Одиннадцать вечера. К перрону Октябрьского вокзала подъезжает поезд на Ленинград.
Мешки из рогожи. Короб из бересты, к которому привязан жестяной чайник. Толпа, разнородно одетая, теснится, покашливает и, задирая головы, давит вперед.
Вагон третьего класса из стали, выкрашенный в темно-зеленый цвет. Прямо под навесом перрона – черные крыши вагонов, мрачных и насупленных, от которых еле освещенное пространство кажется еще темнее.
Наталья из «Госиздата» повторяет:
– Адрес не потеряйте! И следите, чтобы к багажу никто не подходил!
Она машет рукой на прощание, ее огромные глаза сияют и вскоре скрываются из виду.
В вагоне третьего класса не так уж мрачно. Он похож на чистый загон для скота. Внутри всё желтое. Полки размещены в два ряда, на верхней достаточно места, чтобы можно было спать. Японка устроилась в углу, где подвешен квадратный фонарь, в нем – свеча.
Вагон пуст.
Входит молодая женщина и садится перед японкой. В руках у нее коричневая сумка с матерчатой подкладкой – в таких советские граждане носят и хлеб, и обувь на починку. Она снимает шляпу, и белокурые волосы непривычной японке красотой озаряют вагон третьего класса.
Женщина движениями бывалой путешественницы ставит сумку на колени, достает домашнее платье и натягивает его на себя. Подтянув ноги, устраивается на полке и спокойно ложится.
В советских вагонах третьего класса за рубль можно взять напрокат плед, простыню и подушку. Однако женщина этого не делает. Японки развязали веревки и достали постельные принадлежности. Одна, смуглая, забросила на полку портфель и одеяло, а затем по железным опорам поднялась наверх.
Когда вторая японка с нижней полки поставила сумку у ног, послышался голос женщины с красивыми волосами:
– Положите лучше у подушки. Мы наверняка крепко проспим до утра, так что присмотреть за багажом будет некому!
И она рассмеялась.
Закинув сумку за голову и накрывшись одеялом, вторая японка наконец легла.
От Москвы до Ленинграда 865 километров. Укутанная в розовое стеганое одеяло, японка мирно спала под стук колес. Полка мягко покачивалась. Вряд ли в ней завелись бы клопы. Да уж, в революционные годы было куда безопаснее ехать в вагоне третьего класса или товарном, застеленном соломой, чем в мягком с бархатной обивкой. В последних тогда водились жирные вши. Вши, переносчики брюшного тифа.
Кто знает, может, эти пассажиры вагона третьего класса из славного СССР, спящие сейчас в сапогах, с 1917 по 1921 год ходили с прилипшими к подолам одежды вшами – наследием былых времен? Двадцатипятилетняя Наталья с огромными глазами, недавно растворившаяся в вокзальной толпе, была тогда школьницей. Однажды она с другими девушками ехала в поезде к финской границе. Локомотив шел медленно и вдруг остановился. Девушки вышли из вагона и побрели в лес. Там они срубили березку. Ее сожгли в топке локомотива, и он, выпуская черный пар, двинулся вперед, а девушки на ржавой буржуйке посреди вагона сварили липкую кашу и съели ее. Все ели дважды в день, а Наталья, глава продкомитета, – всего один.
Но какое это имеет отношение к японке, которая спит в поезде на Ленинград, к проводнику, который в пять минут первого тушит фонари, чтобы вагон погрузился во мрак? Японка чувствует. Она чувствует, что каждый стык рельсов, который отдается покачиванием, – маленький подвиг революционного пролетариата, такой же, как и подвиг Натальи. Петроград теперь Ленинград. И в Ленинграде каждый день тоже свершаются маленькие подвиги.
У японки закружилась голова, когда она вошла внутрь.
Под большими окнами дворца бывшего великого князя Владимира течет Нева. Течет быстро; кругом, куда ни глянь, – ни одного корабля.
Вдали, на том берегу, тянутся низкие серые стены Петропавловской крепости. Над ними возвышается золотой шпиль, исчезающий в небе. Солнце прячется за густыми тучами.
Под окнами – набережная Зимнего дворца. Великолепная европейская каменная набережная в стиле XIX века. Людей нет. Между каменными столбами ограды висят толстые железные цепи, валяются соломинки. Нева течет, быстро и бесшумно.
Как же тихо!
На рассвете, проснувшись в поезде, из окна японка увидела еще один водный пейзаж: поле с густой первой летней травой. И это поле затоплено водой. На нем стоял разрушенный, побитый бурей частокол. Чуть поодаль из воды выступали верхушки ив, раскачивающиеся на ветру.
После высохшей от оттепели Москвы этот пейзаж казался мокрым, пустынным, почти скандинавским.
Там тоже разлилась Нева.
В 03:30 утра, 25 октября 1917 года по ней плыл крейсер «Аврора» и, пришвартовавшись у Зимнего дворца, нацелил на него оружие. Здесь хранится память о тех великих днях. Сейчас же здесь царят одинокое запустение и красота.
В комнате – стулья, обитые выцветшим атласом, и такой же стол. Обе японки тихо умылись, словно стирая с лица всю усталость.
В дверь постучали.
– К вам можно?
Показались черные кудри Н., который встретил их на станции: он просунул в дверь голову с выпуклым лбом.
– Проходите.
Тут Н. обернулся и сказал на русском: «К ним можно», – и пропустил вперед крупную женщину.
– Хозяйка Дома ученых, очень добрая женщина, – сказал он. Затем перешел на русский: – Знакомьтесь, это Елена Александровна, наша хозяйка. А это – Юаса-сан и Тюдзё-сан.
– Очень рады познакомиться.
Пока Н. говорил по-японски, крупная женщина средних лет с улыбкой в карих глазах наблюдала за ним и японками. Затем она снова вежливо поприветствовала их и протянула руку.
– Здравствуйте.
Японка ощутила странное чувство, когда коснулась руки хозяйки. Рукопожатие «нашей хозяйки» было бессильным, как у англичанки-миссионерки из Саппоро. В Советском Союзе часто руки пожимают слабо, но не настолько ведь…
– Может, перейдем на французский? – От того, что стало чересчур тихо, японка занервничала. – Мы говорим по-французски, если хотите, можем общаться на нем.
