Приберемся на столе.

(Переставь стакан на подоконник, пожалуйста!)

Развернем карту Москвы.

С запада на восток и юг, извиваясь и петляя, течет знаменитая Москва-река. На северном берегу, где она раздваивается, стоит обнесенный стенами неправильный треугольник. Это Кремль, одно название которого внушает уважение и буржуазии, и пролетариату всего мира.

В эти дни за кремлевскими стенами буйно растет трава, а старинные зеленые и пестрые византийские купола придают Кремлю необычайно живописный вид. Красные знамена над ними смотрятся особенно ярко на фоне зданий былых времен, и всё вокруг под сияющими белыми облаками наполнено летней радостью.

Там, где заканчиваются кремлевские стены, тянется узкая улица…

Смотри! Здесь будет Дворец труда.

Если проехать вдоль Москвы-реки на трамвае «А», великолепное белое здание слева непременно привлечет внимание. Это Дворец труда[7]. Внутри этой величественной и строгой постройки, которая воплощает ясность разумной организации и планирования, – вся организационная сеть социалистического труда.

Накануне Первого мая, праздника всех трудящихся Советского Союза, в Москве полностью запретили продажу алкоголя.

В день праздника не ходили ни трамваи, ни автобусы. Между алыми флагами и праздничными украшениями гремели шаги сотен тысяч трудящихся. Город наполнили торжественные звуки «Интернационала», и гудели в небе самолеты, разбрасывая листовки.

Ближе к часу ночи Красная площадь, сиявшая ослепительной иллюминацией, была переполнена людьми. Земля, утоптанная бесчисленными ногами с утра до вечера, стала рыхлой и пыльной. Даже сейчас ощущались жар и возбуждение дня, кое-где переливались временные фонтанчики с питьевой водой через край, образуя крошечные лужицы. А толпа, волна за волной, среди которых были дети и старики, неспешно текла в сторону набережной.

Перед зданием ГУМа – целое море красных плакатов.

«Привет жертвам империализма и фашизма от братского мирового пролетариата!»

А рядом:

«Да здравствует мировая революция!!!»

Мавзолей Ленина на ремонте. Сейчас кажется, будто Ленин «в отлучке». Широкие деревянные ограждения укрыты яркой панорамой изображений трудящихся рабочих и крестьян, а алые иллюминированные буквы лозунгов видны даже с тротуара, по которому движется толпа.

«Высоко держи знамя ленинизма! Пятилетку – в четыре года!»

Потрясающее зрелище – красные знамена в свете мощных ночных прожекторов! В этот майский вечер 1930 года бывшее лобное место украшено незабываемой красотой алых знамен и могучими фигурами рабочих. Огромные рупоры радиоустановок разносят по площади звуки бодрого марша. Всё вокруг красное! Красное!

Черная масса толпы, которая дошла до самой набережной, выдыхает у подножия Каменного моста. Прохладный речной ветер. Иллюминация Дворца труда вдалеке будто зажигает ночное небо и растворяется в водах. Длинные наружные стены Кремля погружены в темноту, поэтому тот дальний свет кажется особенно торжественным и непередаваемо прекрасным.

Пятицветная иллюминация и на противоположном берегу – у московской электростанции; в остальные триста шестьдесят четыре дня мрачные воды Москвы-реки так не сверкают, как этой ночью.

Москвичи простодушно восхищаются иллюминацией. Из толпы слышится довольный смех, кто-то устало опирается на перила моста. Другие медленно шагают дальше, вдоль темных кремлевских стен, в сторону Дворца труда.

«Совкино» осветило сцену прожекторами и снимает Дворец труда и направляющуюся к нему толпу. Под мостом, где отражается разноцветная иллюминация, тихо скользят лодки с молодыми женщинами.

За последние два года всё изменилось. Пятилетний план, принятый для подъема советского производства, с его стопроцентным – даже стотридцатипроцентным – размахом расширения охватил все стороны жизни и смело направил их к социалистическому переустройству.

Но об этом позже – вернемся пока к карте. Найдем в Москве Бульварное кольцо.

Вот оно. Большая окружность, проведенная не совсем ровной рукой вокруг Кремля. Это внешний бульвар; если приглядеться к карте, то вокруг Кремля появится будто внутреннее кольцо. Да, именно так – внутренний бульвар!

Есть даже выражение – «бульварная газета».

В прошлом году несчастный японский военно-морской атташе, служивший в Москве, из-за нервного расстройства оказался втянут в личную историю. Одна из московских газет поместила об этом заметку в отделе хроники. Охваченный навязчивой мыслью, что и японская пресса подхватит слухи, а честь будет навсегда утрачена, атташе покончил с собой в духе старинных самурайских традиций. Один из советских чиновников тогда дипломатично выразил искреннее недоумение, по-европейски спокойно реагируя на происшествие. «Мы ведь никогда не заглядываем в бульварные газеты…» – сказал он.

