Справа на саквояже круглая красно-белая наклейка авиакомпании. «Эйр Юнион 27». Красный и белый, тонкий узор напоминал быстро вращающийся пропеллер.
Париж, рю Обер, 9.
Лондон, Хеймаркет.
Лион, отель «Палас».
Марсель, рю Папер, 1.
Знак походил на ветряную мельницу из тира.
Четыре часа назад саквояж стоял на белых эмалевых весах парижской авиакомпании. Теперь он находился в самом центре Лондона, у плинтуса старомодных обоев стиля сецессион в гостинице.
Под небольшой связкой кимоно лежали оливковая записная книжка и иностранный паспорт Японской империи № 084601. На седьмой странице, пролистанной много раз, края уже обтрепались: на ней была фотография владелицы. На пятнадцатой – фиолетовый штамп британского паспортного контроля поверх профиля императора Георга на марке стоимостью семь шиллингов и шесть пенсов. Там написано: «Разрешается пребывание в Великобритании сроком не более трех недель».
Сжимая в руке красный картонный билет, японка ехала в омнибусе: двухэтажном, в британских желто-красно-черных тонах. На перекрестках он останавливался по сигналу шестифутовых констеблей в касках. Кое-где приходилось подождать. «Подождем и посмотрим». Так, следуя известному на весь мир английскому девизу, японка смотрела из окна омнибуса на Лондон.
Лондон, огромный город без всякого градостроительного плана, раскинулся под августовским солнцем. Вокруг парков возвышались самые разные арки. Густые деревья и зеленая трава в парках вместо аллей. На Бонд-стрит и Риджент-стрит в огромных зеркальных витринах отражались автобусы, которые то останавливались, то трогались дальше, и каблуки англичанок, шагавших по тротуарам. Женские туфли в Англии длинные и заостренные, такие же непропорционально вытянутые, как и сами фигуры англичанок. А еще, среди блеска мировой торговли, на стекле витрин время от времени появлялось нечто чисто английское. Герб с золотым львом и единорогом, обнимающими увенчанный маленькой короной щит: точно такой же над воротами Букингемского дворца, в витрине портного на Риджент-стрит, 100, над окном шорной мастерской – и даже на коробках чая «Липтон». «By appointment to His Majesty the King»[5] – Липтон, который заставил туземцев на Цейлоне выращивать чай, теперь властелин и европейского яхтенного мира.
Августовский воздух Лондона сух. Говорят, в таком не заводится моль, поедающая шерсть. Но воздух шероховат. Он царапает горло. Сквозь него, от центра к окраинам и обратно, двигаются колонны омнибусов, с молодыми водителями в самом расцвете сил. На них светлые куртки, водители сидят прямо, чуть раскрасневшись, как принц Уэльский. Таксисты тоже носят светлые куртки… Но почему-то среди них одни старики. Когда смотришь в окно, кажется, будто в Лондоне решили, что все такси должны быть старомодными, а водители – старыми. Закрытые, словно боявшиеся августовской простуды, тарантасообразные экипажи всё подъезжали и останавливались рядом с раскаленными на солнце омнибусами. За рулем сидели старики с голубыми, помутневшими глазами и номерками на груди. Опять такси – и опять старик. Седые таксисты ставили свои моторизованные повозки бок о бок с огромными, полными сил омнибусами и невольно являли собой пример естественного отбора на рынке труда. Но сами они, похоже, относились к этому без малейшего скепсиса.
Японка сошла с омнибуса на углу и оказалась среди спокойного, уверенного в эволюции и не знающего сомнений народа. Она заглянула в столовую.
Там множество самых разных, ярких овощей.
Официантки с белыми кружевными повязками на лбу и в черных шелковых чулках выглядели подтянуто и строго.
И официантки, и сидящие за столиками на кафельном полу посетители владели особым искусством – говорить в пределах допустимой громкости.
– Что будете заказывать?
Голос официантки звучал естественно и в то же время неестественно.
– Холодное мясо и салат, пожалуйста.
Это был естественный голос миссис XX, но всё же какой-то неживой.
