Дверь изнутри распахнулась с силой. На широкую мостовую упал свет. Но из дома вышла неожиданно маленькая женщина.

У тротуара стояли два извозчика. Один, на задней коляске, дремал. Кучер на передней, закутанный в черный плащ, обернулся на звук двери. Упряжка поблескивала в ночи.

Маленькая женщина, казалось, очень спешила и, не желая терять ни секунды, с тротуара крикнула кучеру:

– Свободен?

– Куда?

– На Садовую! И еще на угол Страстной и Тверской, шестьдесят восемь, заеду. Два рубля!

– Ладно, поехали.

– Два рубля! Согласен? Поехали.

Извозчик с досадой пробормотал сквозь усы: «Хорошо, хорошо». Иностранка. Сколько ни повторяй, по-русски не заговорит. Примерно это и выражал его тон. Искоса, как обычно смотрят извозчики, он проследил, как японка сначала положила под ноги сверток, который несла в руке, затем – как сама забралась в экипаж, и, когда рессоры пришли в равновесие, цокнул языком и ослабил поводья.

Зимой на лошадей в Москве надевают подковы с тремя шипами, чтобы те не скользили по обледенелым улицам. Такие копыта цокали звонко и четко по гладкому советскому асфальту. На улице, в середине ноября[13], в семь вечера, когда еще ходят люди в легких пальто, уже стоят продавцы яблок с маленькими корзинками. Перед входом на Малую сцену Художественного театра женщина кричала: «Программа! Программа, десять копеек! Программа „Наша молодость“, десять копеек!»

Голос нервный, металлический, чего-то жаждущий. И женщина с непокрытой головой и кипой программок в руке, и прочие прохожие с высоты экипажа скрывались под густыми сумерками и неравномерным светом фонарей, так что лиц было не разглядеть.

По Тверской улице японка обычно ходила пешком, в коричневых туфлях на низких каблуках, жадно рассматривая город, пытаясь впитать его. Теперь, медленно поднимаясь по тому же склону в экипаже, она вспомнила всё, что испытала за три года ходьбы здесь. Всё же советские люди на повозках не разъезжают, поэтому и японка пользовалась ими реже, чем трамваем. Но сегодня – особенный вечер. Совершенно особенный. У японки полно дел. Во-первых, нужно вынуть из неуклюже вздутого портфеля на коленях две бутылки и оставить их в доме на углу Страстной, затем непременно отнести сверток с газетами в дом № 68, а через полчаса она должна сидеть в кресле Реалистического театра, чтобы смотреть «Похождения бравого солдата Швейка». А ведь до семи часов, прежде чем выскочить на тротуар с вещами в руках, она стояла на коленях перед лежавшим на полу дорожным сундуком и, задыхаясь, чихала от какого-то непонятного белого порошка. В вечно захламленной комнате торопливо стрекотала пишущая машинка и слышалась японская речь:

– Ну что ты копаешься? Веревку завязать не можешь?

– Да она рвется, эта веревка! А еще слушай – этот порошок не ядовит?

– Ох уж эти китайские веревки. Ладно, закрой на замок и иди!

На большом квадратном сундуке из березы защелкнули замок. Ящик должен был завтра поехать из Москвы в Японию. И сама японка собиралась завтра наконец покинуть Москву.

Слева – памятник Пушкину. Голова Пушкина, стоящего в знаменитом плаще, смутно темнела среди переплетения фонарей, трамвайных столбов и зимних крон бульварных деревьев.

– Направо или налево?

Японка ответила на голос извозчика:

– Направо! Направо! Прямо к воротам за углом!

Японка быстро вошла в узкие двери рядом с широкими стеклянными, на которых тускло отражалась вывеска «Газета „Вечерняя Москва“». С другой стороны был еще один вход – откуда можно было пройти во внутренний двор – каменный пустой вестибюль, ведущий на улицу с противоположной стороны здания. (Такая планировка не раз спасала жизни многих участников пролетарского подполья до 1917 года.) Она поднялась по лестнице и, толкнув дверь справа, вошла внутрь. Обычный коридор. Вдоль него тянулись одинаковые бежевые двери. За каждой – одна или несколько семей. Последняя дверь была приоткрыта – оттуда доносился звук патефона. Войдя в комнату, японка постучала в дверь, обращенную к окну. На подоконнике стояла, кажется, колба от керосиновой лампы и лежали луковицы.

Под «Венгерскую рапсодию» показалась Лида с пылающими щеками. Она сама удивилась такой музыке.