Есть выражение – «гулять по бульвару». В Советском Союзе, как и фраза «мой знакомый», оно имеет двоякий смысл.

Кухня гостиницы. Прямо перед входом – большой никелированный чайник, в котором кипятят воду на березовых дровах. Стоит стол. На нем гора немытых тарелок. В целом всё выглядит довольно опрятно, но по этим тарелкам ползает куча мух. Их так много, что в свете лампы кажется, будто это тарелки шевелятся.

В углу за столом японка колола куски сахара щипцами для орехов. Сахар, как хлеб, мясо, чай, мыло или керосин, можно купить только по продовольственной карточке – полтора килограмма в месяц. Эти куски слишком велики, чтобы положить их целиком в стакан с чаем. Щипцы для орехов, как и сами орехи, исчезли из всех московских лавок, поэтому она пришла на гостиничную кухню и взяла единственные щипцы, чтобы заняться делом, которого в Японии вовсе не знают – колкой сахара.

(Вряд ли где-нибудь, кроме советских гостиниц, жильцы поддерживают с кухней такие простые, почти домашние отношения. Исключение составляют только «Савой» и «Гранд-отель», где снуют переводчики с английского и немецкого. Это общежития Советской России. Около 1928 года в каждом коридоре можно было увидеть официанта, который, обливаясь потом, нес огромный поднос с чаем и едой. Когда-то театр «Цукидзи» в Токио мастерски поставил «Ревизора» Гоголя. И даже бедному Хлестакову в его темную нору слуга приносил жаркое, похожее на подошву сапога. Здесь то же самое. Вот даже чай за гривенник: стоило позвонить в колокольчик – и официант, размахивая салфеткой, поднимался пешком на четвертый этаж, потом снова спускался, чтобы затем доставить поднос прямо в номер.)

С восьми до десяти утра и с девяти до одиннадцати вечера черный гостиничный кот, свернувшись клубком возле эмалированной плевательницы в коридоре, наблюдал разноцветное шествие башмаков и чайников. Жильцы, каждый своей походкой, с чайниками всевозможных форм и размеров в руках, сновали туда и обратно, точно пассажиры, спешащие от поезда к месту, где разливают чай на станции. У японки был небесно-голубой эмалированный чайник.

В помещении в конце коридора дверь всегда была открыта настежь. Оно одновременно служило и комнатой отдыха, и столовой, и месткомом, а также профсоюзной ячейкой и партийным уголком работников гостиницы. В одном углу находилась библиотечка, украшенная красной материей, – красный угол. Здесь собирались работники общественного питания, среди которых было особенно много неграмотных; именно им предстояло осуществить культурную революцию и внести вклад в строительство социализма.

Когда японка проходила по коридору, яркое пятно красного уголка отражалось в ее голубом чайнике. Порой из соседнего клуба профсоюза издательских работников доносилась песня о красном знамени.

Раскалывая сахар, японка разговаривала с посудомойкой – худощавой черноволосой женщиной в сером халате, которая за работой часто напевала себе под нос.

– Ах, скоро ведь сезон ягод! У вас тоже вишни и ежевика растут? У вас ведь всё есть? Правда?

– Не знаю, есть ли в Японии ежевика… Никогда не видела. А ягода вкусная, только после ежевики зубы потом совсем черные, беда просто.

– Ее с сахаром варить надо.

– Сколько дают в месяц сахара? Полтора кило?

– Да, где же тут возьмешь лишний сахар, чтобы варенье варить?

– Да ведь теперь у вас всё – и сахар, и табак – отправляют за границу, в обмен на машины. Говорят, в Одесском порту – целые горы сахара!

– Вот именно! Выполним пятилетку за четыре года. Немного потерпим – потом всё наладится.

Посудомойка моргнула – то ли шутливо, то ли всерьез – и покачала головой. Она работала временно, получала пятьдесят семь рублей.

– Надо, чтобы тебя взяли на постоянную работу.

– Говорили, может, возьмут уборщицей, но как получится.

– Да ведь сейчас везде людей не хватает – всех тянут в колхозы и совхозы. На бирже труда и то пусто.

– Служащих-то, канцелярских работников, просто не хватает. – Переливая кипяток из никелированного чайника в ведро, посудомойка сказала: – Да хоть временно, хоть как – лишь бы работать. Пока работаешь, не приходится шататься по бульварам… верно?