– А я и английского не понимаю, – дружелюбно сказала Елена Александровна по-русски. – Мы впервые принимаем японок, еще и писательниц, в нашем Доме ученых. Располагайтесь как дома. Вам нравится комната?
– Да, очень… Спасибо.
Кажется, «наша хозяйка» вовсе не смущала Н.
– Какая у вас чудесная комната! – Он подошел к окну и посмотрел на реку. – Мало в какой комнате такой вид. У меня вот крепости не видно!
– Н.! – позвала его Елена Александровна.
– Вы ведь еще не завтракали?
– Мы прямо с вокзала.
– Наша столовая откроется в двенадцать, но на кухне всегда есть кипяток, поэтому можете пока выпить чаю, – объяснила она японкам. – Вы тоже можете пользоваться кухней. Мы все здесь как дома, поэтому, когда выходите, повесьте ключ от комнаты в ящичек на кухне.
При советском правительстве существует Центральная комиссия по улучшению быта ученых (ЦЕКУБУ). В ее ведении находится Дом ученых, а также больница, санаторий, дом отдыха и клуб.
В Москве, Ленинграде, Ростове и других крупных городах СССР обязательно есть здания с вывеской «Дом крестьянина». А поблизости, или наоборот, далеко, в том же городе стоит Дом ученых. Ученые, специалисты в области строительства социалистической культуры, приезжают в эти города на совещания, экскурсии и весьма редко – по личным делам. Если комнату в гостинице не найти или она стоит слишком дорого, им разрешают провести несколько дней в Доме ученых, совершенно бесплатно.
Понятие «ученый» может толковаться весьма широко, особенно если речь идет об иностранцах – например, Н., японце, который обжился здесь и называет Елену Александровну «мамой» и «хозяйкой». В будущем он станет ученым, но пока ничем на него не похож – разве что ест сахар как не в себя. Это доказывается и пребыванием здесь двух японок, рабочих писательниц.
Японка наклонилась над огромным дорожным сундуком, стоящим в углу комнаты, достала квадратную чайницу, две алюминиевые ложки, сахар и поставила всё это на обитый старым ситцем стол.
Представим, что Томас Эдисон приехал бы в СССР из США или Горький решил бы вернуться из Сорренто, навестить родину. Конечно, вряд ли они бы приехали с такими дорожными сундуками, как у обычных советских людей.
Эдисон, будь у него время, не отказался бы посетить Дом ученых. Он узнал бы от экскурсовода, который свободно говорит по-английски с американским акцентом, что до революции это был великокняжеский дворец, а сейчас в нем останавливаются тысячи ученых, и это – одна из важных институций советской культуры. Но Эдисон вряд ли остановился бы здесь. Вовсе не потому, что в Доме ученых нет весов, на которых можно взвесить его любимую рыбу, – ученые калибра Эдисона тут не останавливаются.
Горький же не просто так сидел под арестом в царские времена. Сегодня не без удовольствия он смог бы увидеть в столовой бывшего великокняжеского дворца тарелки с салатом, с яркими огурцами и помидорами по двадцать копеек на столе, за которым рядом с женой сидит маленький, согбенный ученый с белой бородой, который занимается мхами Сибири. Однако для самого Горького Советы, вероятно, найдут другое жилье.
Крыло, где находится комната японок, раньше занимали слуги и родственники великого князя. Коридор мрачный и извилистый, без окон, с затхлым сырым душком.
На кухне светло. Окно распахнуто, и рядом, у стола, мужчина средних лет в костюме нарезает ветчину, светлые редкие волосы блестят. Около него сковородка и два яйца.
Женщина в белом платке с голыми мощными руками смотрит, как ученый режет ветчину. Заметив японку, она улыбается глазами и без лишних слов достает с полки кружки и чайник. На одной из кружек красный флаг с серпом и молотом с надписью черными буквами «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».
Под окнами всё так же головокружительно, беззвучно течет Нева – комнаты выходят только на набережную. Из окон столовой с высоким потолком и настенной росписью открывался вид на черепичную крышу с голубем-флюгером на верхушке, на небольшую квадратную башню, когда-то, похоже, бывшую часовней, с тремя колоколами разных размеров внутри.
В стеклянной теплице между кактусами и пальмами стоят плетеные кресла. На одном из них лежит иностранная газета – единственный след недавнего пребывания людей. Здесь очень тихо.
За мраморными перилами главной лестницы виден парадный вход, закрытый и полный пыли. Сквозь сумрак проглядывает черно-белая мраморная мозаика.
Вдруг прямо за спиной открывается дверь. В проеме мелькнули стены, обитые малиновой дорогой камкой, стулья, кессонированный потолок. В комнате еще несколько кроватей. Выходящий, опустив голову и торопливо поправляя очки, спешит в столовую.
Черный ход в Дом ученых – простая русская дверь, обитая грубым войлоком от мороза и обтянутая черной клеенкой с кнопками. Это обычный вход в Дом ученых. На уровне глаз – вывеска с надписью «Баня». Не знаю, где находится баня и для кого эта вывеска (жильцы каждое утро умываются рядом с баней).
Есть и дворик. Он вымощен деревянными брусками. В центре – что-то похожее на амбар, рядом свалены ржавая металлическая сетка, гнутые железные палки и поломанные части кроватей.
Два окна из полуподвала выходят на эту кучу лома. Там женщины, выстроившись, стирают одежду. Поднимается мыльный пар, и камни за окнами мокнут. На камнях – зеленый мох.
Когда во двор въезжает конная повозка, стук копыт отдается от серых стен здания.
Даже на улице Халтурина[14], где гуляют японки, и на бывшем Невском проспекте мостовые, в отличие от Москвы, деревянные. Мягкий стук лошадиных копыт слышен издалека. Тишина города еще сильнее ощущается в полночь.
Открыта лишь одна створка железных ворот.
На земле разбитая мраморная статуя. Вокруг растет трава, цветет сирень. На скамейке напротив женщина без шляпы читает книгу. С другой стороны – железная ограда во французском стиле. Набережная. За оградой течет Нева.
Здесь находится Ленинградское отделение Всесоюзного общества культурных связей с заграницей – ВОКСа[15].
Красная ковровая дорожка. Внутри много золоченых стульев, столов и зеркал. На огромном овальном столе разложены брошюры с информацией об СССР для туристов и еженедельник ВОКС.
