1 (пятница)

Мороз и солнце, потом на глазах воочию пал туман, будто свалился. Ходил на Мильонную, дали неожиданно полпуда вонючего мяса. Шел со Сторицыным. Конечно, своими вымогательствами у всякой сволочи он меня компрометирует. Все писал перевод. Не поспел все-таки, но получил и от Леонарда, и <от> Дорики. Была только О. Н. и потом Вагинов. Поздно зашел Вова, отглашать от Радловой. Она что-то расклеилась. Много планов на завтра. Топили печку, и я писал мирно. Упал сегодня и начал болеть крестик и рука. Сила привычки: скучно, что не забегал Скрыдлов. А о Дмитр<иеве>, конечно, мечтаю, но не знаю, эротически ли. Фу, одна гора с плеч с этим переводом!

215.000.000 <р.>

2 (суббота)

Лесковская погода. Мягкий и темный зимний денек. Будто Масляная. Иногда снег. И места около Мар<иинского> театра и по Гороховой, Сенной – торговые и русские. И покупка билетов в Мар<иинский> театр – все прелестно. Но дома немного скис. Юр. побежал. Без него пришел Дмитриев. Завязанный. Резали его. Идти не может, вероятно. Вообще моим балетным авантюрам ставятся разные препоны. И совпадения театров пренеудобны. Кормили Вл<адимира> Вл<адимировича>, потом пили чай. Обещал прийти ночевать. Были с Юр. в кинемо, закупили провизии и весело приготовлялись к ужину. Вл<адимир> Вл<адимирович> говорил, что он тоже в театре мечтал, как придет к нам. Но, вероятно от преувеличенных ожиданий, вышло не так хорошо. Все-таки читали «1001 ночь», топили печку и перед сном переговаривались. Юр. нанес хороших книжек экспрессионистов и нем<ецкие> картинки. Германофилия и люб<овь> к Америке в нашем скиту развиваются.

87.000.000 <р.>

3 (воскресенье)

Дмитриев долго спал, заголившись, потом стал ворчать на Радлову. Долежал до мамашиного чая. Вышли вместе. Я зашел предложить билет Вове. Он уже ушел. Корнилий и Ел<ена> Павл<овна> спали, комиссар с девочкой сидели в столовой и ждали чая. В кухне светло, тепло, чисто. Пекут пироги. Благоустроенное и благообразное житье. Дома кто-то приходил; да, Рубец, опять Дм<итриев> с «Иудой», Фролов, вдруг Рождественский; до О. Н. и Скрыдлова поели все конфеты. Еще заход<ил> Звягинцев с извещением, что Вова пойдет. Не зашли. Опять проехался быстро и печально. Еле поспел. Был и Звягинц<ев>, Анна Дм<итриевна> с Корнилием, Бенуа, Рябуш<инский?>, Старк и вдруг Сторицын, хотевший меня аккапорировать. Приятно было. Назад шли втроем. Дома еще О. Н. и Ал<ексей> Н<иколаевич> лежат костьми на диване. М<ожет> б<ыть>, я надулся. О чем пять часов говорить, никак не могу представить. Но Юр. вернулся не очень поздно.

10.000.000 <р.>

4 (понедельник)

Не помню, что было, как-то. Народу набралось масса. Фролов, Хохлов, Скрыдлов, Чернявский, Кубланов, Милашевский, О. Н. Хотели пойти в «Раковину», а я отправился перед Мотузовым к Покровским. Там уютно. Печка, Ан<на> Дм<итриевна>, огромные мол<одые> люди, домашние разговоры. У Мотузова огромные комнаты, старинная мебель их, некоторое разрушение и теточная атмосфера. Ужинать было очень неплохо, но потом вертелся Целибеев, все его разыгрывали, но он не поддавался и делал почтенный вид. Потом или боялись идти, чтобы не раздели, или хотели остаться, но бесконечно сидели и изнывали. Мотузов нежничал с Оболенским, но это было не смешно. К несчастью, Петров-Водкин с восторгом согласился на постановку «Бориса». Впрочем, еще не уговорились о цене. От «веч<ерних> кост<юмов>» Хохлов отказывается – вообще эмансипируется. Возвращался по сугробам ужасным, упало пенсне, насилу его нашел в снегу.

5 (вторник)

Не ложился. Выпил чаю, истопил печку. Потом прилег. Юр. пришел от Скрыдлова. Кого-то протурил во сне. В «Петрушку» послал Юр. Ломает всего. Холодно. Ждал, м<ожет> б<ыть>, Дмитриева. Конечно, он очень занят. Пили чай одни. Так не хотелось ехать к Кубланову! Мягкая зимняя погодка. Там назвали народу: Нельдихена, Майзельсов. Было бесчинно и все-таки с подвохом. Пили коньяк и пиво. Обратно поехали на извощике. Жалко, что у Ан<ны> Дм<итриевны> завтра не будет Дмитриева. Удовольствие, оказывается, на ¹/₂, если не на ³/₄ уменьшается. Спать и вылежаться хочется до смерти. Вот так. И дела все надоели ужасно. Иногда с трудом понимаю волнения Юр. по поводу «манифеста»¹.