По бульвару ходил уличный артист по имени Тимофей Тимофеевич – он водил с собой медведя.

Фотограф-моменталист: три снимка за полчаса, цена – восемьдесят копеек. Под густыми липами, перед нарисованным фоном, сидит женщина в красном платке, разглаживая складки на клетчатой юбке.

Девять десятых тех, кто днем сидит на лавках, любуясь бульваром, – женщины с волосами и глазами всевозможных оттенков, которые ходят с колясками.

У Никитских ворот, где улица Герцена пересекает бульвар, стоит памятник Тимирязеву. Вокруг постамента – алые, пурпурные и белые летние цветы. В октябре семнадцатого года здесь шли ожесточенные уличные бои. Сейчас тут торгуют помидорами – по рублю за фунт – и виноградом. Высоко над площадью из громкоговорителя льются радиоволны гитарной музыки в ясное северное двадцатиодноградусное небо. Так звучит и так выглядит тринадцатый год советской власти. Вдоль аллеи стоят ряды колясок – да сколько их! В каждой розовые младенцы, с оголенными животиками и ягодицами, спят, сопят, посасывают губами воздух, уже на пути к своим будущим профсоюзным билетам. И всё это – под ясным взором Тимирязева, эволюциониста XIX века, среди летних цветов, куда обращены открытые, радостные тела советских младенцев.

На бульварах младенцев столько, сколько листьев на липах. С четырех, когда закрываются канцелярии и учреждения, и до девяти вечера бульвары превращаются в настоящий праздник: тут толпы детей, начиная с тех, кто только учится ходить, и до школьников. Среди них гуляют красноармейцы. Проходят пионеры с весело развевающимися красными галстуками. Конечно, встречаются и жулики, и зазывалы, но в глаза бросаются дети, дети, только дети. Столь людно, что удивительно, как на коленях статуи Гоголя на Арбате еще остается свободное место.

Большинство советских граждан не различает Японию и Китай – ни географически, ни по обычаям, никак. А если кто и просвещенный и знает, например, что в Японии конституционализм, то непременно скажет вам следующее:

– Говорят, у вас ведь страшно много народа? Сколько там в год прибавляется?

– Семьсот-восемьсот тысяч человек.

– Ай-ай-ай! Вот это да, вот это куча!

Но удивляться стоило бы не числу рождений. Ведь в Советском Союзе за последние годы рождается около трех миллионов детей ежегодно – то есть примерно три процента от всего населения. Удивительно иное: что в Японии семьсот-восемьсот тысяч новорожденных в девяноста процентах случаев рождаются у матерей из пролетариата, лишенных всякой социальной защиты, малейшей опоры, чтобы отстаивать даже право на существование.

Одна уже эта перемена доказывает, что Октябрьская революция выполнила свое историческое предназначение перед человечеством. В СССР женщина равна мужчине во всех гражданских и трудовых правах – и, сверх того как мать, она пользуется полной правовой защитой своего пола.

За окном по-прежнему лютый мороз, минус пятнадцать. На белых стенах комнаты – отблески замерзшего снега.

Оконные рамы рассохлись, и в щели сквозит холодом. Японка, укрытая с головой белой шерстяной шалью, лежит неподвижно, с тонкой резиновой трубкой у рта, и украдкой следит за кошкой.

Возле кровати стоит овальный столик. На нем – латунный колокольчик, язык которого перевязан марлей, чтобы не дребезжал, и рядом – горшок с растением, похожим на спаржу, с мягкими зелеными листьями.

Интересно, в Японии кошки тоже едят листья?

На полу стоит большой таз, на дне которого скопилась желтая прозрачная жидкость – желчь. Пестрая кошка аккуратно обходит его, садится, поджимая лапы, приподнимает усы и тихонько тянет листья. Только пушистая зелень слегка дрожит – ни звука. Японка вот уже два часа лежит так, не двигаясь.

Кошка наконец прыгнула на стол. Это встревожило японку. На растении только-только пробились нежные зеленоватые побеги. Именно их кошке и хочется съесть.

Не вставая, она дрожащей рукой потрясла стол. Тот заскрипел, но кошка не двинулась. К счастью, в этот миг отворилась дверь палаты.

– Ах, Таня!

– Всё лежите? Сейчас уж обедать пора!

У Тани ослепительно светлые волосы, румяные щеки. В белом халате с закатанными рукавами она прижимала к себе рукой гору хлеба. Таня быстро согнала кошку со стола.

– Ну как ваш малыш?

– Ой! Да вовсю гимнастику делает! – Таня засмеялась, мягко похлопала себя по округлившемуся семимесячному животу и вышла.