В комнате советский гражданин, за ним – карта СССР. Посредине – печатная машинка. Женщина ученого вида, изящно поджав ноги, напечатала несколько рекомендательных писем для японок.
Когда японки вышли, скамейка под сиренью опустела. У ворот прогуливается мужчина с собакой, аккуратно размахивая тростью.
(Желтое здание Первого МГУ. Если встать на тротуар напротив и посмотреть на тех, кто появляется там после обеда с тростью, то это обычно те, кто в революционных боях когда-то получили ранения.)
Величественный мост со столбами-фонарями.
Большое поле. Памятник жертвам революции. Цветут иван-да-марьи. Аккуратные гравийные дорожки. Даже деревья охвачены тишиной. Над ними видны пестрые, красные и яично-желтые купола византийской церкви, азиатские очертания которой раздирают европейское небо.
Вдоль канала едет трамвай.
И еще один парк. Среди смоковниц – бронзовая статуя российского Эзопа, Крылова. На широком склоне разбиты клумбы, их красно-зеленые узоры совсем не похожи ни на звезды, ни на серпы с молотами, как на Театральной площади в Москве.
Петр Великий вечно удерживает коня на странной, узкой площади возле Манежа, а в вегетарианской столовой на площади 25 декабря[16] вместо алюминиевой посуды подают в белом фарфоре с золотым ободком. На лестнице возле столовой сидит изящная женщина в черном и читает немецкую поэзию, протягивая руку. Ленинградская нищенка.
Казармы. Под ними – канал, где медленно струится темная вода. Красноармеец, расстегнув крючок на воротнике, сидит на подоконнике и играет на гармони. Советский солдат, как представитель советской власти, имеет право совмещать службу. Если он работал до призыва, то после демобилизации ему будут выплачивать пособие по безработице, пока он не найдет работу. Даже если у родителей нет права голосовать, то их сын-красноармеец может вступить в колхоз.
Под окном, где играет красноармеец, по каналу идет лодка. В ней в два ряда сидят красноармейцы, четверо гребут веслами, один держит гитару.
Канал проходит под мостом, где старые женщины продают крынки молока, и у Зимнего дворца выходит в Неву.
Однажды старая крестьянка села в трамвай: на голове – ситцевая косынка, из-под подола юбки выглядывали шнурованные ботинки с квадратными носами, – и спросила у девушки-кондуктора:
– Как бы мне до Садовой доехать?
– Проезжайте по проспекту 25 октября и выходите на 18 марта!
– Что? С 25 октября по 18 марта? Я же старая, умру столько ехать!
В этом анекдоте ленинградцы высмеивали переименования улиц в честь дат и деятелей, связанных с революционным движением.
Зимний дворец находится между проспектом 25 Октября, бывшим Невским, и рекой Невой.
Июньское утро, одиннадцатый год революции. На площади перед Зимним дворцом сияет солнце, но еще не жарко. Женщина с черным портфелем, набитым документами, идет к арке бывшего Главного штаба, теперь – административному отделу Ленсовета. Другой прохожий пересекает площадь с проспекта 25 Октября к набережной Невы. Грузовик с типографской бумагой на страшной скорости проносится мимо отдела и исчезает к саду.
Улицы полупусты.
На площадь выезжает извозчик, он везет молодого человека со свертками, в которых коричневые дождевики, сделанные на государственной фабрике. К площади, как к водовороту, устремляются люди, а затем деловито расходятся в разные стороны. Прохожие, сами того не зная, рисуют на площади большую многоконечную звезду.
Молодой красноармеец с ружьем наперевес стоит на карауле у подъезда Зимнего дворца, созерцая утреннюю площадь.
В январе 1905 года священник Гапон созвал сюда огромное шествие. Народ Петербурга пошел за Гапоном с просьбой к императору, «царю-батюшке», неся хоругви. В толпе было множество женщин и детей. Когда они начали кланяться в молитве и с плачем, вместо отеческого приветствия царь Николай велел без предупреждения открыть огонь. Дети пролетариата в серых правительственных шинелях стреляли в своих братьев в козьих тулупах, не понимая смысла приказа. То было Кровавое воскресенье.
Но кровь не зря окрасила снег перед Зимним дворцом. Наступил Октябрь.
Вся власть Советам!!!
Голодные рабочие и крестьяне наконец-то поняли, что нерешительное Временное правительство – слуги буржуазии. Солдаты из окопов прогнали социал-демократических агитаторов во фраках. Керенский сбежал в Гатчину на автомобиле американского посольства с развевающимся флагом – несколько квадратных метров экстерриториальности на четырех колесах. В полночь 25 октября над площадью прогремели тридцать пять залпов, и впервые с 1768 года пол Золотого и Александровского залов Зимнего дворца загрохотал под тяжелыми каблуками пролетарских сапог.
Большевики, занявшие Зимний дворец, плотной колонной проходили через великолепный зал. Момент был исторический. Кто-то стянул часы, украшавшие один из залов. Затем потянулась другая рука, третья… но послышался крик:
– Товарищи! Не трогайте ничего! Не берите! Это собственность народа!
Крики раздавались со всех сторон!
– Революционная дисциплина! Соблюдайте революционную дисциплину!
– Товарищи! Покажите им, что мы честные пролетарии, большевики не воры и не нищие!
Рабочие-красноармейцы с красными повязками на руках и револьверами обыскивали товарищей, которые покидали Зимний дворец. Они изымали всё из карманов, даже мелочи, и записывали их (в списках были даже спички и сожженная свечка – сувениры). Всё это делалось во имя пролетарской революции.
И вот один из красноармейцев, загорелый, молодой и беззаботный, стоит, разглядывая площадь. Зимний дворец теперь – музей.
Японки медленно пересекли площадь и вышли на проспект 25 Октября. По яркой светлой улице между двумя рядами домов понесся трамвай, похожий на доктора с зеркалом на лбу.
Старый вяз с толстыми стволами, под ним – киоск, где продают газеты, журналы и стеклянные бутылки с красным фруктовым напитком – квасом.
Небольшой домик в русском стиле со старинными резными окнами. За ним пустырь с кучей конского навоза, над которой летают мухи. Это уже окраина.
Две японки вошли в арку. С интересом разглядывая фронтон здания, густо заросший травой сад с зелеными скамейками, они идут по улице.