Японка пожала Лиде руку, заговорила быстро, не садясь, вынула из портфеля две бутылки и взамен получила маленькую баночку с медом.

– Вы ведь всё время простужаетесь, – сказала Лида с дружеской, добродушной укоризной. – Если по дороге в Сибирь снова начнет щекотать в носу, съешьте это – и сразу в постель! Завтра увидимся на вокзале.

– Ах, Лида, не разменяете пять рублей? – Японка уже вышла, но потом вернулась и спросила. – Мне нужно заплатить два рубля извозчику, а он наверняка скажет, что у него нет сдачи.

Лида на минуту скрылась и вышла в коридор с двумя трехрублевками.

– Держите!

– Почему? Тут же шесть рублей!

– Ничего страшного. У меня сейчас только трехрублевки.

– Спасибо!

Лида проводила ее до лестницы и по-японски сказала: «Сайонара».

Когда японка, покачнувшись на рессорах, снова села в экипаж, извозчик уже привычно взглянул на нее искоса.

– Задержались вы, однако, – сказал он тяжело и недовольно.

«Почему же? Я была всего пять минут…» – Но японка уже думала о другом, и она лишь равнодушно ответила:

– Поехали. Тверская, шестьдесят восемь.

Последние несколько дней японка почти не спала. Каждый день она ходила по разным московским улицам, запечатлевая в памяти осенние городские пейзажи, чтобы немного ослабить связь между собой и Москвой.

Позавчера она ходила в московский административный отдел. Пройдя мимо пожелтевших кустов, вошла в здание с колоннадой еще более желтой, чтобы вернуть разрешение на проживание в СССР, приложенное к паспорту. Когда чиновник отделял большой розовый лист (к углу которого была приклеена ее фотография), то задел красную сургучную печать, соединявшую его с паспортом. Сургуч раскрошился, осыпаясь на березовую поверхность конторского стола. Японка и сейчас помнила эти крошки.

А вечером она ехала в экипаже, с газетным свертком у ног. Оставив сверток в доме, она ослабит еще один узел, связывавший ее с Москвой.

Японка взглянула на часы. Потом, приподнявшись в экипаже, оглядела высокие дома с оштукатуренными карнизами, тянувшиеся справа за шумной толпой прохожих. Где же этот номер шестьдесят восемь? Она сама никогда раньше здесь не бывала.

– А, вот там! Там!

На обочине валялись бочки из-под цемента, изогнутые старые рельсы и обломки арматуры. За воротами почему-то было совсем темно. Наверное, найти вход в тесную съемную квартирку № 5 нелегко. Когда японка, устремив всё внимание к воротам, вышла из экипажа, кучер спросил:

– Опять? Задержитесь – без надбавочки не обойдется!

Он произнес это ядовито, не оборачиваясь. Японка на мгновение остановилась, будто проверяя, правильно ли расслышала слова за спиной, потом спокойно, но твердо сказала:

– Взгляни-ка на сверток. Я по делам езжу, а не болтать!

Извозчик только пошевелился на козлах, но ничего не ответил. Японка быстро вошла в черные ворота.

В Москве в незнакомых дворах всегда становится жутко. Большие, заваленные хламом, безлюдные. Но в глубине, за ними, в чистой, светлой квартире с набивной скатертью на столе жила врач Мария – и японка удивилась. В комнате горела старая печка, было тепло. Пили чай – на столе стояло блюдце с земляничным вареньем.

– Выпейте хоть чаю! Завтра вечером, даже если захочется, моего чаю вам уже не попробовать.

– Не могу, Мария Андреевна. – Японка, с сожалением глядя на блестящее клубничное варенье, пошла к двери. – Времени совсем нет. В другой раз.

– В другой раз?

– Через десять лет!

– Ай-ай-ай!

– Ну а что? Две пятилетки пройдут – вот и десять лет!

Японка вернулась к экипажу. Опустившись, почти откинувшись на сиденье, она сказала, обращаясь к спине извозчика:

– Ну всё. Давай на Садовую.

Извозчик натянул вожжи, и по спине вороной лошади пронесся удар кнута. Трогаясь с места, не поворачиваясь, сказал:

– Три рубля давай. Столько ждать пришлось.

Но японка прожила в Москве уже два с половиной года.

– И сколько ж это ждать пришлось, дедушка? – На самом деле крепкому извозчику было лет пятьдесят. – У меня ведь часы есть.

– А ты не говорила в начале, что будешь туда-сюда разъезжать, – грубовато возразил кучер, но без деревенского говора. – Любой бы за такое пять рублей взял.

