Наконец-то – пора, пора, прощай, Москва!
Утром в сотый раз японка сходила на почту. Кажется, ее лицо слишком уж часто мелькало у окошка с заказными посылками – служащая с желтыми пушистыми волосами сердито сказала:
– Да я ведь уже с самого утра видела вас раз двадцать!
– Извините. Всё же я жила в нашей Москве три года. Сегодня ночью я возвращаюсь в Японию. Завтра уже не приду, а отправить вещи больше некому, уж потерпите, пожалуйста.
– Вот как.
Служащая снова посмотрела на круглое маленькое лицо японки, которая появлялась перед ней почти каждый день.
– Всё это в Японию? Всё дойдет?
Японка не знала.
Вот большие черные цифры «25» на огромном календаре, висящем в просторном зале, электрические часы с движущейся минутной стрелкой. Шорох шагов. Японка открывала и закрывала тяжелую дверь почты, словно стараясь запечатлеть всё в памяти.
После того как Ю. пришла, они обошли всех на прощание, собрали оставшиеся вещи; японка устала, устала до изнеможения. И в конце концов она только ждала, чтобы поезд скорее отправился и можно было спокойно лечь. Шесть часов пятнадцать минут вечера.
Три рубля десять копеек. Обед на двоих.
Он ужасно подешевел. В декабре 1927 года, по дороге в Москву, обед из трех блюд (суп, мясо или рыба, десерт) в вагоне-ресторане стоил два с половиной рубля на одного. Теперь в цену даже входит бутылка минеральной воды «Нарзан» за тридцать копеек. К тому же в супе есть мясо! Снизить цену на обед, чтобы он стал всем доступен, и увеличить на ужин, с платой за каждое заказанное блюдо – вот она, советская рациональность.
Ю. упрямо твердит, что, когда приедет в Вятку, обязательно купит знаменитый местный портсигар.
В купе тепло. От усталости японке кажется, будто она едет не домой, а беззаботно путешествует по стране.
– Будь осторожна. Вятка может печально прославиться по всей Японии. Не хочу, чтобы ты попалась какому-то воришке и потом на всю Японию раструбили, что Транссиб – это такой воровской притон!
– Не беспокойся! Я всё понимаю.
Когда стемнело, приехали в Вятку. Это центр Вятско-Ветлужского экономического района. Как только поезд остановился у платформы, Ю., накинув свое потертое пальто, которое уже вызывало у советских людей почтение и ассоциации с КИМом, выскочила из вагона.
Потом японка пошла в зал ожидания, но магазина с такими сувенирами там не было. Снова выйдя на открытую платформу, слабо освещенную электрическим светом, японки, увидев мужчину в форме государственной безопасности, спросили:
– Где вы купили это? Нам нужен киоск.
Мужчина нес в руке два портсигара, воротник его мундира был расстегнут.
– Вот туда, вон за те ворота. Пойдемте, я провожу вас, – сказал он.
Японки отошли от платформы, вошли в какие-то странные ворота, перепрыгнули через грязь – и оказались перед черной толпой. В темноте под крышей ларька блестели глаза разгоряченной торговки, окруженной темной волной человеческих голов. Берестяные коробочки, изделия из поделочного камня, кольца, ожерелья, чернильницы.
И правда, здесь человеку с лишним рублем в кармане следует быть начеку.
По крайней мере все, кто сюда сбежался на двадцать минут стоянки, пытались во что бы то ни стало заполучить у этой единственной торговки коробочку, чернильницу или, как Ю., приглянувшийся заранее портсигар и при этом, не уступая друг другу, толкались, чтобы не остаться без сдачи. На той же площадке был еще один ларек, где продавали хлеб. И там тоже собралась толпа.
Когда прозвенел третий звонок, Ю. с японкой вернулись в купе.
Утром, когда японка открыла окно, на желтой, позднеосенней траве пятнами лежал легкий снег.
Полустанок посреди кедрового леса. На соседнем холме рядами стояли ярко окрашенные синие и красные сельскохозяйственные машины. Старые земли становятся новыми. Производство именно таких машин СССР намерен увеличить на четыреста процентов по пятилетнему плану.