Это было около полутора месяцев назад, вскоре после того, как японка поступила в клинику при Первом МГУ. Тогда невысокая беременная санитарка с румяными щеками закатила в палату кресло на колесиках и сказала, что пора в ванну. Но японка, стоило ей двинуться, залилась слезами от боли в печени и так и не смогла пойти. Сквозь слезы она ясно запомнила округлость под белым халатом молодой санитарки.

Это и была Таня.

Санитарки работали посменно. Шесть человек, каждая по восемь часов, три смены в сутки. Таня не дежурит ночью. Ей двадцать лет. Танин муж – баритон, учился в Консерватории. Когда выпадала свободная минутка, Таня, облокотившись на стол в дежурной, занималась алгеброй. Каждый вечер с шести до одиннадцати она посещала Вечерний рабочий факультет имени Бухарина и впитывала культуру, которую революция освободила из буржуазной монополии и отдала пролетариату.

По утрам Таня мыла пол. Они часто разговаривали с японкой.

– Таня, сколько тебе осталось учиться на рабфаке?

– Я второй год учусь. Еще один остался.

– А сколько там девушек?

– Мало, всего девять. – Поливая из лейки горшок с любимым растением кошки, Таня сказала задумчиво: – У нас, в общем, женщины всё еще отстают. Даже среди работниц на производстве меньше тех, у кого высокая квалификация. На рабфак обычно ходят вечером, учеба сложная, и иногда женщины не справляются, особенно если есть семья и дети.

– А ты уверена, что справишься? Днем работаешь, вечером снова учеба – порой ведь бывает тяжело.

– Да что вы! Мне совсем не тяжело. На рабфаке учатся только те, кто действительно хочет. Правда, иногда спать охота! Глаза сами закрываются – все по очереди клюют носом! Ай-ай, невыносимо! – Таня рассмеялась и откинула волосы с румяных щек. – Но все ребята хорошие. Сейчас [в 1928 году. – Примеч. авт. ] на рабфаках учится около пятидесяти тысяч молодых мужчин. Все они что-то делают для советского государства. Луначарский же говорил, что для советского государства сейчас важнее всего те, кто преодолевает трудности и учится на рабфаках.

(В 1927 году доля студенток на рабфаках только в РСФСР составляла пятнадцать процентов. Во всем СССР 29,8 процента женщин получают или получили высшее профессиональное образование – по этому показателю СССР занимает шестое место в мире. Япония примерно на одиннадцатом месте.)

В один снежный день Таня, закончив дела, устроилась в палате японки в кресле без подлокотников и с аппетитом грызла зеленое яблоко.

– Устала?

– Немного. – Укусив второе яблоко, Таня даже невольно заболтала ногами от радости: – Скоро отпуск!

По советскому закону беременным работницам дается оплачиваемый отпуск: два месяца до родов и два месяца после. (Работницы умственного труда получали три месяца до и три после, на тех же условиях.)

За журналом зашла Елена, молодая пациентка с диабетом. Она сияюще посмотрела на Таню и спросила:

– Скажи, а какое пособие по родам?

– Всем полагается до половины месячной зарплаты… А еще дают молоко на девять месяцев. – Таня встала у окна и смотрела, как снег ложится на голые ветви вяза. – И прекрасно! В декрете будем гулять каждый день!

Она непроизвольно сказала «будем гулять». И эта нежная интонация будто разлилась по комнате.

Таня, осторожно ступая из-за тяжелого живота, вышла из палаты, залитой отблесками снега. Елена, провожая ее взглядом, вдруг выпрямилась и плотно запахнула серый больничный халат.

– Настала наша эпоха!

Что-то глубоко затронуло душу Елены. Она устремила темный, пронзительный взгляд черных глаз прямо в черные глаза японки и тихо спросила:

– У тебя когда-нибудь были дети?

– Нет, никогда.

– А у меня были.

Японка промолчала.

– Но это было в 1919 году, в голодное время. – Она говорила будто самой себе: – Профессор, который меня наблюдал, спросил: «Чем кормить будешь?» – и добавил: – Сейчас нам не нужны младенцы, нужно сначала довести дело революции до конца». Профессор был хороший человек, с белой бородой, серьезный. Мы и это пережили.

С каждым днем Таня ходила всё медленнее, и в ее голубых глазах, влажных губах проявилась зрелая, материнская красота. Когда японка видела ее округлое тело, сияющие светлые волосы, медленную походку у коридора, она ощущала всю силу женщины, готовой стать матерью.