Японки знали, что в ту октябрьскую ночь 1917 года отсюда хлынули толпы к центру Петрограда. Прежде Смольный был институтом для дворянских девиц. Керенский передал его Центральному исполнительному комитету Совета рабочих и солдатских депутатов. В ночь на 25 октября здесь полыхали костры, по освещаемой ими дороге мчались мотоциклы, а между колоннами парадной лестницы стояли заряженные пулеметы, охраняемые красными казаками и направленные на арку. Здесь был штаб Военно-революционного комитета.
Теперь в Смольном находятся Исполнительный комитет Ленсовета и Центральный городской комитет партии. Стеклянные двери и толстые колонны сияют на свежем июньском солнце, и прекрасное белое здание словно парит в голубом небе.
Японки поднимаются по каменным ступеням.
За первой стеклянной дверью – просторный вестибюль. Слева – стойка в форме серпа и молота, где продаются книги «Госиздата».
Еще одна стеклянная дверь.
За ней коридор. Плакаты облигаций промышленного займа. Объявление о митинге. Объявление о музыкальном концерте клуба Осоавиахима. Вдоль стен стоят скамьи.
Молодая почтальонка в красном платке поставила на скамью набитую бумагами черную сумку и что-то в ней ищет. Ее полные ноги туго стянуты черными шнурованными ботинками.
По коридору снуют люди. Все, по-видимому, хорошо знают расположение бесчисленных комнат в этом большом здании и их предназначение.
Японки идут к бюро пропусков справа.
– Выдайте нам пропуск в кабинет сто двадцать четыре, пожалуйста.
Пропуск – это кусок бумаги с печатью и номером. Получив его, японки открывают еще одну стеклянную дверь и поднимаются по лестнице.
На втором этаже висит иллюстрированная стенная газета работников Смольного.
Смольный приятен глазу как снаружи, так и внутри: здесь чисто и опрятно, всё выдержано в белых тонах.
У входа на третий этаж дежурит красногвардеец. Японки отдают ему пропуск. На табличке золотыми буквами написано «Женотдел». Дверь тяжелая. Японка еле может ее открыть – и та издает такой громкий скрип, что японка вздрагивает.
Письменный стол. Два телефона. Огромная мусорная корзина, кипы бумаг, женщина за работой.
– Чем могу помочь?
Женщина что-то подчеркивает красным карандашом в документах.
– Вам звонили из ВОКСа?.. Мы приехали из Японии.
– Ах, да. – Она поднимает голову и разглядывает японок. – Поняла, подождите немного.
Женщина уходит и вскоре возвращается с молодой женщиной в черном. Та легко и стремительно подходит к японкам и протягивает ладонь.
– Здравствуйте. Вы говорите по-русски?
– Понимаем.
– Достаточно?
Она идет вперед и открывает противоположную дверь, за ней еще одна комната. Там висит портрет Розы Люксембург. Всего два кресла.
– Подождите, я сейчас принесу.
В женотделе всем занимаются исключительно женщины.
– Не знаю, с чего начать… – И симпатичная женщина смеется, разглядывая японок.
– Изменения в жизни женщин после революции так велики, что их сложно объяснить тем, кто это не пережил. Если вы спросите меня, что изменилось, я отвечу, что изменилось всё. Старая буржуазная общественная система разрушилась и стала бесполезной. Социалистическое общество построено на основе новых производственных отношений. С 1917 по 1921 год народ СССР прошел через тяжкие испытания. Как вы знаете, на нас напали англичане и чехи, союзники белой армии…
Что социал-демократы и буржуазная интеллигенция говорили о большевиках во время Октябрьской революции? Что Парижская коммуна продержалась два месяца и два дня, а большевиков хватит на три дня. Пусть попробуют. И, наверное, хорошо, если народ сам увидит, что большевики не могут создать правительство! Социал-демократы думали, что большевики такие же, как они. Но у нас был Ленин…
И женщина ненадолго замолчала. Затем она спросила:
– Хорошо ли знают в Японии Ленина?
– Как хорошо… тех, кто его знает, больше. Его знают многие, независимо от своих взглядов: одни уважают и любят, другие – боятся и ненавидят. – Японка рассмеялась. – А либералы говорят, что Ленин был великим вождем революции. Но в Японии свой Ленин еще не появился…
Женщина улыбнулась, обнажив ровные зубы.
– Когда произошла Октябрьская революция, буржуазные социал-демократы не понимали, какую огромную поддержку имели большевики среди активного революционного пролетариата, и не понимали, что партия большевиков – это партия самого пролетариата. Русский пролетариат пережил 1905 год, и каждый знает цену крови. Самое главное, – глаза женщины заблестели, – что у нас освобождение женщин шло через революцию, через новые отношения труда и производства, через ежедневную практику. Для женщин во время революции каждый день был как новый век. Работать приходилось очень много, людей не хватало; те, кто раньше оставались в тени, теперь занимали свои места. Женщины учились оценивать быстро меняющуюся обстановку, выполняли свой долг везде, где бы ни оказались. Женщина шла на фронт, была комиссаром, строила баррикады на улицах, находилась между жизнью и смертью наравне с мужчинами – и тем самым открыла в себе способности, о которых не знала, и потребности.
Поэтому все законы для женщин были разработаны на основе реальных трудностей, которые мы пережили, и нужд. Они берутся не из пустых теорий, а из жизненной практики.
Например, в СССР женщина получает право голоса в восемнадцать лет, но в буржуазных странах политики считают, что это слишком рано. Но разве это так? Разве капиталисты не заставляют подростков трудиться на фабрике с тринадцати лет? А не «слишком рано» отправлять их работать в ночные смены?
Пролетариат по своему опыту знает, что восемнадцатилетняя женщина – полноценная производственная единица. Он знает, что восемнадцатилетние женщины могут иметь мнение и выражать его, поэтому дает им право голосовать.
Женщина достала печатную статистическую таблицу и показала японкам.
– Смотрите. В СССР больше 3,2 миллиона рабочих женщин, более трех миллионов состоят в профсоюзе. Триста тысяч занимают руководящие позиции, а сто шестьдесят семь тысяч – члены женотделов. 57,4 процента женщин работают.
У входа сразу ряды длинных парт. За ними – женщины разных лет. На стуле сидит молодой учитель и смотрит на женщин. Кафедры нет, перед ним только стол. Женщины, которые сидят ближе к двери, с трудом умещаются между книжными полками, но, не обращая внимания на тесноту, старательно пишут в тетрадках.