За окном – одни сосны: их столько, что стекло кажется зеленым. Вдруг виды открылись. Лес вырублен до самого горизонта. Через равные промежутки тянутся вдаль башни высоковольтных линий. Японка поспешно взглянула в другую сторону, где провода пересекали железнодорожное полотно и снова уходили вдаль, за темный, как челка, лес, откуда взлетела стая дроздов. И кто теперь скажет, что Сибирь – унылая пустошь?
Миновали Екатеринбург – теперь Свердловск. Разница с московским временем – два часа. Проехали. Поезд остановился на высокой насыпи, примерно на уровне второго этажа каменного вокзала. Под станцией, внизу, стояли два фургона «Форд». Даже из вагона видно, что уже строятся несколько новых заводов. Уральская область с центром в Свердловске – важнейший район СССР по добыче угля и производству сельскохозяйственных тракторов. В 1930 году американский капиталист, услышав слово «Урал», уже не вспомнит об охоте на медведей.
Мягкое, голубовато-серое небо. В старом городе под ним отражается холодноватый, слабый дневной свет. Строительные леса. Новые и новые ряды кирпичей.
Японка стоит на площадке вагона и провожает взглядом Ю., которая легкой подпрыгивающей походкой идет к станции с голубым чайником, чтобы взять кипятку. Всё вокруг покрыто снегом. В СССР издавна существует обычай: на любой, даже самой глухой станции к приходу поезда готовят кипяток и бесплатно раздают его путешественникам. Поэтому часто можно видеть, как при остановке поезда множество мужчин с никелированными или жестяными чайниками, а порой и с одной чашкой в руках бегут куда-то по платформе. Чай, чайник для заварки, сахар, стакан, ложка. И это есть не только у граждан СССР. И у японок тоже есть.
Сегодня японка видела большой колхоз. После уборки, где работали тракторы, стояли стога соломы. На них уже лег снег.
Ах, скорее, скорее! Вон там виднеется высокая башня «элеватора»! (Элеватор – это автоматическое устройство для погрузки зерна в вагоны.)
Японке попалась местная крестьянская газета под названием «Коммуна». Она выходит два раза в пятидневку, состоит из десяти страниц, и редакция находится в профсоюзе железнодорожников на станции Барабинск Омской железной дороги. Теперь уже невозможно достать газеты, издаваемые в Москве – «Известия» и «Правда», – свежее, чем от двадцать пятого числа. Японки едут на курьерском поезде. Он, хотя и вышел из Москвы только три дня назад, уже опаздывает на восемнадцать часов и мчится по Сибири, будто распространяя новости из самого центра Союза.
Эта «Коммуна» – выпуск за двадцать седьмое число. Японка прочитала ее с большим интересом, от начала до конца. Как раз сейчас в этом районе идет «заготовка масла» – сезон маслоделия.
«В октябре по Барабинскому району намечено заготовить 190 центнеров масла. За 20 дней октября поступило около 135 центнеров. По всей видимости, октябрьский план маслозаготовок будет выполнен. Это хорошее начало <…> сентябрьский план маслозаготовок Барабинский район выполнил лишь на 75 процентов. А в октябре за две десятидневки уже поступил 71 процент месячного плана. Колхоз показывает пример! Выполнить весь план и в срок!»[10] Товарищи кооператоры и колхозники! Не снижайте этого темпа!
Дальше приведено интересное сообщение селькора – критика, посвященная производству масла. «Сменить директора маслозавода! Директор В.-Назаровского маслозавода Гордеев не желает следить за производством. На заводе царит бесхозяйственность. Не бывает ни одного дня, чтобы завод не чувствовал нужду в топливе. Вода для завода доставляется грязная. От этого портится качество вырабатываемого масла. <…>
В деревне В.-Назаровой имеется отделение маслозавода. Помещение этого отделения пришло в ветхость. Двери сорваны. Из-за холода невозможно работать. <…>
Недавно директор ездил рассчитывать сдатчиков молока в деревню Красноярку. Там он трое суток беспробудно пьянствовал и в результате потерял лошадь, принадлежащую маслозаводу. Гордеев – зажиточный. Он имеет три лошади <…>. Раньше Гордеев держал несколько батраков. Сейчас он также держит работника – 19-летнего батрака Крикова Николая»[11].
Когда японка переписывает эти факты в блокнот, Ю., теребя красный карандаш и разбирая вырезки, спрашивает:
– Что ты там шуршишь?