95.000.000 <р.>

6 (среда)

Писал ерунду. Явился Вл<адимир> Вл<адимирович>. Смотрит в оба глаза и ругается. Все у них не ладится. Досада ужасная, что он занят: как-то даже стало неинтересно идти. Юр. побежал поздно за О. Н. тащить ее на обед и застрял. Сидели Фролов и Лившиц. Наконец выкатились. Юр. все-таки купил вина. Там был Корнилий, но Вова и все разбегались. Плохо мне очень. Кубланов явился страшно рано и говорил глупости. Юр. орал на него. Говорили об экспрессионистах. Плелись домой долго. Погода мягкая. А у нас Дмитриев растопляет печку, хотел сюрприз нам сделать. Долго укладывались, но заснули очень скоро. Вл<адимир> Вл<адимирович> раньше всех. Завтра обедать придет, но премьера, кажется, откладывается.

7 (четверг)

Все что-то мне не удается. Подъемы и падения чередуются. Есть необходимые вещи, которые меня угнетают. Ходил, отправив рано Дмитриева, на Никол<аевскую>. С этого и началось мое беспокойство, хотя денег мне дали. Масса мест, куда нужно пойти, и некоторые несовместимы одно с другим. Послал Юр. за вином. Дмитриев пришел. Его забирали в участок, приняв за известного налетчика. Пообедали, и Юр. опять вышел. К чаю пришел Скрыдлов с вареньем. Заходили еще Красков <?> хлопотать о Коплане, и Старк за Собиновым. Ходили в кино, долго сидели в фойе, все пялились на Ал<ексея> Ник<олаевича>. Читали об экспрессионистах. Все-таки – не то, не то. Вл<адимир> Вл<адимирович> ночевал у нас, но устал и расстроен. Мечтает все о гареме. Странно, а м<ожет> б<ыть>, и нисколько не странно, что мне это неприятно. Не могу себе представить вещи, о которой бы думал с аппетитом.

100.000.000 <р.>

8 (пятница)

Вышел на Мильонную, но т. к. там неожиданно давали пуд муки, вернулся. У нас Милашевский. Он с Юр. пошли за пайком, а я с Фроловым дочитывали «Тихого стража». Пошли в театр. Все знакомые. Спектакль ужасно провалился. Виноват Бриф, совершенно бездарная личность, хотя Сер<гей> Эрн<естович> и утверждает противное. Даже бедный Дмитриев не имел успеха². Какое-то неустрой<ство> все более наползает на меня. Да, деньги.

9 (суббота)

Что же было? Ходил в театр, достал немного денег. Потом выходил еще за покупками. К чаю пришли Лившиц, Папариг<опуло> и Милашевский. Он все-таки вплотную захламляет. Приходил еще Старк, Абашидзе и вдруг Пронин. Так же молод, так же восторжен, громок и бестолков. Потащил нас к Анненковым, котор<ый> писал Плетнева. Торопился домой, но Дмитриев пришел поздно. Расстроен болезнью Костровицкой, в пон<едельник?> даже не хочет идти, т. к. ей выступать запрещено. По-моему, он все-таки относится подозрительно и чуть-чуть враждебно к моим заботам.

40.000.000 <р.>

10 (воскрес.)

Еще Дмитриев спал, как пришел его брат. Он приручается. Странно, от всех этих разговоров и забот о Костровицкой у меня уменьшается интерес и тяготение к Вл<адимиру> Вл<адимировичу>. Ревность? м<ожет> б<ыть>. Некоторые мечтания наказательны и не прощаемы мною. Я человек нетерпимый. Или вот что. Уже лежа в постели, я завел речь, как Радлова рассказывала о своих советах Дмитриеву относительно гомосексуальности. Он, кажется, понял, в чем дело, и с жаром стал опровергать, что этого не было и не могло быть, что он сам ей посоветовал бы то же самое. Негодование это доказывает отвращение или, наоборот, сознание возможной опасности? В сущности, не все ли мне равно? но чувство вдруг сразу перешло на простую симпатию, даже некоторую обиду и отчужденность. Приходили люди: Абашидзе, Сторицын, Сережа Папориг<опуло>. Юр. пропал у О. Н. Поздно явился Скрыдлов. Потащили его к Беленсонам. Там была Паллада, Папаригоп<уло> и Левушка Лис<енко>. А<лексей> Н<иколаевич> пел, Б<орис> В<ладимирович> читал какой-то писсуарный рассказ. Юр. спорил до упаду. Да, еще Казанский был.