Простая одежда. Прямые плечи. Молодые, средних лет, пожилые – все сосредоточенно пишут.
Обычная, коротко стриженная женщина тихо идет между столами. Она заглядывает через плечо в записи и иногда делает замечания. Японка слышит, как она, посмотрев в тетрадку женщины лет двадцати семи – двадцати восьми, говорит:
– Это неверно. Тут вопрос. Напишите ответ.
Женщина, которой адресованы эти слова, выпячивает подбородок и кивает. Она краснеет.
В Советской России, как объяснила сотрудница на третьем этаже в комнате с портретом Розы Люксембург, процент женщин, которые осуществляют свои гражданские права, растет год от года. Даже в сельской местности доля женщин, участвующих в выборах, увеличивалась следующим образом:
1924 год – 25 %;
1925 год – 30 %;
1926 год – 73 %.
Потрясающий рост.
Тысячи женщин занимают руководящие должности в сельских советах. Сейчас, когда СССР приступил к коллективизации, социалистическому переустройству деревни, последние крайне важны. И естественно, что женщины, которые участвуют в выборах в сельсоветы, и их понимание целей и задач сельсоветов играют важную роль.
При царе женщины в деревне жили тяжело. Теперь их освободили. Но одинаково ли они понимают задачи социалистического строительства? Конечно нет.
Поэтому женотдел Ленинградского совета в Смольном и проводит летние курсы для подготовки выборов в сельсоветы.
Длительность. Два месяца.
Предметы. Что такое власть Советов? Мировая экономика. История партии. Математика. Русский язык.
Слушательницы. Крестьянки, жены и матери, которые по возвращении в деревню возглавят сельсоветы и будут руководить их деятельностью.
Рядом с японкой неожиданно оказалась молодая женщина в льняном костюме. Она тихо сказала:
– Среди них на самом деле есть и секретари сельсоветов. Все прибыли издалека. Одна даже отправила троих детей в «Дом ребенка», чтобы приехать сюда учиться.
Усердно сжимая карандаши, они старательно пишут, пусть на это и уходит много времени.
– Иногда на занятиях непросто. Они не привыкли сидеть за партами и излагать свои мысли. Но посмотрите, с каким упорством они стараются!
Японка в сопровождении женщины в льняном костюме вышла в коридор.
– Сколько часов они занимаются?
– От четырех в день, иногда до шести, – ответила она, направляясь к освещенной лестнице. – Они живут здесь в общежитии и учатся бесплатно. Им оплачивают дорогу и выдают стипендию, пятнадцать рублей в месяц… Вчера мы ходили с ними в Эрмитаж.
– Они члены партии?
– Нет, совсем нет, – возразила собеседница. – Они все беспартийные, но партия не может без помощи беспартийных. Кстати, у вас есть время?
Японке было пора возвращаться в кабинет сто двадцать четыре.
– Я думаю, они были бы рады поговорить с вами, хотя сегодня, как вы говорите, вы заняты. Придете к нам снова?
Конечно, японка не возразила. Но когда и где они отдыхают? Японки спросили у женщины:
– А отпуск есть у вас?
– После того, как окончатся курсы.
Ей двадцать пять. В следующем году она окончит Коммунистический университет. Студенты в этом университете, как и в других советских вузах, проводят часть летних каникул на практике. Здесь – ее практика.
– У меня маленькая дочка… Ей одиннадцать месяцев. – Женщина мягко улыбнулась. – Сейчас она живет с отцом в деревне…
Яркое солнце, бьющее через заднее окно, освещает головы с волосами всех цветов. (Наступило послезавтра, день, на который и договаривались.) Среди них только одна черноволосая. Это японка.
Она встает и говорит:
– Товарищ Кузнецова хотела, чтобы я что-нибудь рассказала. Но я не очень хорошо говорю по-русски, поэтому задавайте вопросы, и я отвечу на то, что знаю. – Японка спокойно спрашивает: – Вы меня понимаете? – и смотрит на других участниц семинара.
– Понимаю.
– Понимаем!
– Не беспокойтесь!
Товарищ Кузнецова в своем платке из чесучи стоит рядом, выпятив грудь. Она приветливо кивает японке.
– …А в Японии у женщин есть избирательное право?
Первый вопрос задает рыжеволосая женщина в белой блузке.
Японка говорит, что нет. В Японии женщины составляют пятьдесят один процент трудящихся, но подавляющее большинство получает зарплату в два раза меньше, чем у мужчин, и не имеет права голоса.
Молодая женщина с первого ряда, которая сидит, опираясь локтями на стол, сердито шепчет пожилой соседке:
– Смотрите-ка! И это цивилизованная страна, где в любой деревне есть электричество! – Затем она поворачивается к японке и громко спрашивает: – А есть ли у японских женщин право свободно выходить замуж и разводиться?
Кто-то тихо отвечает:
– Там продают девочек в корзинках.
– Выдают замуж в восемь лет, я слышала.
Кузнецова смотрит на говорящих и поправляет:
– Это в Китае и Индии, но не в Японии.
Вопросы так и сыпятся.
– Принято ли в школах совместное обучение?
– Могут ли женщины учиться в университетах и училищах наряду с мужчинами?
– Каковы условия жизни сельских женщин? Где они трудятся?
– Что производят в японской деревне?
– Есть ли в Японии профсоюзы?
– Есть ли в Японии коммунистическая партия?
– Помогают ли деревни фабрикам и заводам во время забастовок?
– Есть ли детские сады и женские консультации?
Японка почувствовала живой интерес участниц курсов. Она охотно объясняла всё, что знала. Как видно по вопросам, их задавали женщины, которые будут работать в сельских советах. (На уровне городов и выше в советах есть разные отделы – культуры, здравоохранения, политические и другие. Одни члены входят в культурный отдел, другие – в отдел здравоохранения. Они собираются отдельно и обсуждают вопросы. Решения выносятся на всеобщем собрании.)
После разговора все замолчали. Вдруг раздался вопрос:
– А много ли в Японии мужей, которые бьют жен?