– Читала, как молочный кооператив собирает молоко у крестьян?
Когда в СССР переходили к коллективному хозяйству, главной трудностью и для крестьян, и для правительства оказалось животноводство. От коллективного хлебопашества – к коллективному животноводству. Оно всегда требовало особо активного стимулирования. И судя по этой газете, договор о поставках молока был существенно изменен в пользу крестьян. Прошлогодний договор не учитывал потребление молока самими крестьянами. Иными словами, норму устанавливали не по количеству человек в каждом хозяйстве, а для всего Барабинского района – в среднем 6,6 центнера молока в год с одной коровы. Если разбить по отдельным хозяйствам, получалось:
Хозяйства с одной коровой: 4,6 центнера;
С двумя коровами: 6,0 центнеров;
С тремя коровами: 7,5 центнера.
А в этом году средняя норма по району установлена 5,666 центнера на корову, а для отдельных хозяйств нормы следующие:
для семьи из пяти человек с одной коровой – 3,0 центнера,
для семьи из восьми человек с двумя коровами – 4,4 центнера.
Большая река. Мутные, темно-бурые воды. Берега покрыты снегом. На карте японка увидела, что это Иртыш. За железнодорожным мостом начинается Омск.
Стоянка в Омске – сорок минут.
Лавки торговцев за пределами вокзала.
Масла – сколько угодно.
Три помидора за пятнадцать копеек.
На ладони они похожи на плоды дикой тыквы. Помидоры оказались невкусные. Пустую бутылку из-под «Нарзана» наполнили молоком за пятьдесят копеек. Большой круглый калач, похожий на резиновую подушку, стоил рубль. Женщина с детьми из соседнего купе взяла два таких, надела один на руку своей старшей дочки, примерно шести лет, по имени Соня, а другой – на руку ее младшему брату, не очень смышленому мальчику лет трех, с «интернациональным» именем Новомир.
От холода даже уши болят. Негр-коммунист, которого японки часто видят в вагоне-ресторане, гуляет, выдыхая белое облачко пара, вместе с русской коммунисткой, и оба выглядят совершенно счастливыми. В их компании есть и немцы, и американцы, и за столом эта коммунистка говорит то по-немецки, то по-английски, то по-русски. (Перед отъездом из Москвы произошел такой случай. На завод пригласили американского инженера. Инженер привез с собой несколько рабочих, среди них был и негр. Один белый рабочий ни с того ни с сего вдруг ударил своего чернокожего товарища. Он, видно, подумал, что находится в родной свободной Америке – в цивилизованной стране, где в линчевании негров участвуют даже полицейские. Но это видел советский пролетариат. Прямо на месте провели общее собрание – товарищеский суд. По решению коллектива белого рабочего отправили обратно в Америку.)
Примерно в двух часах пути от Омска построена совершенно новая зерновая перевалочная станция. Грузовые вагоны с сосульками, свисающими с крыш, движутся под высокий элеватор, ведомые паровозом. Холодный новый сибирский пейзаж. Три часа тридцать минут пополудни. Яркий закатный свет падает на равнину, и снег кажется пурпурным. Лес – цвета меди. Маленькая станция. Березы. Деревянное здание вокзала, окрашенное в желтый цвет. Прямо по-чеховски. Начальник станции в красной фуражке выходит один и подбирает со снега выброшенную из почтового вагона посылку. На ней наклеено множество марок.
Прошлой ночью, около часа по свердловскому времени, прибыли в Новосибирск. Когда в Москве покупали билет до Владивостока, японка даже подумывала сделать остановку в Новосибирске. Это культурный и производственный центр Новой Сибири. Но в полночь при пятнадцати градусах ниже нуля ничего не поделаешь. Японка подняла штору в купе, завернулась в одеяло и любовалась мерцающими огнями города.
Когда японка немного вздремнула и затем снова открыла глаза, поезд всё еще стоял.
К кому-то в соседнее купе пришел посетитель из города.
– Сейчас ведь уже четыре утра! Да ну! – сказал мужской голос. Время снова перевели на два часа вперед. На этот раз японки не смогли добыть расписание поездов. Японка достала из чемодана большую экономическую карту. Москва на карте – маленькая красная точка. А японки день за днем уезжают всё дальше по просторам и лесам Сибири.