Европейская цивилизация, начиная с Марии, как и восточная культура с прочными семейными традициями, наделяли образ будущей матери религиозной сентиментальностью. Но была ли когда-либо реальная женщина-пролетарка объектом красоты или эстетического восхищения? И на Востоке, и на Западе беременная давно стала главной героиней трагикомических зарисовок бедности. Миллионам пролетарок в условиях буржуазного общества материнство не сулило легкой жизни и не давало новых прав – напротив, оно открывало путь к ежедневным страданиям. Материнство угрожало самому их существованию.

А теперь посмотрите на Таню!

Японка ощутила, как в ней самой пробуждаются материнское чувство и тот же горячий восторг. Представьте глубокую уверенность, наполняющую всё ее тело, безоблачную надежду стать матерью! Разве сияющая радость Тани – это не прямое следствие того, как советское общество охраняет пролетарских матерей?

Трудовое законодательство запрещало увольнять работниц с завода или конторы на пятом или больше месяце беременности, как и женщин с детьми младше десяти месяцев. (Не говоря уже о четырехмесячном отпуске.)

Почти нет ни одной фабрики или предприятия, на которых работают женщины, без детского сада. Они открыты с восьми утра до пяти вечера или с пяти вечера до двенадцати. На некоторых предприятиях детские сады бесплатны, в других требуется плата, в зависимости от дохода родителей. Детям до семи лет предоставляется уход, питание, купание и базовое социальное воспитание. Матерям с младенцами разрешается кормить ребенка каждые три часа. Они могут приходить на работу с ребенком и быть спокойны, ведь до конца смены о нем будут заботиться врачи и воспитательницы.

В трагических случаях, когда отец ребенка бросает женщину с новорожденным, она идет не к Сене или Сумиде, а в народный суд. Гражданский кодекс обязывает отца выплачивать алименты в размере до половины месячного заработка до достижения ребенком восемнадцати лет.

А что же делать, если мужчина откажется платить и исчезнет? Например, одной зарплаты Тани недостаточно, чтобы прокормить ребенка. По закону родители отца обязаны помогать ребенку продуктами или деньгами. А если ребенок сирота?

Ребенок, кем бы ни были отец и мать, не будет принадлежать только Тане. После рождения он законный сын или дочь всего советского народа. В таких случаях государство несет коллективную ответственность за каждого маленького члена своего общества. Последнее прибежище – детский дом, где находятся дети, которых не может обеспечивать мать.

В случае развода закон, чтобы гарантировать экономическую независимость будущей матери, обязывает мужа содержать жену год, если у нее нет профессиональных навыков: за это время она должна их приобрести.

Самая крайняя мера – легальный аборт, который помогает предотвратить трагедии и способствует тем самым охране материнства.

Значит ли это, что только одна светловолосая Таня может пользоваться и независимостью, как молодая работница, и свободно любить, и ощущать радость материнства благодаря социальным законам? Нет. Это могут все труженицы Советского Союза. Октябрьская революция пролетариата разорвала постыдную связь материнства с частной собственностью и встроила его в прочную ткань социальной солидарности социалистического общества. Нет трудящейся женщины, не состоящей в профессиональном союзе. Нет новорожденного, который остался бы без организации, готовой принять его как члена общества.

А теперь, узнав всё это, прогуляемся летним днем под тенистыми липами на бульваре и посмотрим вновь на бесчисленных спящих детей.

Это советские дети.

Прислушайтесь к радостным крикам младенцев из яслей, к смеху, когда их забирают матери после смены. Это дети и матери советской страны.

(Пятилетний план развития народного хозяйства СССР с 1928 по 1933 год предусматривает триста пятьдесят миллионов рублей на улучшение культуры пролетариата. Часть этих средств пойдет на дошкольные учреждения, рассчитанные примерно на полтора миллиона детей рабочих и низших служащих.

К 1929 году в СССР насчитывалось почти пятнадцать миллионов детей.

На практике в советском обществе, состоящем из трудящихся, вопрос дошкольного воспитания и образования имеет огромное значение.

(Советская республика)

(Новые дома, активно строящиеся в СССР, почти всегда предусматривают специальные помещения и площадки для детей, место для яслей. Подобные меры также имеют второе назначение. Домохозяйки, как и домработницы, изначально считавшиеся наименее вовлеченными в политическую жизнь, благодаря этим яслям при домах постепенно приучаются к коллективным действиям и освобождаются от привычек индивидуалистического мышления.)

У этого учителя было прозвище Палка.

Он всегда приходил в сапогах до колен. Войдя, аккуратно ставил каблуки вместе, выпрямлял корпус и, слегка склонившись, протягивал для приветствия руку, словно поднимая что-то с пола.

Две японки жили в одной комнате. Почти два года они так прожили в Москве.