– Подумайте-ка, это ж какая советская гражданка отдаст два рубля за то, чтобы проехать несколько кварталов по Тверской?

– Ничего не знаю! – перекрикнул ее извозчик среди стука копыт. – Ты должна заплатить.

Японка не ответила.

– Как ты думаешь, сколько нынче корм для лошади стоит?

Мысли японки, которые до этого метались между разными делами, теперь сосредоточились на кучере.

«Вот ведь, – подумала она, – неужели и вправду хочет содрать с меня три рубля?»

В Советской России часто говорят об «автомобилизации». Нижний Новгород, в прошлом знаменитый своими ярмарками, теперь известен как город, где находится крупнейший в СССР автомобильный завод. Производимые там советские «форды», украшенные маленьким красным флажком над фарами, сначала «покатились» по экрану в хронике Союзкино, а затем – по новым московским асфальтовым дорогам. В 1929–1930 годах автомобилей в Москве стало больше, хотя всё равно недостаточно. Однако соотношение между спросом и предложением у занятых москвичей всё еще было далеко от равновесия.

Следует учесть, что в 1929 году урожай овса невелик, поэтому слова кучера о том, как дорого нынче прокормить лошадь, казались японке вполне правдоподобными. Стоимость овса представляла проблему не только для упрямого извозчика, но и зерновых производственных кооперативов.

Такси в Москве принадлежат государству. Водители получают оклад, как и пролетарии, работающие на заводе. А вот извозчики на старинных пролетках с красными колесами объединены лишь в товарищеские артели взаимопомощи, но занимаются частным промыслом: владельцы имеют собственные средства производства. У кого-то и лошадь, и повозка свои; у других только своя лошадь, а повозку берут напрокат. Частники не состоят в профсоюзах транспортных рабочих. Хозяйственная структура СССР стремительно социализируется, и даже ремесленники-одиночки (сапожники, портные, парикмахеры – все со своими инструментами) постепенно объединяются в коллективные производственные кооперативы.

Естественно, красные колеса извозчичьей пролетки и цокающие копыта уже не приносят прежней прибыли. К тому же овес подорожал. Советской деревне в ходе коллективизации в рамках пятилетки требовались рабочие руки. А еще и коллективное животноводство: в деревне нужна была каждая корова, каждая лошадь. Разве не лучше стать колхозником и гарантированно иметь пропитание, чем ездить по городу, расходовать дорогой овес и платить налоги, когда извоз уже не окупается?

С начала лета 1930 года число пролеток в Москве резко сократилось, а плата за проезд удвоилась. Москвичи нагружали извозчичьи повозки до отказа и долго торговались у вокзалов, проявляя чисто славянское терпение. Если бы не такие обстоятельства, то как бы маленькая японка в поношенном пальто решилась заплатить два рубля за четверть часа езды?

Японка велела остановить пролетку, не доезжая до Реалистического театра, немного проехав перекресток у Садовой. Она сошла на тротуар у лип, обернулась к извозчику на козлах и сказала:

– Я заплачу, как и договаривались, два рубля. Рубль будет?

– Меньше трешки не возьму!

– Это справедливая цена, не много, но и не мало. Не прибавлю ни копейки.

– Три рубля! Три рубля!

Извозчик, повернувшись на сиденье, приблизил черную бороду к стоявшей на тротуаре японке и протянул густым басом:

– Три рубля… поняла? Плати. Ты же не сказала, что будешь останавливаться.

Японка твердо посмотрела на него и отчетливо, по слогам произнесла:

– Ты же русский? Так неужели не понимаешь, что, если пассажир говорит «заехать», значит, придется заехать?

Извозчик помолчал и, уже тише, сказал:

– Да не сказала же!

Потом вдруг театрально развел руками по сторонам, оглядываясь вокруг, словно желая обратиться к прохожим, воскликнул:

– Что ж это такое? Ты ведь ехала в моей пролетке, а теперь, когда доехали, говоришь, что не заплатишь! Как так можно?

Черные глаза японки засверкали, как угли под пламенем. Ставя ногу обратно на подножку экипажа, она коротко, с вызовом сказала:

– Ну что ж, поехали к милиционеру!

Извозчик дерзко ответил:

– Поехали!

Японка невольно, но так, чтобы кучер не заметил, улыбнулась, охваченная каким-то странным весельем. Как всё это понимать? Теперь, в двадцать минут восьмого, пролетка с японкой медленно катится обратно по людной Тверской, в сторону, откуда они приехали. Она словно прижата к самому краю проезжей части – копыта лошади переступают еле-еле, будто под ними вырос страшный вулкан. Медленное движение и неестественно, и утомительно. Лошадь потом переходила на шаг, и тогда извозчик поспешно натягивал вожжи и снова заставлял ее тащиться черепашьим ходом. Так медленно, что лица встречных прохожих казались увеличенными, как на киноэкране. «Ах, чертов извозчик!»