Все рассмеялись. Спросившая опустила голову. Смеялись все, в том числе и японка, но никто не думал, что вопрос был глупый. При царизме крестьяне били жен. Считалось, бьет – значит любит. Это время ушло, но порой в колонке самокритики «Рабочей газеты» появляются такие объявления:
«Иван Волков, рабочий завода N. проживающий по адресу ул. *** Бауманского района, д. 58, кв. 15, трижды в неделю приходит домой ночью пьяным. Сначала он громко стучит в дверь, чем будит всех соседей. Затем он стучится к жене, будит ее и детей, иногда бьет их. Иван Волков состоит в рабочем комитете. Рабочий корреспондент».
– Имеет ли муж право бить жену?
Женотдел в Смольном часто проводит лекции для сельских женщин.
И это – вопрос, который мне прислали.
На первом этаже Смольного большая столовая.
Работники обедают там и пьют чай. Туда можно прийти и съесть суп, мясо и овощи за сорок копеек.
Через большие, широко открытые окна, видны летние деревья и трехцветные фиалки на клумбах. Потолок и стены белые. Сквозняк несет через комнату. Японка сидела среди слушательниц и ела черный хлеб. Она достала из сумочки несколько медяков и серебряных монет. Японских.
– Эта пять копеек, эта десять, эта двадцать.
Ее соседка молча взяла деньги и стала их рассматривать. Вот десять сен с дыркой посредине. Женщина перевернула их, подняла голову и посмотрела на товарок, потом пожала плечами и передала следующей. Товарищ Кузнецова спросила:
– Вы принесли их показать?
Вчера Милов, который работает в культурном отделе, подарил японке на память советский рубль – красивый, новый, блестящий. В ответ японка подарила ему японскую серебряную монету, но не такую красивую.
За столом сидели около тридцати женщин. Японские монеты переходили из рук в руки, и некоторые держали их на ладони, будто взвешивая. Но никто не говорил о деньгах. Говорили о своем:
– Мозоль болит.
– Надо было вчера сходить к врачу.
В деревнях не увидишь иностранных монет. Крестьяне с подозрением относятся к деньгам, которые выглядят иначе.
«Коридоры были переполнены куда-то спешащими людьми с глубоко запавшими глазами. В некоторых комитетских комнатах люди спали на полу. Около каждого лежала его винтовка»[17].
Так Джон Рид описывает Октябрь.
Теперь японка в таком же коридоре читала стенгазету.
Был ясный день. Через открытую дверь коридора виднелась тихая река – приток Невы, который течет за Смольным.
«Мы не лошади!»
На стенгазете – лошадь, раздувшая ноздри.
«В столовой Смольного хлеб режут огромными кусками, люди часто съедают половину, а остальное бросают. Нужен хлеб, подходящий по размеру для наших ртов. Почему его так не нарезают?»
Есть статья о поездке в колхоз под Ленинградом, организованной Смольным. В ней отчет о том, сколько рублей было собрано работниками Смольного на нужды индустриализации.
В СССР стенгазеты выходят повсюду: в государственных учреждениях, на заводах, в школах. Их обычно пишут от руки и сопровождают карикатурами, фотографиями или вырезками из газет и журналов. Даже там, где выходит еженедельник, часто есть и рукописная стенгазета, которая висит на стене рядом с производственным планом.
«Правда» пишет о всесоюзных проблемах пролетариата в СССР. Заводская газета пишет о том же, но в масштабах собственного производства. Стенгазета используется как средство выразить мнение, требования и самокритику внутри коллектива. Поэтому у лифта в редакции «Известий», тираж которых составляет несколько сотен тысяч экземпляров, будут висеть рукописные «Известия» – стенгазета сотрудников.
(В СССР более трехсот тысяч рабкоров и селькоров, которые вносят вклад в строительство социалистического общества, обеспечивая связь между стенгазетами, заводскими изданиями и центральной прессой.)
– Здравствуйте.
За японкой стоял Милов в белой просторной рубашке, с открытым портфелем с документами в руках.
– Спасибо вам за японские деньги. А что у вас? Куда идете сегодня?
– Заседание комитета Ленсовета.
Он смотрит на прочные часы, покрытые проволочной сеткой.
– Еще два часа в запасе. Не зайдете?
Добродушный Милов, сотрудник отдела культуры Ленсовета, во время революции был кузнецом. С 1913 года он состоит в партии. При знакомстве Милов спросил у японки, кто она по профессии, рисуя что-то карандашом. «Я писательница». – «Хм… писатель – это тоже профессия. – И он опустил карандаш и спросил: – А знают ли в Японии „Неделю“ Либединского»?
– Вам показывали кабинет Ленина? – вдруг спрашивает Милов.
– Нет.
– Тогда погодите, посидите.
Он ставит портфель с бумагами на стол в кабинете и поспешно выходит. Вскоре Милов возвращается, вытягивает голову и подзывает японок.
– Пойдемте!
И Милов со связкой ключей идет в коридор.
Японки следуют за ним, сворачивают налево и останавливаются у неприметной деревянной двери. Ключ не тот. Мимо проходит мужчина с брошюрами.
– Не открыть?
– Да, не открыть. Миши тут нет.
По другой стороне коридора ряд таких же комнат.
Дверь открывается.
Японка не спеша проходит в комнату так, будто хочет запомнить всё, что увидит. Милов присоединяется к ней и говорит:
– Ленин был здесь в годы Октябрьской революции. Здесь была комната горничных при Смольном институте благородных девиц.
На стене слева видны следы кранов и раковин. Комната узкая. В ней только одно окошко. Между левой стеной и окном стоит большой шкаф. Он заперт и запечатан красным сургучом.
– Здесь он жил.
Небольшая дверь ведет в другую комнату. Она квадратная, в два раза больше, но всё равно маленькая. На голом деревянном полу стоят три кресла, обитые грубой красной парчой. Диван со сломанными пружинами. Стол большой и нелепый. Две железные кровати, без пружин, за занавесью. Два окна. Другого входа нет, чтобы попасть сюда, нужно пройти через комнату со следами кранов и раковин.
Здесь, в этом кабинете, на этом стуле Ленин работал бок о бок с женой, Крупской, после Октябрьской революции до переезда правительства в Москву.
Ленин в разных комнатах, в разных городах и деревнях во время заграничной ссылки. В музее Ленина в Москве японка увидела, что тот хорошо учился в школе, когда еще носил фамилию Ульянов. Еще там показывают комнату, в которой он жил после переезда в Кремль.
Вот стол, знакомый по фотографиям Ленина из «Правды», которые известны по всему миру. Книжный шкаф с тремя стеклянными дверцами. На стене – карта и плакат «Не курить». Здесь нет кроватей.