30.000.000 <р.>

11 (понед.)

Что со мною? Почему такая апатия, опустошенность? не влюбился же я на самом деле? и странно, в воображении даже эротическая сторона не играет главной роли. Никуда не выходил. Все сплю и зябну, между тем у нас не холодно. Мизантропия и вместе с тем желанье какого-то развлеченья. Прилетел Сторицын и Юдовский с Макеевым приглашать на обед. Обещали заехать к Зубову. Но сердце у меня упало, когда явился Капитан и Фролов. Потом О. Н. Поплелся на заседание. Ничего себе. Первое вышло не плохо. Поехал на извосчике <sic!> к Зубову. Там ждали уже. За кулисами тепло и хорошо, чай. Корнилий. Почему-то не было Вовы, как и на чтении дневника. Публика понабралась. Совершенно неожиданный успех имело пение. Топот, крики, бисы бесконечные. Прислали за мной слугу, бутафора, который по дороге занимал меня разговорами о гр<афе> Зубове³. У Марголина все пьяны. Сам хозяин если не жид, то с прожидью, неприятен, хотя и не без Беленсона. Меня кормили с каким-то коммунистом. Вообще было ничего. Поехали в Пролеткульт вчетвером на одном извозчике. Довольно нелепо, но весело⁴. Там уже сидели наши и Скрыдлов в параде. Его что-то все обижают. Знакомых очень много. Старк в рецензии упоминает Дмитриева. Пронин никуда не появился. Паллада циркулирует.

130.000.000 <р.>

12 (вторн.)

Уныние и холод. Юр. нездоров. Явился Сторицын и Капитан, которого Юр. спровадил. Я растратился на вино, а Скрыдлов пришел поздно, уже без меня. Папаригопуло сидел у печки. Поехал к Кубланову один. Вдруг вздумал позвонить на завод, будто бы насчет балетного спектакля. Приедет в четверг, позвал к Радловым. Не то говорил, по-моему, что нужно. Заседали очень грустно. Была даже Оля Зив, хотя Орест и грозил ей разводом. Домой ехал на извощике. Свет не горит. Юр. спит. Что-то холодно.

20.000.000 <р.>

13 (среда)

Не выходил до после обеда. Забегал Сторицын. Придумал средство для Скрыдлова. Теперь так: болтаться по выставкам и балету, чтобы утвердить себя критиком: тогда можно будет быть полезным Дмитриеву. Он сам молчит, но мать его говорит за него, наивно и требовательно, будто я его покровитель. Почему он меня не позовет к себе? Я завидую Эрим и Туке, видящим его ежедневно. Впрочем, м<ожет> б<ыть>, он стесняется, что всегда доказывает не полную простоту, след<овательно>, неординарность отношений. А Мейерхольд бывал у них: между тем, конечно, Мейерхольд играл в то, что Дмитриев любимчик (как Грипич, как Щербаков), а Вл<адимир> Вл<адимирович> обожал его. У Мейерхольда было большое искусство на подобные отношения, отчасти выдуманные с его стороны. Впрочем, это атмосфера студий и учительства, там всегда обожания, а где обожания, там легко устроить и влюбленность. Юр. не выходит. Посылал Макара с письмом к О. Н. Она и пришла. Рассказы о вчерашнем вечере «Серапионов»⁵. Лунц каялся, Тихонов за ней следил и т. п. Ждали Юрочку. Утром был я у Юдовского. Там Кролевич и Макеев репетировали какую-то эрунду. Филимон из «Ягодки» вышел. Прибегал Марголин: «когда увидимся?» Романа, что ли, хочет или романса? Он – глупый малый, но не противный. Пошел выбирать материю для занавеса. Юр. развесил все рисунки Дмитриева, но я почти не могу говорить о нем. Скрыдлов не пришел за мною, и так я просидел дома. Никакого «наворота»⁶ Пронин, конечно, не устроил. Легли спать рано.

15.000.000 <р.>

14 (четверг)

Тает и ужасный ветер. Заходил к Юдовскому. Лучше мне. Юр. ходил куда-то, но у Ан<ны> Дм<итриевны> было не так славно. Хотя Дмитриев был уже там, но со мной, как и всегда при людях, не разговаривал. Вина мы не принесли. Читались в кабинете. Вова, действительно, надут на Радлову. Юр. собирался к Скрыдлову, думая, что Вл<адимир> Вл<адимирович> пойдет к нам. Но тот так и сказал и поперся со мною и Вовой сначала пешком, потом трамваем. В балет идти согласился. А Вову ведет комиссар. Но все-таки дикарь и грубиан он порядочный. У печки хорошо сидели и мирно легли спать. Со стороны можно было подумать бог знает что, но, к сожалению, ничего не было. Иногда мне кажется, что сам Вл<адимир> Вл<адимирович> удивляется моей робости и даже обижается на это.