Извозчик молчал, лошадь еле плелась. Он словно проверял, чья выдержка окажется сильнее: его или этой маленькой иностранки. Он уже выругался – ведь они ехали не прямо от перекрестка у Садовой, а сделали крюк. И всё так же медленно.

Повернув с главной улицы налево и проехав несколько кварталов по темной булыжной дороге, извозчик остановил пролетку у дома, окрашенного снаружи в синий цвет. Он долго всматривался, потом недовольно проворчал:

– Черт побери! Переехали!

В низком освещенном окне, выходящем на улицу, виднелись несколько молодых людей в рубашках, они оживленно переговаривались. Снаружи их было не слышно – только свет из окна падал на улицу.

Извозчик сердито набросился на японку:

– И что? Здесь ведь до недавнего времени была милиция! А теперь ее нет!

– В Москве ведь не один участок, – спокойно ответила японка. – И на улице милиционеры стоят.

– Молодая вроде, а вот до чего доводит человека! Позор! Нечестная вы! Таких пассажиров у меня еще не было!

Японка отвечала одно:

– Я назвала справедливую цену и села на справедливых условиях. Теперь не уступлю. Буду стоять за правду до конца, вместе с советской властью.

Они снова оказались у памятника Пушкину (ведь Садовая и Страстная – совсем рядом). Извозчик загнал пролетку в углубление улицы, где обычно стояли такси, – теперь пустое, – огляделся по сторонам, потом медленно спустился с козел и направился к площади. Он вернулся, ведя перед собой молодого постового.

Японка свесилась из экипажа и объяснила милиционеру, что произошло. Извозчик стоял в стороне, спиной к милиционеру. Вокруг уже собралась толпа. Молодой патрульный, надувая грудь в черном кафтане, поиграл красным жезлом, зажатым за ремнем, а закончив слушать, поднял руку к фуражке и сдвинул ее назад по-русски.

– Вам в участок, – сказал он, а потом, обращаясь к извозчику: – В милицию иди. Я занят.

Он обратно пошел к площади.

– Что это?

– Слов, что ли, не понимает?

Толпа зашумела.

– Что случилось? Что ей нужно?

Японка, оставаясь в экипаже, спокойно оглядела собравшуюся вокруг толпу. Она знала эту московскую толпу, когда стояла в очереди за хлебом или толкалась в трамвае, знала их характер и настроение.

– Почему вы встали?

Извозчик слез с экипажа и, стоя у лошади, низким голосом ответил:

– Иностранка не хочет платить.

– Русского не понимаешь?

– Понимаю! – ответила японка.

Извозчик промолчал.

Молодой человек в коричневой кожаной шапке, судя по всему комсомолец, пробрался сквозь толпу. Он на мгновение взглянул на иностранку в экипаже, выбросил окурок сигареты и потоптал его ногой, чтобы потушить.

– Иди-ка в милицию, – сказал он извозчику. – Она на Тверской.

– Там ее уже нет, я туда ходил.

– Еще дальше.

Кто-то крикнул:

– Дом сто десять, на Тверской!

Извозчик, словно ободренный словами толпы, снова взобрался на козлы. Лошади зацокали копытами. Снова высокая часовая башня газеты «Известия». Свет от кинотеатра «Арс» падал на плечи и грудь прохожих, окрашивая их в красный.

Не ускоряя шаг, он снова пересек Садовую и остановил экипаж ровно у того фонаря и липы, где японка недавно сходила. Он повернулся к ней и сказал:

– Иди домой!

Японка сначала не поняла слов извозчика.

– Иди домой! Дальше не поедешь.

Похоже, он расстроился, но упрямо и стойко, презрительно громко сказал:

– Денег не нужно. Тебе ведь хочется? Так бери.

Японка, держа в руках саквояж, где были баночки с медом, спустилась и, немного пройдя назад, направилась к продавцу яблок у трансформаторной будки.

– Сколько за одно?

Яблоко было местами подпорченное.

– Пятнадцать копеек.

– Дайте тогда два.

Прохожие шли бесконечным потоком.

Кто-то из ожидавших автобус повернулся – и японка заметила глаза и черную бороду извозчика, который с нетерпением ждал, когда она разменяет деньги.