Остановились на какой-то станции. Над входом в здание вокзала висит красный плакат.
«Готовьтесь, товарищи, к выполнению третьего года пятилетки!»
Перед плакатом стоит группа крестьян – мужчины и женщины – и наблюдает за поездом и прогуливающимися пассажирами. Сегодня японка снова видела новый элеватор. Он еще не был полностью достроен, а на вершине уже развевался красный флаг.
Около часа дня, прямо перед остановкой в Нижнеудинске, раздался сильный звук, и японка невольно втянула голову в плечи – рядом с ней разбили стекло.
– Мальчики!
– Видела?
– Их было трое. Я видела, как один поднял камень…
Когда японки выезжали из Москвы, зашел проводник и поспешно опустил штору на окне.
– Нужно держать вот так, – сказал он.
– Почему?
– Камнями бросаются.
Японке не хотелось верить, и она переспросила:
– Зачем?
– Хулиганы, вы же знаете.
Когда поезд остановился, она вышла посмотреть – еще одно окно в хвосте тоже разбито. Видимо, камень был маленький: осталось лишь крошечное отверстие, словно от пули пневматической винтовки, и пошла трещина. А здесь – полностью вдребезги.
Говорят, мальчишку поймали. Наверное, родители заплатят большой штраф.
Поезд остановился где-то под сосновым лесом. Похоже, кто-то увидел зайца.
В коридоре:
Мужской голос: «Местные жители не едят зайцев».
Женский голос: «Но ведь их тут много ловят? Можно было бы построить консервный завод».
Неожиданный ответ. После этого стало тихо. Слабый отблеск солнца падает на снег. Сегодня поезд несколько раз останавливался в местах, где нет станций, и даже отъезжал назад.
Из-за разбитого стекла холодно. Надев шапку и накинув пальто на одно плечо, японка сидит у окна, похожая на бродяжку.
Японки вдвоем по очереди печатали на машинке каталог книг.
На снегу стоят сосны. Черный, впечатляющий вид. В нем что-то восточное. Монголоид мчится в повозке, запряженной лошадью, полы длинной одежды хлопают на ветру.
Иркутск. Японки переводят время еще на час вперед.
Комната проводника находится в углу каждого вагона. Там стоит самовар на горящих углях и дымит. За решеткой хранятся стаканы с подстаканниками, ложки и прочее. Проводник разносит пассажирам чай. Есть и небольшой трансформатор. На стене висит список вагонного инвентаря.
– Когда вы возвращаетесь в Москву, всё это проверяют?
– Да, всё проверяют. За то разбитое стекло нам вдвоем придется заплатить одиннадцать рублей. А в вашем случае всё в порядке – виновного поймали, и бумаги уже переданы.
Теперь понятно.
Позавчера, когда разбили стекло в двери на площадку к вагону-ресторану, японка, не задумываясь, спросила:
– Кто его разбил?
Тогда этот молодой проводник-партиец вдруг раздраженно ответил:
– Не знаю.
Проводник получает семьдесят пять рублей в месяц. В СССР трудящиеся обладают многими правами: например, работника нельзя уволить без его согласия, за исключением случаев сокращения на заводе, трех прогулов без уважительной причины за месяц или заключения на срок более двух месяцев. Зато спрашивают с них тоже крепко.
Ясно.
Проехали Читу, пока японка спала. Часы перевели еще на один час вперед.
Пять минут первого.
Поезд остановился на маленьком деревянном мосту.
Прижавшись лицом к окну и посмотрев налево, японка увидела что-то похожее на станцию. Но до нее далеко, а поезд стоит возле холма, занесенного снегом.
– Как называется станция? – спросил из коридора Новомир.
– Деревянная! – ответила старшая девочка, стоявшая рядом, держа в руке куклу.
Там, дальше, другой мальчик задает тот же вопрос своему отцу.
– Это станция, названия которой никто не знает.
Вошел проводник, весь в снегу, с красным от холода носом, снимая перчатки.
– Фу-ух!
– Что случилось?
– У мягкого вагона сломалась ось. Еще немного – и перевернулся бы.