Однако на других фотографиях комнаты Ленина непременно видны письменный стол и грубая койка, свидетельство его скромности.
– Здесь было много разных вещей, но их отправили в Ленинский музей. – Милов толстыми пальцами счищает пыль с красной грубой обивки. – Но мебель та же самая.
Пол в комнате деревянный.
– В Смольном много комнат попросторнее и покрасивее. Там был институт для дворянок, но Ленину нравилось здесь. Он смеялся, когда рассказывал, какое тесное место выбрал в таком роскошном дворце.
Всем известно, что во время Октябрьской революции Ленину не то что думать о роскоши, но даже отдохнуть было некогда. Глядя на простую комнату Ленина и вид из нее на Смольный, японка вспомнила карту.
Карта хранилась в музее Ленина в Москве. Ленин нарисовал ее, будучи в эмиграции в Лондоне, чтобы показать товарищам возможные места для проведения собрания. Карта была изображена хорошо и ясно, на ней обозначены даже мельчайшие улочки на случай чрезвычайной ситуации. Как Ленин, иностранец, смог с такой точностью перенести запутанные лондонские закоулки? Это свидетельствовало о его незаурядных способностях.
Ясные, четкие черные линии карты всплыли в памяти японки, когда она сидела в комнате Ленина в Смольном и глядела из окна на крышу снаружи. Расположение комнаты, пространство между крышами, приток Невы, который тек за Смольным. Она ощутила, что Ленин будто провел линии, связывал воедино все эти явления.
«Нет, не только их», – подумала японка. Эти линии, эти связи теперь охватывают весь мир, как бы обходя Землю по кругу, и только крепнут, когда пролетариат борется с ужасными классовыми предрассудками послевоенной Европы.
Милов, выходя из комнаты, сказал:
– Вы видели это? – Он указал на стену.
– Да, я знаю!
Там висел экстренный выпуск газеты от 25 октября, когда Временное правительство было низвержено.
СССР – единственная социалистическая страна на планете, и ровно поэтому здесь с особым вниманием относятся к подготовке будущего поколения, ведь его задача – защищать и развивать социалистическое общество.
С самой революции право нерожденного ребенка охраняется законом. Например, беременные работницы получают четыре месяца оплачиваемого отпуска, до и после родов. Роддомы бесплатны. На одежду и другие расходы выплачивают от двадцати пяти до тридцати пяти рублей, а в первые девять месяцев жизни выплачивают специальное пособие на кормление ребенка. Пункты матери и ребенка открыты в каждом районе. Трудовой кодекс запрещает увольнение матерей с детьми до десяти месяцев и женщин, чей срок беременности превышает пять месяцев, кроме совсем уж исключительных случаев.
Начальные школы и фабрично-заводские училища бесплатны для детей пролетариата и содержатся за счет государства и профсоюзов.
В частности, пионеры как авангард пролетарского класса получают образование, необходимое для строительства и развития социалистического общества.
Воспитание не ограничивается только школой. Это хорошо знали и родители прошлых времен. Вот насколько мрачна была Россия до революции: попы в длинных черных рясах приходили в начальные и средние школы и даже домой к ученикам. Они прижимали холодное распятие к губам ребенка и замогильным голосом спрашивали:
– Знаешь ли ты, кто самый великий в мире?
– Бог.
– А за ним?
Ребенок смотрел на красный нос попа и механически отвечал:
– Царь.
– Верно. Беспрекословно подчиняйся сначала Богу, а потом Царю. Понял?
– Да.
Поп осенял крестом голову ребенка и говорил: «Да пребудет с тобой Бог!»
У буржуа были свои театры, музеи. Рабочий народ, «черный люд», получал от государства только водку, церкви и невежество и платил ему налоги. (Дети рабочих и крестьян не могли поступать в университет. Если они служили в армии, то оставались только рядовыми.) И, конечно же, у рабочих не было времени ходить в театр, куда буржуа приезжали по снегу в санях, запряженных прекрасными лошадьми. (Даже князь Кропоткин писал в мемуарах, что студентом мог слушать оперу только на галерке.)
Октябрьская революция сбросила власть буржуазии и заодно в корне изменила ситуацию. Нынешняя публика, которая слушает «Бориса Годунова» в опере – мужчины и женщины в хлопчатобумажной одежде, днем они трудятся на заводах или служат в различных учреждениях. Теперь в позолоченных ложах, на красных бархатных креслах слушают музыку умытые холодной водой женщины в стираных белых хлопковых блузах и хрустят ароматными русскими яблоками.
Пролетариат не только пользуется достижениями старой буржуазной культуры. Советский Союз находится в авангарде мировой культуры пролетариата: создает новые и необычные пьесы, музыку, кино, и каждый театр предоставляет определенное количество мест за полцены простым рабочим через профсоюзы.
Искусство – одно из оружий классовой борьбы. В пролетарском искусстве Советского Союза отражается реальная жизнь социалистического общества. Оно воспитывает будущих советских взрослых – новую смену.
У английского пролетариата есть лишь бессмысленная лейбористская партия и два миллиона безработных. Смогут ли английские пролетарии водить своих детей в театр?
В США дети богатых получают образование по Дальтон-плану, индивидуалистическому методу подготовки гениев. Но где американский пролетариат, с шестью миллионами безработных и шестнадцатью миллионами голодающих взрослых и детей, найдет такой театр?
Неудивительно, что японка была так тронута. Вот она сидит в одном из лучших ленинградских театров – ТЮЗе – в окружении сотен счастливых детей.
На сцене второй акт спектакля «Дети Индии».
В Индии существует множество религиозных каст. Вот Сундари, индийской девочке, живущей в травяной хижине, нельзя брать воду для питья из источника, потому что оттуда пьют жрецы-брахманы. Стоит ей только подойти к источнику, как ее начинают оскорблять и унижать. Упеш, маленький смуглый мальчик, смотрит на это и негодует. Что же ему делать? Ведь Упеша тоже бьют чиновники-англичане, у которых он работает мальчиком на побегушках. Упеш не умеет читать.
Рагнат, сын Чандранатха Пурпа, врача, который всегда лечил бедных индийских рабочих, и Упеш становятся друзьями.