100.000.000 <р.>

15 (пятница)

Вл<адимир> Вл<адимирович> пил чай в постели, потребовав себе стул «как Юр<ий> Ив<анович>». Да, но тогда и нужно вести себя, как Юр. Ив. Вышли вместе. Уговорились, когда увидимся. Ездил по городу, за билетами, в театр, на Николаевскую. Мороз и чудесное солнце. Юр. пришел уже без меня, и у нас сидел Капитан. Обедали, стали было рисоваться, но вдруг Юр. взъелся на Милашевского и наговорил ему такого, что у того глаза на лоб вылезли и он чуть не рехнулся. Но, во-первых, стемнело, во-вторых, расстроенный Капитан не мог уже работать. Юр. ушел, Капитан продолжал бурлить и изливаться. К чаю – второе явление: Орест. Явился, прост и мил, как ни в чем не бывало, извинился, что Адамович не зашел ко мне, но вдруг сообщил, что перевел Марциала⁷ – и конец светскому житью. Юр., как пифон, стал его жрать, орать, стучать по столу. Прибежавший Вагинов только испуганно поддакивал. Капитан был шокирован и все пытался перевести разговор на свою обиду. Прямо бедлам. Я сбежал в театр. Там 3-летие войск связи. Речи, стол, «Интернационал», гусары, бывшие офицеры. Я с Хохлов<ым> каждую минуту вставали и очень смеялись при словах, что для молодых сил нужно изобрести новые способы связи. В кабинете беседовали. Кузьма еще не приходил, надежда еще не потеряна. Без меня был отец Фролова и Скрыдлов. Там какие-то интриги и сплетни. Я, кажется, обижен, что нет сплетень обо мне и Дмитриеве. Долго топили печку.

177.000.000 <р.>

16 (суббота)

Капитан опять явился и немного писал. Не помню, был ли кто у нас. Юр. хотел зайти за О. Н. и идти к Палладе, куда собирался и Скрыдлов. Я под вечер бегал к Ал<ексею> Фил<ипповичу>, но денег не достал. Поехал к Сане. Там было очень скучно, и я торопился домой, ожидая Вл<адимира> Вл<адимировича>. Он пришел поздно и не хотел есть почему-то. Но потом уломался. Рассказывал о романе Слонимского. Читал ему «Портрет с последствиями»⁸. Он думал, что я делаю это с намерением, и плевался. Вообще начал рассуждать, что женщин я понимаю академически и т. п. Ночью явился Юр., и опять они колобродили бог знает до которого часа.

17 (воскресенье)

Встали поздно. Отправились в Эрмитаж. Сегодня целый день с Вл<адимиром> Вл<адимировичем>. Там нашли Капитана и сына Теляковского, «гурмана». Смотрели французов. Капитан мешал. В «Красной» нас ругают⁹. Оттуда сошлись у греков на именинах. Было очень мило. Вл<адимир> Вл<адимирович> сидел, как гимназист. О. Н. пришла. Был один Сережа. Пироги, печенья, дети Высокосовых, старуха Панчина. Бежали обедать домой. Чай решили пить после театра. Пошли в театр «Нов<ый> Эр<митаж»>. Бродили Левушка, Соловьев, Грипич, все. Было вроде демонстрации, что мы явились вместе и одни в балет. Кузьмин-Караваев мил. Поехали на извощике. Знакомых было видимо и невидимо. Попал прямо в объятия Сомова. Зазвал нас к себе во вторник¹⁰. Со всеми беседовал. Хотел было увязаться с нами Сторицын, но потом потерялся. Вл<адимир> Вл<адимирович> позировал на Д<он> Жуана и кутилу, вспоминал об Ивановой и кис. Дома хотел народа, рад был, что пришел Скрыдлов. Пили чай, топили печку. Долго говорили лежа, я ворчал на Вл<адимира> Вл<адимировича> за его бабство, он, кажется, был даже аффрапирован таким нападением. Скрыдлов почему-то позвал и Вл<адимира> Вл<адимировича> к себе 1 января.

