отпуск и уже не вернусь в этот «гадкий» Институт. Точка. Рубикон будет перейден 15 июля. Завтра подам рапорт со справкой из диспансера и попрощаюсь со всей компанией вне зависимости от того, как решит наша мудрая дирекция: пущать чи не пущать[155].
Работа моя закончена уже, за ближайшие несколько дней напишу ее.
Пиши мне на московский адрес, т. к., пока обернутся письма, я уже, вероятно, буду в Москве (если не схвачу какой-нибудь хворобы, которых здесь, как полагается, хоть отбавляй).
Думаю, что в Москве в течение ближайших двух-трех недель все мои проблемы выяснятся и будет ясно, останусь ли я там либо поеду в Новосибирск.
Дорогой мой, я много и долго говорил с Ольгой Семеновной, и, по-моему, для нее вопрос решен совершенно определенно – по возвращении из Железноводска она ликвидирует свои дела и едет в Новосибирск. Напрасно ты так беспокоишься.
Я тебе очень сочувствую в твоем одиночестве. Это нелегко и тяжело во всех отношениях.
Кстати. В Москве мне сказали, что Гриша Левин в Новосибирске, с ним несчастье, ему чем-то отрезало ногу. Постарайся разыскать его. Он экономист, так что его следует искать по плановым организациям, кроме того, через партком – он не то член, не то кандидат партии.
У меня от Москвы хорошее впечатление – особенно хороши и ценны для меня отношения с Надей.
Теперь о делах кое-что. P2O5[156] обязательно захвачу. Приехал ли Андреев – сестра Беликова (говорил мне Яша) на днях приехала из деревни и сказала, что он на днях (получив твои письма) выехал в Новосибирск. Типчик! Но работник ценный.
О поглотителях писал тебе. И тут Харьковский не берется их делать. Работы по NO2 и H2S[157] Мордкин заканчивает к 15 августа.
Ну, вот и все дела. Итак, пиши мне на Москву. А я тебе отсюда напишу через несколько дней, как и что.
Да, эти сволочи дали нам (хим〈ической〉 лабор〈атории〉) месячный отпуск, а профгигиене – полтора. Ну-ну. Единственное, что им можно сказать: цыплят по осени считают. На меня, как цыпленка, они могут не рассчитывать. Ах, как я доволен, что уезжаю из этой клоаки. Новый директор (Каплан) такой же остолоп, как и прежние. Но остолоп ученый. Ты знаком с этой категорией?
Ну, буду кончать.
Целую тебя, Вася.
Будешь ли ты, как писал, в Москве?
Получил ли ты мое письмо, где я писал, что проф〈ессор〉 Кудрявцев покончил с собой? Мне его жаль.