Сжав руку Палки с выступающими венами, одна японка сняла пальто с вешалки за дверью, надела его и приготовилась выходить. Палка стоял у стола в центре и наблюдал за ней.

– Почему вы уходите? Вы совсем не мешаете. Наоборот, ведь приятнее учиться вместе! Не стесняйтесь.

Однако японка всё равно уходила, чтобы вторая как можно лучше использовала полтора часа, за которые платила три рубля.

По льду замерзшей Москвы-реки непрерывно шли люди и сани с запряженными лошадьми. Одни удили в проруби рыбу. Пять-шесть женщин, из-под черных пальто которых выглядывали разноцветные хлопковые юбки, вместе разбивали толстый лед, потом вынимали белье из корзин и полоскали в реке. Из-за растворившегося красителя вода во льду казалась зеленой.

С берега люди представлялись маленькими черными точками; лишь те, кто катались на коньках, выделялись румяными пятнами. Из трубы электростанции поднимался черный, густой дым.

Японка, посмотрев на замерзшую Москву-реку, вернулась обратно и открыла дверь одного из зданий.

Пол был выложен камнем, главную лестницу обрамляли массивные колонны и тяжелые своды в старом русском стиле.

Японка открыла дверь с надписью «Канцелярия». Книги. Книги. Женщины. Женщины. И снова книги! Это Центральная детская библиотека. Детская литература давно стала важным вопросом в Советском Союзе. Он до сих пор не решен, и редакция журнала «Пионер» берет на себя инициативу, устраивая встречи писателей с маленькими читателями.

– Здесь мы не только приобщаем детей к чтению, но и проводим различные исследования, – сказала заведующая, член партии, спокойная женщина лет тридцати пяти. – Как вы знаете, наша советская культура еще очень молода, и у нас нет предыдущего опыта, на который можно опереться. Всё новое. Это замечательно, но есть и свои трудности. Наша основная задача – определить, что следует давать читать советским детям. Что рассказывать в детских садах и школах, какие книги приобретать для сорока детских библиотек – всё это исследуется и решается здесь.

Она подвела японку к книжным стеллажам и сказала:

– Большинство женщин – учительницы начальных школ. Многие приехали из регионов для учебы и исследований.

Рядом стоял специальный стеллаж: на детских книгах были красные, желтые, зеленые, фиолетовые и черные бирки – оценки новых поступлений, выставляемые на еженедельных заседаниях экспертной комиссии.

– Красная отметка – наивысшая. Фиолетовые и черные книги мы в другие библиотеки не закупаем. Что касается зеленых, то мы сами не до конца уверены, будет ли ребенку интересно, поймет ли он содержание? Даже если нам кажется, что книга не очень хороша, ребенок может открыть для себя что-то новое, поэтому даем ее на пробу.

– А какой цвет получили «Три толстяка» Олеши? Сейчас они идут в Художественном театре, и книга вышла в роскошном издании…

Молодой писатель-попутчик написал по мотивам своего романа «Зависть» пьесу «Заговор чувств», которую поставили в Театре Вахтангова. И роман, и спектакль снискали популярность.

– Ах, видели? Вы тоже? – Директриса улыбнулась. – Какой цвет присвоили?.. Это ведь сказка для взрослых, а фантазии о революции в сказочном царстве вызывают у нас некоторые затруднения.

Красным отметили детскую иллюстрированную книгу. В ней наглядно и красочно показано, как трудится пролетариат разных народов Востока и Запада, всех уголков Земли, в своей национальной одежде, на фоне местных ландшафтов. Сначала – худой индус с крупными серьгами, выращивающий хлопок и работающий на ткацкой фабрике, затем – англичанин-надзиратель в шлеме и с очками на носу.

Советские дети в детском саду или школе каждый день учатся понимать отношения между природой и обществом. Чувствуется приближение весны. Что делают взрослые весной? Как дети помогают взрослым? (Это вопросы из учебной программы для первоклассников.)

В деревне – время сева.

Перелетные птицы прилетают в городские парки. Школьники своими руками делают скворечники, а в Центральной детской библиотеке одна из полок занята книгами о пятилетнем плане, колхозах, совхозах, растениях и животных весной.

– Это наша самая трудная и важная работа. Советские дети живут в том же обществе, что и взрослые, но понимание их проще. Они не только должны, но и хотят знать о пятилетнем плане и колхозах. Как просто и наглядно объяснить сложные актуальные вопросы… Проблемы меняются быстро, и, например, во время советских выборов нужно подобрать соответствующую литературу.

Уже через месяц жизни в этом удивительно прогрессивном, многогранном и гибком новом советском обществе становится ясно, насколько письмо – необходимое орудие для понимания и строительства жизни.