Японка вышла на площадку, ухватилась за поручни и, наклонившись, посмотрела на заднюю часть поезда. В глубоком снегу уже разожгли костер. Машинист в темной фуражке и сапогах без конца заглядывал под вагон и отдавал распоряжения. Повсюду разбросаны деревянные шпалы. Принесли какой-то черный железный предмет и бросили его в снег. Мужчина, похожий на крестьянина, снял с себя овчинный полушубок и влез под вагон. Отсюда видно только носки его валенок.
Солнце сверкает. Снег подмерз, холодно. Мальчик-монголоид в треугольной шапке с красным помпоном пробирается по снегу в сторону дома за низким забором. За ним следом идет пес.
Когда японка вернулась, из крайнего купе высунулась женщина.
– Что случилось?
Ее муж стоял в коридоре спиной к ней, расставив ноги, и курил трубку.
– Так, эпизод, – ответил он.
Во всех монгольских деревнях много собак…
Поезд стоял в снегу больше двух часов из-за ремонта.
Почти целый день ехали вдоль верхнего течения Амура – реки Шилки. Сугробы. Кустарники, вечнозеленых деревьев не видно. Горы. Дома отличаются от сибирских – крыши у них тонкие, дощатые. Вокруг каждого дома тянется изгородь, внутри держат коров, лошадей, свиней и коз. И дома низкие, и изгороди низкие, и везде снег. На снегу у берега тянутся мелкие следы – то ли зайца, то ли какого-то зверька.
Вода в реке уже почти замерзла. Пейзаж совсем не похож на плодородные черноземы, виденные при выезде из Москвы, или на величественные леса Центральной Сибири – это печальная, но прекрасная окраина Дальнего Востока. А за чередой гор – Монгольская Народная Республика.
То ясно, то облачно.
За окном поезда пролетает косой холм из гальки. В полдень, выглядывая наружу, видишь то же самое.
– Скучный пейзаж!
– Безайс сказал, что это уже сотая гора с одинокой сосной, и они ему надоели[12].
На Малой сцене Художественного театра идет спектакль «Наша молодость» о комсомольцах времен Гражданской войны: их чувствах, совершаемых по юности ошибках, мужественном исправлении последних. Безайс отправляется на подпольную работу в Хабаровск, сидя в вагоне, украшенном картинами. По дороге он говорит это девушке, которую посадили в тот же вагон.
Поезд японок тоже шел девятый день из Москвы. Впереди Хабаровск. Когда проезжали маленькую станцию, японка увидела женщину: та шла за водой с коромыслом, на котором висели деревянные ведра. У станции был квадратный колодец с надежной крышкой. Ведро с водой можно поднять, вращая за рукоятку большое колесо. Даже в сибирской глубинке колодцы такие же.
В Японии за водой ходят женщины. И в России этим занимаются тоже женщины. В той деревне из-под снега развевалось красное знамя сельсовета.
Пейзаж был скучным, поэтому японка весь день читала книгу «Колхоз „Заря“», чувствуя себя будто дома.
С 1928–1929 годов, когда началась пятилетка, к строительству социализма активно приступили не только рабочие, занятые непосредственно в производстве, но и художники, писатели и кинематографисты. В своих произведениях работники искусства ярко воссоздавали новую реальность, изменения быта и чувств рабочих и крестьян, содействуя построению социалистического общества.
Молодые кинематографисты с камерами отправлялись в деревни, шахты и глубины лесов. (А японские любители кино видели в Токио шедевр – документальный фильм «Турксиб».)
Писатели и журналисты с химическими карандашами, следы которых от влаги становятся фиолетовыми, приезжали в деревни, где начиналась новая жизнь в колхозах, на рыбные промыслы и в окраинные регионы (Центральная Азия и Сибирский край). Творческие объединения набирали добровольцев и вместе с молодыми актерами Мейерхольда и театральными работниками (ТРАМ) отправлялись из Москвы на специально оборудованном поезде для культурной пропаганды.
Появились интересные отчеты о новой жизни в деревне. Государственное издательство выпускало дешевые издания по пять и двадцать копеек.
«Колхоз „Заря“» – пятнадцать копеек. В книжке коротко, без прикрас и субъективных оценок описывается, как в сложных условиях создавался колхоз, как разные люди работали и даже как медлительный пастух Васька с энтузиазмом управлял тракторами, как в семьях в Октябре возникли разногласия из-за поддержки новой власти вплоть до разводов и как деревня противостояла соседним с множеством зажиточных крестьян. В книге показывается, как новая сила вырастает из традиционных устоев и в итоге со временем меняет сложившийся уклад. Для таких книг не нужен словарь.