Место действия – дом Чандранатха Пурпа. Рагнат и Упеш примерно одного возраста, им одиннадцать и двенадцать лет, то есть столько же, сколько и детям в зале, но что вы думаете? Рагнат шагает за занавеску в левом углу, и вся комната делается черной!
– Ах! Рагнат! Где ты! Мне страшно! Во тьме всякие демоны!
– Всё хорошо! Не переживай! Я здесь.
Но что сейчас будет? Мальчики и девочки в зале, затаив дыхание, ощущают напряжение.
– Посмотри сюда, – зовет Рагнат.
Длинная, похожая на ящик коробка светлеет, и из нее будто всплывает человеческая фигура…
– Ой! Помогите!
Неудивительно, что Упеш кричит. Ведь это скелет.
Публика гудит.
– Рагнат! Рагнат!
Зажигается свет, Упеш плачет. Скелет пропадает.
Теперь Рагнат заводит Упеша за штору.
– Вытяни руку.
Свет гаснет, и вместо руки появляются кости.
– Ай-й-й! Я не хочу умирать!
– Да ты не умрешь! Смотри!
Свет зажигается, и Упеш радостно вскакивает.
– Я не умер! Ура, я жив!
Дети, японки и Рагнат смеются и облегченно выдыхают. Это рентген. Очевидно, что некоторые в зале впервые видят действие рентгеновских лучей.
Театр юного зрителя (ТЮЗ) начал свою деятельность в 1921 году под руководством Петроградского городского отдела народного образования.
В программке указан не только список действующих лиц в «Детях Индии». В предисловии простым языком описана социальная ситуация в Индии, а в конце приведен краткий список литературы по теме.
ТЮЗ известен во всей Европе художественными постановками и характерной сценой в греческом стиле. У художественного коллектива есть лаборатории по декорациям, костюмам, свету. Он разделен на специализированные отделы, каждый из которых работает над совершенствованием театрального искусства, внедряя последние открытия.
Педагогическая часть ТЮЗа, возглавляемая белобородым заведующим, который сейчас сидит рядом с японкой и внимательно исследует реакцию детей на сцену, усердно изучает, как развлечь детей и в то же время дать им трудовое, политическое, научное и художественное воспитание в социалистическом духе. Театр – это место напряженной исследовательской работы.
У входа в театр висит большая афиша. Вот спектакли на две недели с 10 июня:
10–15 июня. «Дети Индии» (с третьего класса);
16–17 июня. «Принц и нищий» (со второго класса);
19–21 июня. «Хижина дяди Тома» (с четвертого класса).
Пьесы подбираются под возраст аудитории и становятся всё сложнее. Еще большую зависть японки вызвала таблица под афишей, озаглавленная «Распределение билетов с 29 мая». Там написано, что в определенный день каждая начальная школа, пионерская дружина, детская библиотека, детский дом и фабрично-заводское училище Ленинграда получают бесплатные билеты в ТЮЗ.
Родители ходят во взрослые театры по профсоюзному билету за полцены или бесплатно. Дети бесплатно ходят в Театр юного зрителя через организацию, в которой состоят. Здесь – источник солнечной радости театра СССР.
Даже если спектакль не бесплатный, то всего за двадцать семь копеек можно увидеть разные интересные и познавательные спектакли. Детям из СССР повезло. Это достижение Октября, завоеванное кровью их родителей, братьев и сестер.
(В Москве есть еще два детских театра.)
После второго акта к японке подсел белобородый заведующий педагогической частью.
– Как вам? Не скучаете? Неудивительно.
Японка честно сказала, что это гораздо интереснее, чем смотреть «Спящую красавицу» в классическом Мариинском театре. И это не лесть. Сундари, маленькую индийскую девочку, отдают в храм суеверные родители. Упеш узнаёт об этом и плачет. Контраст между силой суеверий и силой науки, который пытается нарисовать ТЮЗ, хорошо выражен в театральной постановке и может увлечь даже взрослых.
– Мы тоже считаем, что это удачная постановка. Но взрослые часто неправильно понимают чувства детей. Этому всегда нужно учиться.
Между актами – пятнадцатиминутный антракт. Японка выходит в коридор вслед за заведующим. Дети! Дети! Страна детей!
– Здравствуйте, Семён Николаевич! – Это пионер с красным галстуком.
– Семён Николаевич! Я принесла рисунок! – Это девочка с веснушками.
– Подходите сюда.
– Можно я пойду с вами, Семён Николаевич?
Семён Николаевич и японка идут по оживленному коридору, полному детей. Идти трудно. По обеим сторонам коридора в ряд висят рисунки. Дети толпятся, разглядывают их.
– Что это за рисунки?
– Это впечатления детей от спектаклей.
Девочка, которая показывала рисунок, а теперь идет рядом с японкой, говорит:
– Рисунок Саши тоже здесь.
Открыв узкую дверь, Семён Николаевич пропускает детей и японку в небольшую комнату.
Здесь тоже рисунки. Они меньше, чем те, что в коридоре. Здесь цветными карандашами нарисованные лица и дети, которые еле сидят на неустойчивых четвероногих лошадках.
– А теперь, дети, покажите это нашей гостье.
Семён Николаевич протягивает пионеру толстый свиток.
– Что это? Покажите!
– Отойди-ка. Не мешай.
В свитке – кропотливо собранные педагогической частью ТЮЗа сведения, анализ эмоций детей при просмотре спектакля.
– Предположим, что мы впервые ставим «Детей Индии», – поясняет Семён Николаевич. – Мы уделяем большое внимание тому, чтобы уложить возможные эмоциональные реакции – страх, радость, смех, любопытство – в педагогический сюжет. Без постановки невозможно сказать, где будут дети хлопать или восторгаться, но понимать это крайне необходимо. Взгляните на график. Посмотрите: вот дети спокойны, затем отсюда начинается и постепенно нарастает смех. Как только смех утихает, любопытство пробуждается, и начинает длиться напряжение.
Черные зигзагообразные и плавные линии – это волны эмоциональной реакции детей на протяжении пьесы, от начала до конца.
– Маленькие дети устают, когда слишком много смеются, поэтому возникает обратная реакция – их внимание рассеивается.
Дети, сгрудившиеся вокруг стола, с интересом рассматривают график.
В коридоре напевают индийские детские песенки, которые только что звучали со сцены.
За кулисами готовится финальная сцена – индийский народ восстанет против англичан и брахманов. Смуглые дети передавали красный флаг из рук в руки.