12.000.000 <р.>

18 (понедельник)

Утром зашел Сторицын, и я выбежал к Ал<ексею> Филипп<овичу>. Он еще болен, денег не получал, жаловался. Тиняков опять ругается совершенно бессмысленно, обо мне ни слова¹¹. Это всегда невольно удручает. Разделив поживу, пошли в Академию вместе с Вл<адимиром> Вл<адимировичем>. Заходили еще покупать краски. Встретили там Рыболовлева и Туку. Чудесная прямо картина Дмитриева. Такая благость и спокойствие, такая заря над спящим зимним городом и бдящая Божия матерь, такое золотое небо¹². Прелестная и нежная душа у него, дикая, детская и любящая. Не напрасно он новобранец, только что от мамки и телят. Очень хотелось есть. Опоздали. Юр. куп<ил> вина. К чаю пришли Тука, О. Н. и Голлербах. Потом Скрыдлов, и зачем-то поплелись в «Раковину», где было очень скучно. Отчего растерян я, не знаю.

150.000.000 <р.>

19 (вторн.)

Какое-то отупенье, беспокойство и неуверенность во мне остались. Идти не очень хотелось, но разбудил Юр. и поехали к Сомову. Тихие места. Там живет Сомов, там же и Дмитриев жил. К<онстантин> А<ндреевич> был крайне любезен и уютен, и Анна Андр<еевна>, здесь же работавшая. Топилась печка. Показывал работы последних лет. Какие шаги, уверенность и прелесть достижения без напора. Теперь все освещенные окна, фонарики, фонари, светлячки, тени на платьях, лица не так скурильны¹³, м<ожет> б<ыть>. Потом пришли Ухтомская и Нильсен¹⁴, пили чай, болтали и смеялись. Говорил о своих чтениях, друзьях, театрах, спрашивал даже о том, что я делаю, о музыке, о «Леске». Юр. расхрабрился и показывал свои картиночки¹⁵. Назад хорошо ехали. Чай пили вдвоем. Юр. убежал раньше. Я посидел с мамашей, дотопил печку и тоже отправился. Сидел уже Нельдихен. Звонил Вл<адимиру> Вл<адимировичу>, хотя сказать было нечего и просто хотелось услышать его голос. Наверно, там тепло, далеко, чужо, снежно. Говорил с Эрбштейном о балеринах. При чем тут я – «старый, мудрый эстет», как пишут теперь советские газеты? Радлова была не в духе, никто за ней не приходил, одна поплелась домой. Прискакал Орест, бренчал свое, сплетничал и вертелся. Зивина собака разорвала калошу Анны Дм<итриевны>. Кубланов делал попытки ввернуть нам Тинякова и денег мне не дал. Завтра будут гости.

5.000.000 <р.>

20 (среда)

Ужасный какой-то день. Я нервен до последней степени. Ничего не выходило. Утром Сторицын потащил меня к Фрузинскому, пичкал сладким и жидовскими рассуждениями. На Никол<аевской> ничего. Пальмский в Москве. На Думской ничего не достал, видел Шведе и Тинякова, который имел наглость говорить о своих стихах и «Абраксасе»¹⁶. Только вкатился с опозданием домой, как Юр. стал меня мучить манифестом и предполагаемой статьей. Объяснялись даже до слез. Дмитриев очень опоздал. Первою пришла Ан<на> Дм<итриевна>, написавшая стихи о неверных женах. Потом О. Н. Радлова пригласила ее на чтение дневника и обед, расстроив чем-то мои эмбриональные комбинации. Потом Капитан, которого все грыз Юр. Наконец, Дмитр<иев>. Тут-то и началось. Оленька подкатилась к нему с гимназическими шушуканьями, сплетнями, наконец стала тянуть его на «Мюзотту»¹⁷. Юр. все продолжал громить Капитана, я сидел у печки и умирал. Все, что я строю, так эфемерно, так минимально, что от малейшего дуновения готово развалиться. А м<ожет> б<ыть>, я просто ревную. Во всяком случае, противный мне гумилевски-гимназическо-флиртовый дух яснее всего при комбинации О. Н. и Дмитриева. Наконец все ушли. Ужасно себя чувствую, как никогда. Да и денежные дела наши очень плохи. Все плакал, и бедный Юр. меня утешал как мог. Пожалуй, нужно все это дело бросить.

50.000.000 <р.>

21 (четверг)

Ходил по разным местам за деньгами зря. У Гайки, Сторицына, в театре. Опять агитировал за Дмитриева. Там общее собрание. Парадировал с Хохловым. У Сториц<ына>, впрочем, был вчера. Гайк дал мне записку к Лебедеву, но денег у них нет. Еле дошел домой. Встретил Слонимского, спрашивал он о Дмитриеве. Сам чуть не уморил папашу и не знает, что делать. Пили чай одни. Пришел Лившиц и потом Вл<адимир> Вл<адимирович>. Еще раз ставили самовар сами. Вл<адимир> Вл<адимирович> сидел со мной в кухне. Ушел в театр. На ночь явился. Было очень хорошо и душевно, хотя Юр. и спорил о Толстом.