Например, японка – профессиональная писательница. Поскольку ее интересует поле, на котором в будущем родится советское искусство, она решила зайти в литературный кружок при редакции газеты металлургического завода «Серп и Молот».

Там стояла одна печатная машинка под чехлом. Два стола и несколько стульев. Молодые рабочие из литейного и токарного цехов отдыхали после восьмичасовой смены. Начинающие литературные сотрудники чаще всего были поэтами.

– Кто сегодня будет читать? – Руководитель, попыхивая папиросой, оглядел всех присутствующих. – Ты?

Кудрявый комсомолец в чистой рубашке, расправив грудь, слегка покраснел и сказал:

– Нет. Совсем нет!

– Покажи карманы!

И все расхохотались.

– Ну что же? Вася! Тогда читай, читай!

– Я не исправлял… и не уверен.

– Здесь все не уверены.

Среди общего смеха Вася, крепкий парень в кобальтовой рубашке, поднялся и с интонацией настоящего пролетарского поэта зачитал свой текст.

Чтобы понять закономерности выбора литературной темы, японке нужно прежде всего освоить ключевую проблему СССР – пятилетний план расширения производства. Как это сделать? Нужно хотя бы изучить литературу. Брошюры, полные таблиц и цифр. Это абсолютно необходимо, если она хочет понимать смысл карт с электроподсветкой на советских площадях во время прогулок.

В СССР число неграмотных с 57 077 997 человек (49,6 процента) в 1926 году сократилось примерно до сорока трех миллионов к 1930 году. После завершения пятилетки его планируется снизить до семи процентов в городах и 20,6 процента в деревне. Это естественно: сама жизнь учит, что грамота так же необходима, как хлебная карточка, как плуг или напильник – это инструмент общества. В Советском Союзе взрослые воспитываются таким образом.

– Кстати, какие книги читают в средней школе?

– Прежде всего справочники, техническую литературу, затем – художественную.

– А из современных писателей?

– Ну… Конечно, читают Гладкова, Либединского, Серафимовича, но… – Заведующая призадумалась. – В последнее время очень много читают классику.

– Толстого и Гоголя?

– И Пушкина тоже, иногда Лермонтова.

– А как дети обычно воспринимают книги на тему Гражданской войны?

– Как мы считаем, в литературе о Гражданской войне, написанной для детей и молодежи, есть один общий серьезный недостаток. Дело революции рассматривается совершенно механически. «Красные» изображаются сильными, воплощением справедливости, мудрыми и не знающими ничего, кроме побед. «Белые» же всегда трусливы и глупы, а революция представляется чем-то вроде игрушки, что случается без труда и страдания. Это серьезная ошибка. Она совершенно искажает реальную суть революции. Нужно изображать революцию более живо, органично – как победу, выстраданную в муках, с ее трудностями и повторяющимися неудачами. Да и прежде всего, такие истории о «красных» и «белых» просто неинтересны! Читать их скучно!

И она живо рассмеялась.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, директриса похвалила качество японских детских журналов и книг – печать у них, сказала, просто превосходная.

– В техническом отношении у вас действительно большой прогресс, но в содержании слишком много откровенно исторических элементов. Вот на одной странице японские дети, одетые по-европейски, играют, собирая радиоприемник, а на следующей уже появляются самураи из феодальной эпохи. Неужели японские дети не чувствуют, что их так часто отбрасывают назад – во времена феодализма? Похоже…

Перед книжной стойкой, украшенной красной тканью, в читальном зале второго этажа копошились несколько мальчиков и девочек лет одиннадцати-двенадцати, выбирая книги.

– Анюта! Дай другое!

– Почему? Ты ведь это еще не дочитал, – возразила молодая библиотекарша, одетая как комсомолка. – Привыкай дочитывать книги до конца.

– Скучно! Лучше дайте что-нибудь про полярников!

В здании был просторный зал для собраний – с роялем, плакатами и кадками с пальмами. В глубине, в пустой комнате, две пионерки постарше вырезали цветную бумагу и наклеивали ее на шары, делая украшения.

– Как вы знаете, в Москве с жильем трудно, поэтому многим детям после школы просто негде спокойно побыть. Родителей часто нет дома, вот они и приходят сюда. Здесь у нас разные кружки, и вот стенгазета, они ее делают сами.

Для детей дошкольного возраста отдельно выделены четыре комнаты, украшенные рисунками деревьев и птиц. Вдоль окон, где на подоконниках стоят горшки с разными клубнями, маленькие белые аккуратные столики и стульчики. Сейчас здесь никого.