Время снова перевели на час вперед.
Они полностью перешли на дальневосточное время – теперь оно совпадает с японским. В Москве, когда порой занимались чем-нибудь допоздна, вдруг вспоминали:
– Интересно, который час сейчас в Японии?
– Сейчас… два часа, значит, в Японии девять утра. Уже пошли в школу.
Поезд до Владивостока опоздал на более чем двадцать часов. По расписанию он должен прибыть сегодня ночью, но, вероятно, доедет только завтра вечером. После десяти дней в поезде полдня или день задержки уже ничего не изменят. Все становятся спокойнее и постепенно начинают наслаждаться путешествием, которое близится к концу.
– На сколько же еще мы опоздаем во Владивосток?
– По крайней мере часов на пять.
– Ну и ладно, всё равно этот поезд дальше Владивостока не поедет.
В коридоре разговаривают мужчины.
Вот восточный пейзаж. Снег на деревьях пушистый и мягкий.
Вечером, когда японка была в вагоне-ресторане, мужчина, сидевший за соседним столом на четверых, ел, похрустывая, жареную куропатку (вид дикой птицы) и, облизав пальцы, спросил:
– В Сибири уже есть снег?
Действительно! Они едут по Приморскому краю.
В вагоне-ресторане вечером было оживленно.
Те, кто ехал с самой Москвы, возбужденно предвкушали окончание долгого путешествия. Другие, только севшие в поезд, едят здесь свой первый ужин. (В вагоне-ресторане кормят вкуснее, чем в обычной столовой.)
Мужчина, спросивший о снеге в Сибири, заговорил через проход с товарищем в очках, который тоже ел куропатку:
– Ну а у вас там как?
Тот слегка поднял плечи, почти незаметно.
– Ну, кое-как.
– Масло хорошее, но как-то совсем не сытно, хотя, собственно, это и к лучшему…
Половина жареной куропатки на тарелке стоит один рубль пятьдесят копеек.
За столами незнакомцы спрашивали друг друга о погоде в других местах.
Вечером, чтобы выпить японский чай, японка пошла к проводнику и взяла чашку с кипятком. Старший проводник, не партиец, попросил угостить его чаем, если останется.
– Ты знаешь японский чай? Он зеленый, пьется без сахара.
– Конечно знаю! Когда был в Средней Азии, в Ташкенте, постоянно пил его. Там всегда пьют зеленый чай, он очень хорошо утоляет жажду.
Он взял немного чая из маленькой банки, высыпал на ладонь и прикусил.
– Как здорово! Хороший чай, настоящий зеленый.
Завтра японки наконец приедут во Владивосток, но точное время неизвестно. Может быть, часа в два ночи. Другие считают, что около пяти утра. Прошлой ночью Ю. заволновалась: ведь если они окажутся в два, нужно найти гостиницу. Она даже хотела отправить телеграмму знакомому во Владивостоке, но, услышав от проводника, что, скорее всего, будут к пяти, передумала.
– Завтра всё равно будет суета, поэтому сегодня нужно подготовить багаж.
Паром отправляется в двенадцать часов. Раз в неделю.
За одной станцией японка увидела большой деревянный пешеходный мост. Он еще не достроен, и на свежей, никем еще не хоженой дороге, лежит белый снег. Красиво. План пятилетки предполагает расширить транспортную сеть Советов с восьмидесяти тысяч километров в 1928 году до ста пяти тысяч километров. В 1930 году объем железнодорожных перевозок составил двести восемьдесят миллионов тонн. (В 1933 году планируется триста тридцать миллионов тонн.) Этот факт легко подтверждается, если вспомнить, как на крупных станциях Сибири прибывали вагоны, готовили грузы и помечали их мелом, ожидая отправки на приемо-отправочных путях. Такой же пример – этот пешеходный мост. Раньше на этой станции никогда не было столько длинных грузовых составов. Люди спокойно переходили пути прямо в рубашках и сапогах.
Но вагоны прибывали всё чаще, и стало не так просто пройти, поэтому построили этот мост.