22 (пятница)

Еще спали молодые люди, когда пришел Эрбштейн. Они с Дмитриевым нежно говорят на «вы». Что они, живут друг с другом или нет? Все эти балерины – возбудительное средство или недоступный плод? Говорили о «Парижских ворах». Я пошел за деньгами, Дм<итриев> хотел рисовать, Юр. идти за мясом. В Госиздате тепло и хорошо. Гайк обещал деньги прислать. Потом в театр. Хохлова не видел. В Союзе. Приехал Пальмский из Москвы. Бежал домой. На лестнице Вагинов, как горбунчик, считает скомканные деньги, не достучавшись. Юр. пригласил его обедать, а сами они с Вл<адимиром> Вл<адимировичем> поехали за продуктами, карточки добыл Сторицын. Навезли. Раздал деньги. Побежал с Дмитриевым за вином. Он был очень мил; вообще всего милее он, когда один. Особенно милое лицо было, когда он брился. Славно было обедать. Вл<адимир> Вл<адимирович> ушел, Вагинов пил чай. Потом Юр. отправился поздно к О. Н. Я сидел дома. Завтра она занята, так что предупреждать насчет Дмитриева не пришлось, но оказывается, что на эту тему Юр. говорил с Вл<адимиром> Вл<адимировичем>. Не знаю, что тот подумал. Заходил Мюссар совещаться и показывать разные разности¹⁸. Хотелось пройтись к Покровским, но остался дома. Расписание времени Вл<адимира> Вл<адимировича> на эти три дня я знаю. Раньше, чем у Радловых, не увидимся.

180.000.000 <р.>

23 (суббота)

Пошел было на Мильонную, но там такая очередь, что не стал ждать. Зашел к грекам. Живут понемножку. Был у них в доме налет. Юр. еще спал. Сторицын прибегал с докладом о всяких пустяках. Завтра труппа Б<ольшого> Др<аматического> т<еатра> приветствует Монахова, а я ничего и не знаю. Вообще положение мое там довольно странное. После обеда побежал к Старку, но он представился совершенным ramolli[19] и дураком и денег никаких не дал. Ни Панкратова, мол, ни барышни нет, в типографию платить и т. д. К Гайку; вчера не было денег. Зашел к Лебедеву. Отличный стал мальчишка в «Жизни иск<усства>», прямо классный. Там тоже ждут уже из типографии. Устал и приуныл. Поперся к Юдовскому – в «Ягодке». Туда. Стоят уже за воротами он, Ипполит и Марголин. Последний обижен и гугнит вроде Жирмунского. «Ягодка» прямо прелесть: тепло, светло, комнаты тесные, потолки низ<кие>, коридоры, скамейки. Очень уютно. Не знаю только, не буду ли ссориться с Юдовским. Купил булок и домой. О. Н. была, Ниссон и грек. Ниссон, конечно, сволочь. Жаловался, плакался, хвастался и дал грош. Втроем пошли на «Лэди Гамильтон»¹⁹. Очень мне понравилось. И играли какую-то приятную ерунду вроде Massenet. Сидели врозь. Но устал и приуныл я что-то. Рано легли спать.

115.000.000 <р.>

24 (воскресенье)

Сегодня мне стало ясно, что это дело надо бросить и что оно для меня слишком серьезно. Вскочил чуть свет. Юр. спал долго. Теплее. У Анны Дм<итриевны> Покровские не обедали, а Дмитриев, расстроенный, прибежал предупредить, что не будет. Так что и опасения мои и надежды не оправдались. Почитали, пили чай два раза. Вова был очень душевен и мил, жалел, что не был знаком со мною в 1907 году²⁰, расспрашивал про мое здоровье, про дела, будто что знает или предполагает. Нашел, что я исхудал. Скользко ужасно. Опять знакомых было много, но Дмитриев, как всегда на народе, озабочен своими романами, рассеян и летуч. В среду танцуют Спесивцева, Семенов и Л. Иванова, но, когда я предложил Дмитр<иеву> взять на его долю билет, он побледнел и категорически заявил, что идти не может²¹. Вообще был груб как-то и с удовольствием рассказывал, как к какой-то «бабе» полез. Поехал домой, дожидался кого-то и обещал приехать только во вторник. Я не знаю, почему мне стало ясным, что дело надо бросить. Особенно молча идти с нежным, бедным, заботливым Юрочкой. Мечтал он о самоваре. Все приготовлено и мамаша не спит. Какие-то простые их виленские лакомства, «слоежики», но письмо от Скрыдлова. Обида, теснота, завтра уезжает в Москву. «Бог весть когда увидимся». Бедный Юр. помчался к «Максиму»²² и, м<ожет> б<ыть>, к Скрыдлову. Я очень люблю, к<а>к никогда, Юр.

25.000.000 <р.>

25 (понед.)