– Если, скажем, матери нужно надолго уйти за покупками, она заходит сюда и оставляет ребенка у нас.

– Настоящий детский сад!

– Это нужно и матерям, и детям, и нам. Работа для детей невозможна без самих живых детей – без непосредственного общения с ними мы не сделаем ни шага. Многие матери, приходя сюда, впервые узнают, как выбирать книги с картинками, как отвечать на вопросы ребенка и как рассказывать ему истории.

ДОЛОЙ ИЗБИЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ ДЕТЕЙ В СЕМЬЕ

ОБРАТИСЬ В ОБЩЕСТВО «ДРУГ ДЕТЕЙ»

В последние дни на стенах и рекламных тумбах Москвы часто можно было увидеть такие плакаты.

– Теперь родители тоже стали по-другому смотреть на общественное воспитание. Однако и у нас еще много недостатков. Мы пробуем. А дети сами решают, хорошо это или плохо. На основании этого мы вносим исправления и движемся дальше.

Директриса, снова тихо проходя мимо мальчиков и девочек, прошептала японке с настойчивой, горячей убежденностью:

– Посмотрите, ведь это настоящие новые люди Советского Союза. Как они растут, как развиваются!

На стене висело расписание – распределение времени на занятия детей в библиотеке.

Меняется не только содержание – Москва преобразилась и внешне. За бульварным кольцом, на окраинах, в отражениях стеклянных крыш новых заводов виднеются чистые бетонные стены новых рабочих домов – и за молодыми деревьями аллеи на их фоне выделяются прохожие женщины в красных платках.

На берегу Москвы-реки идет строительство огромного здания, занимающего целый квартал. Сквозь черные строительные леса виден бледный, яркий свет прожекторов, освещающих ночную работу, и кажется, что от земли из густого переплетения теней металлических балок поднимается нечто огромное, чему люди, будто облепившие его, стараются придать форму, довести до нужного размера, уплотнить, собрать. Это здание Центрального исполнительного комитета СССР. Его строят для того, чтобы в будущем сделать из Кремля музей.

Кроме того, повсюду возводятся огромные здания, назначение которых пока еще неясно. На вершинах кранов, выдвинувшихся из плотных лесов к небу, развеваются красные флаги. Мешки с известью, кирпичи, тяжелые тракторы оставляют следы в размытом грязевом месиве. Во всем этом проступает захватывающий образ незавершенного строительства.

Но возможно ли в самом деле превратить Москву в подлинный социалистический город, достойный столицы Советов? Пусть Москва останется Москвой – пусть ее красивые исторические купола сверкают на суровом морозе. А на фасад Страстного монастыря можно подвесить сатирические фигуры – Папу Римского, ангелов и монахов, которыми управляет пестрыми вожжами чудовищный капиталист в цилиндре, чтобы иностранный гуляка с тростью широко раскрыл глаза от удивления… А теперь…

Взгляни-ка на эту карту![9]

Разумеется, это не Москва и не Минск, а один из проектов социалистического города, присланных детьми на конкурс журнала «Пионер» под названием «Как нам жить».

В СССР строительство социалистических городов уже перешло от планов к реализации. На Урале, в Донбассе и других новых промышленных районах появились города. Там уже складывается более рациональный, чем в Москве, новый уклад жизни – но план детей из города Южа особенно интересен.

Советские дети, исходя из собственного опыта коллективной и домашней жизни, задумались о том, каким должен быть город, соответствующий социалистическому идеалу.

Обратите внимание, как продумано расположение различных фабрик – ядра производительного труда граждан в этом промышленном городе, окруженном зеленью и имеющем форму «красной звезды»: одни стоят на берегу реки, другие – ближе к жилым кварталам, в зависимости от их назначения. Ребята из Южи проявили особый интерес к детским садам.

Клубы для взрослых рабочих размещены внутри жилых районов, а пионерские клубы, школы и детские площадки – в восточной части города, в двух углах, и полностью обособлены. Желание сохранить известную дистанцию между жизнью взрослых и жизнью детей – общее стремление сознательной советской молодежи нашего времени. Ведь в СССР взрослые и дети, если между ними достаточно большая разница в возрасте, – это не просто взрослые и дети, а, скорее, представители двух разных мировоззрений – старого и нового. И они хотят спокойно проходить необходимую школу коллективной, здоровой жизни как труженики социалистического государства.

Ах да, у детей есть еще одно желание. Они мечтают, чтобы большие школьные здания имели особые стекла, пропускающие ультрафиолет.

«Помещения должны быть большие, просторные, со стенами из ультрафиолетового стекла, которое пропускает живительные лучи солнца; тогда ребята не будут чахнуть».