Это не первый новый мост – по пути японки уже видели два похожих.
Всё еще темно. Когда японка умывалась под лампой в туалете, кто-то зашел, гремя дверью:
– Через двадцать минут Владивосток!
Это ходил проводник.
Ю. боялась проспать, поэтому прошлой ночью почти не снимала одежды. Спускаясь с верхней полки, она произнесла дрожащим голосом:
– Очень холодно! Еще рано, к тому же я мало спала.
Она была немного возбуждена. В купе горела лампа. Когда японка выглянула наружу, в предрассветной темени виднелись звезды. Вдалеке сияли огни города.
Поезд шел долго и медленно, один раз остановился на станции, где горели красные и зеленые сигналы, – и вот приблизился к платформе Владивостока. На замерзшем бетоне стояли пустые грузовые тележки. Два-три станционных работника, сонные, шли с фонарями.
– Никого нет?
– Нет.
Когда пришла пора разгружать багаж, носильщиков почти и не было. Все выстроились в очередь.
Японки стояли на малолюдной платформе, помогая проводнику разгружать багаж. Ноги почти онемели.
– Холодно, да?
Мужчина с ружьем на плече и в кожаной шапке тоже стоял перед кучей багажа и топал ногами.
– Ветер сильный.
Наконец удалось поймать носильщика, который понес багаж в место вроде склада.
– Куда идем?
– На японский пароход, на пристань. Не донесешь?
Носильщик-старик, в льняном фартуке и с медной номерной табличкой на груди, вяло ответил:
– На пристань – отдельно.
– Далеко отсюда?
– Достаточно…
Нужно было найти извозчика.
– Жди здесь! Хорошо?
Ю. куда-то ушла с носильщиком. Через десять минут вернулся только он. Когда японка пошла забирать остатки вещей, перед вокзалом остановилась китайская повозка, запряженная маньчжурской лошадью, похожей на осла: там уже лежали их чемоданы.
Извозчик-китаец напомнил о Харбине, который японки видели три года назад. За три года Китай тоже изменился: теперь там более чем в ста уездах действуют советы.
– Нашли, да? До пристани семь рублей, говорят.
Уже светло. По тихим улицам, где редко ходят трамваи, за повозкой шли китайцы и русские, их было примерно одинаково. Справа показалось море. Виднелся и пароход. До пристани далеко.
Ю., догнав повозку, по очереди забросила свои сумку и портфель и легко пересела на выступающую сзади толстую перекладину.
Длиннохвостая маньчжурская лошадь несла грузы и Ю. в кожаной куртке по каменистой дороге. Японка всё шла по тротуару. И шла.
За пологими склонами к морю видны склады. На земле проложены рельсы. Между камнями – конский навоз.
У причала повозка остановилась перед зданием: половину занимал склад, вторую – контора торговой судоходной компании. Прямо перед японками пришвартован старый грузовой корабль. Это «Амакуса-мару», который повезет их в Японию.
Оттуда виднелось море и за ним – бухта, усеянная множеством мелких строений. Солнце согревало море и горы, спины китайцев, толкавших тележки у причала.
Прежде Владивосток представлялся шумным и оживленным, однако оказался вовсе не таким. Возможно, еще слишком рано, поэтому город спокоен. Порт тихий. Солнце освещает поверхность моря.
Японка смотрела на сияющую гладь воды с чувством, которое трудно описать словами.
Вот настоящий край СССР.
От Москвы до Владивостока – 9235 километров.
Советы собираются построить здесь новый крупный пеньковый завод за пятилетку.
Одновременно они намерены «очистить» этот берег от капитализма и империализма, приходящих через Японское море.
Ранее через Владивосток проходили японские империалистические войска вместе с армией Колчака, пытаясь победить пролетариат Советской России, но безуспешно; с ними пришли сыновья мобилизованного японского пролетариата, которые этого не сознавали. Затем Владивосток покинули владельцы концессий, гейши и хозяйки ресторанов. Сегодня, в 1930 году, через окно Банка Кореи можно увидеть опечатанный советскими властями сейф с золотыми слитками.
Миямото Юрико (слева) и Юаса Ёсико
Газета «Коммуна», Барабинск. Заметка, которую читала Миямото Юрико в поезде