Тает. Юр. не ночевал. Выходил сам к Яковлеву. Чего-то делал. Печально очень мне. Пошел к Юдовскому. Долго совещались. Куда-то я затягиваюсь. Что мне: заболеть или работать до бесчувствия? Еле поспел попить чаю, как нужно было трепаться на Николаевскую. Скрыдлов помирился, продал бриллиант и ставит «Дориана Грея». Хочет мне <заказать> переделку²³. Заседали, почему-то припятился даже Азов. Потом ели в «Слоне»²⁴. Ничего. Пальмский вспоминает о Вяльцевой. Но слишком много пива. А дома Скрыдлов и вино. Юр. провожает О. Н. Поговорили, я что-то болтал лирическое. Потом с Юр. пили, говорили о «Дориане». Юр. боялся, как бы я не продешевил и мешал немножко. Желание эксплуатировать бедного Ал<ексея> Н<иколаевича> было слишком явно. Вот еще дело.

125.000.000 <р.>

26 (вторник)

Тает, все тает. Ничего не поспел. Мальчик приходил, ждал стихов; дал ему на чай. Я ведь хотел этого, и было почти без оснований. Решение мое в равновесии: бросить или не бросить. Думаю, что первое. Очень уж сложно, да и бесполезно. «Ягодка» удручает страшно. Энергию нужно легкую и железную, а я все в какой-то безнадежной лирике. Вышел только бриться. Юр., кажется, огорчился статьей о Дмитриеве²⁵. Газетные сообщения о Б<ольшом> Др<аматическом> т<еатре> всегда меня смущают²⁶. Положение мое фальшиво и непрочно. Что-то нужно сделать. Еще эти слухи о Юдовском как о возможном антрепренере! К чаю пришел Вагинов звать Юр. читать в Дом искусств²⁷. Потом Вл<адимир> Вл<адимирович>. Как во сне. Юр. сентиментально-лиричен, даже плакал, искал утешенья. Показывал эскизы к Стриндбергу, боится, что в театре я буду недостаточно бдителен. Статьей, кажется, доволен. Оставался долго сидеть, занятый всецело своими неудачами. На чествование Мейерхольда приглашают меня²⁸. Поехали на извозчике. У Чернышова <моста> спустили его. У Ниссона никого не было. Затонно и скучно. Радлова спала, нездоровится, С<ергей> Э<рнестович> занят. Юр. с Вагиновым приехал поздно. Скучно очень сидели. Дела меня удручают страшно, «Ягодка» особенно. И Сторицын еще.

27 (среда)

Был в театре, «Ягодке», на Думской и у Гайки. Но выходил немного. В театре больше собеседовал с мальчиком Колей, в Думской, к счастью, застал Лившица и Панкратова, любезно меня удовлетворивших. Этот панический рамолли Старк хотел было чего-то крутить. Гайк был мил, но деньги через неделю, да и то какие! Чуковский вертел комплименты насчет «Письма в Пекин»²⁹. Дома кто-то был; да, Алекс<ей> Никол<аевич> с деньгами и какие-то футуристы насчет хлебниковского сборника³⁰. Это ничего. Вечером проводили Скрыдлова и пошли к О. Н. писать музыку. Юр. сбегал куда-то. Семейно пили чай и не поздно вернулись. Очень скользко. Вместо того чтобы расписывать ноты, залег спать.

300.000.000 <р.>

28 (четверг)

Посещение Дмитриева было более чем отравлено ожидаемым присутствием О. Н. Но когда ждешь чего-нибудь, ничего не выходит. Ни Анна Дм<итриевна>, ни Вл<адимир> Вл<адимирович> не пришли, а явился Сторицын со сплетнями. Утром послал ноты Юдовскому и к 4 пошел на совещание. Торопился домой. О. Н. была уже на диване в полусонном состоянии. Ожидание разных людей волновало и беспокоило меня, но, м<ожет> б<ыть>, я отчасти был рад, что не пришел Дмитриев. Поздно пошли с Юр. в кинематограф. Видели «Нищую из Стамбула»³¹. Давно мы не ходили вдвоем. Я очень люблю и благодарен Юр. Он теперь, мне кажется, будто по заказу для меня сделан, так что даже стыдно иметь какие-то посторонние сенсации[20], хотя бы и платонические, тем более что платонические они поневоле.

50.000.000 <р.>

29 (пятница)

Носил ноты Юдовскому. Там были все. Зашел к Марголиным в «Ягодку», долго сидел у печки. Рано пришел Дмитриев. Болел глаз у него. Да, звонил я Радловым. Ее нет, он обещал завтра. Вл<адимир> Вл<адимирович> был очень мил и домашен. Пил чай, рисовал с Юр., я читал «1001 ночь», теперь вообще она у нас в ходу. Когда пришел Скрыдлов, стало еще лучше. Вл<адимир> Вл<адимирович> шутил, почти даже кокетничал. Потом они пошли кто куда. Я в театр не пошел, а вышел к Покровским. Сначала был Корнилий и Ел<ена> Павл<овна>. Вова пропал куда-то. Беседовали чинно и любезно. В Корнилии есть приятная деловитость. Ел<ена> Павл<овна> собеседовала и вдвоем. К чаю явился комиссар. Это всегда приятно. Провожал меня, чтобы вызвать дворника. Чем-то он напоминает Миллера³². Днем забрал дневники, III и IV том у Алекс<ея> Филипповича. Кончается «Забавой дев». Какое-то нестройное и сумбурное время³³. Пригласили меня на вечер Мейерхольда³⁴. Юр., конечно, нет. Наверное, у Скрыдлова. Вдруг в 2 часа является Дмитриев, как домой. Ничего покуда еще не обнаружилось. Еда была неважная, но раздобыл ему каши. Мамаша даже дала сахару и немного примирилась с Вл<адимиром> Вл<адимировичем>. Что-то она смутно понимает своей «закренченой головой». Разговаривали, лежа уже в темноте. «Обманутая девушка» довольна моей статьей, особенно про любовь как двигатель искусства. Но у нас нет папирос.

30 (суббота)

Утром болела голова. Не было папирос. Вл<адимир> Вл<адимирович> обвыкся, просил у Вер<оники> Карл<овны> воды, пил чай в постели и т. д. Хотел идти к Державину просить денег. Я уже не буду ему ничего предлагать. Вышли вместе. У Юдовского пил чай. Мокей спал, ходят люди, собирали 4 мильярда на патент. От теплой печки голове легче. Зашел в театр. Видел всех, и Хохлова, и Монахова; любезны, но впечатление проигранного дела и утерянного положения. С Водкиным, кажется, установлено и отложено. Досада невероятная. Монахов любезен, но официален. Не знаю, выйдет ли что. Зашел в «Ягодку», репетируют мою «Петрушку». Голова отваливалась. Взял извозчика. Встр<етил> Сторицына в панике, что я вчера не был на «Герольштейнской»³⁵. Не на свою ли голову я его тяну? Сплетничал о Нельдихене. Расстраивает он меня. Юр. еще нет. Лег. Послал его к Юдовским. Мамаша спровадила Радлова. Не пришел Капитан. Ниссон тоже не явился. Все что-то расползается. Вечером опять Юр. ходил. Вернулся поздно; вставал я есть, но все невкусно. Как быть, не знаю, и даже потерял какую-то безнадежную, но возможную позицию, которую приобрел после отказа от «Корсара» – категорического. Я даже сам не знаю, влюблен ли я в Дмитриева, хотя это-то, положим, я знаю отлично.

140.000.000 <р.>

31 (воскресенье)

С утра был в «Ягодке», все идет Бог знает как. Т. е. мои вещи. Чужие Мюссар поставил прилично. Марголина и Юдовского не видал. Очень скользко. Дома Юр. вышел, но скоро довольно пришел. Немного голова болит. Приходил Корнилий справляться о здоровьи и приглашать на Нов<ый> год к Радловым. Погода отчаянная. Дмитриев не пришел, но, судя по словам Вовы, в балете не был. Приходил Скрыдлов, принес галстух. Да, сидел еще Папаригопуло, мы брились при нем, потом Юр. пошел за О. Н. Дмитриев так и не пришел. Мирно сидели. Потом Ал<ексей> Ник<олаевич> ушел. О. Ник. жаловалась на театральные интриги, на происки Железновой и т. п. И на то, что Юр. предупреждал ее не разговаривать с Вл<адимиром> Вл<адимировичем>. Но тут сочувствия она во мне не нашла как в инициаторе этих мер. Поперлись по водам на извозчике. Были Покровские, Смирнов и трое студистов. Вино было только красное и портвейн. Юр. худо что-то сделалось. Звонил в «Ягодку» и на завод. Говорила что-то долго мамаша; кажется, что Володя неизвестно где находится и чтобы я приехал как-нибудь. Звонили потом и Эрбштейн <?>. Не знаю, подходил ли кто и был ли там. В общем, было ничего, но довольно тоскливо. Очень долго сидели, не был на балетах и завтра не буду, пропустил «Ягодку», что грозит. И вообще масса забот. Не знаю, приедет за мной Вл<адимир> Вл<адимирович> и завтра, хотя продажа билетов свободная. Назад ужасно шли и поздно. Я утопал с Вовой. Наконец взяли извозчика, подвезли и Корнилия. Бедный больной Юр. плелся с Оленькой под дождем. Сердце у меня упало, когда мы проехали мимо них. Но они, оказывается, тоже взяли извозчика. Вот Новый год.