Такая же манера речи и в домах среднего класса по всему Лондону. Убедиться в этом несложно. Достаточно заплатить три пенса и забраться в омнибус. Затем, как японка, прижаться лицом к окошку и просто наблюдать. Вскоре взгляду откроется ряд компактных двухэтажных фасадов – по четыре-пять, а то и восемь-девять домов в пять окошек. Но у каждого отдельный вход в три фута шириной. Если у первого дома фасад украшен белыми колоннами, то они тянутся до конца всего строения, выходя на небольшой палисадник площадью метров в десять. К нему ведут дорожки из мелкой гальки или кирпича, отделенные низкой изгородью от улицы. Изгородь будет невысокой, лишь настолько, чтобы прохожие могли увидеть цветники – львиный зев, мальвы, герань, зеленые и красные клумбы, похожие на вышивку шерстяными нитками, и белые кружевные занавески на окнах позади. Но входные двери с латунными ручками и окна на улице хранят особую тишину. Они словно демонстрируют, что это дом англичанина, куда не войдешь без рекомендации. Он отличается и от советского понятия жилища, и от представлений Ле Корбюзье о доме. Для большинства уважаемых английских мистеров и миссис дом – это ячейка нации, подобно тому, как для некоторых японцев семья – ячейка государства; и у себя дома они думают и делают всё хорошее и всё плохое, но не по-китайски крикливо и не по-японски нервно, а именно точно. Они четко разделяют то, что можно показать на публике и что должно остаться внутри, и делают это с технически выверенной точностью, никогда не ошибаясь в пропорции.
Колечко на мизинце блеснуло в ярком свете. Перед японкой поставили жареную дуврскую камбалу с лимоном.
Жареную камбалу из Дувра можно есть хоть с головы, хоть с хвоста – главное, не разуваться за столом, как в Японии (чтобы не нарушить британский этикет). Рыбу принесли свежую. В желудке пусто. Когда с одного бока аккуратно снималось мясо, появились красивые кости. Но японке показалось, что между костями, на фоне ярко-желтой лимонной кожуры, мелькнул крошечный силуэт самолета. Вода Дуврского пролива сверху, сквозь туман, казалась серой и фиолетовой. Каждый день над поверхностью моря скользят тени самолетов. Тень проходит сквозь толщу воды и ложится даже на тела плавающих рыб. Подняв вилку, японка какое-то время остро чувствовала присутствие современного самолета в теле рыбы посреди Лондона. А потом перевернула кусок и с особенной нежностью доела рыбу.
Грохот бурильных машин бил по барабанным перепонкам, горячий воздух дрожал, будто белое пламя.
Справа на Уайтчепел-стрит тянулся траншеей раскопанный и заваленный бетонными блоками участок дорожных работ. Омнибусы, грузовики, телеги. Все движутся медленно, будто утратив чувство времени под нестерпимый шум.
На улочке тянулись ряды лотков. Бананы, дешевые сладости, поношенная одежда, пуговицы и шнурки, пыль, обрывки старых газет, куски веревок, окурки – всё это валялось на тротуаре вдоль главной улицы, там, где чинили дорогу. Мимо шла хозяйка с ребенком на одной руке и сумкой в другой. Юная продавщица лет восемнадцати, нарумяненная и напудренная, спешила по делам. Мальчик в клетчатой хлопчатобумажной рубашке нес жестяную банку и тянул за руку младшего брата, одетого в такую же рубашку. Оба без шапок. Их мягкие рыжеватые волосы сияли на субботнем августовском солнце. В витрине корсетного магазина лежали запыленные старомодные корсеты на завязках, розовые – такие не встретишь в респектабельных районах.
Тротуары забиты людьми, которые спешат под грохот бурильных машин. Мужчины в рваной одежде, с поношенными кепками и котелками, сдвинутыми на затылок, без воротничков, стояли по двое-трое и безучастно смотрели на толпу работающих. Зарегистрированных безработных в Великобритании – около 1 260 000.
На выборах лейбористы обещали народу: «Лейбористская партия обязуется немедленно заняться практическим решением проблемы безработицы». Были выдвинуты проекты по ее ликвидации на годы вперед, продлены сроки выплат детских и пенсионных пособий. Однако, согласно статистике, только за июль лейбористы отказали в выплатах по безработице более чем пяти тысячам человек – большему числу людей, чем при консерваторах. Британский конгресс тред-юнионов вправе отказывать в поддержке, ссылаясь на тонкие психологические основания: «не ищет работу всерьез». По соглашениям тех же тред-юнионов железнодорожникам, ткачам хлопка и шерсти, шахтерам урезали зарплаты на несколько процентов «ради поддержки национальной промышленности». Пока рабочим снизили жалованье на два с половиной процента, годовая зарплата секретаря тред-юниона железнодорожных служащих, мистера А. Дж. Уоркдена, выросла с двухсот пятидесяти до тысячи фунтов.
Когда японка свернула на Коммершал-стрит, людской поток поредел. Грохот машин оставался далеко позади, там, где духота дрожала. Чуть поодаль справа виднелся старомодный фонарь. На нем черные буквы: «Тойнби-холл». Это знаменитый центр британского движения «сеттльментов», учрежденный выпускниками Оксфорда и Кембриджа. На темных воротах под сводом висит старое порванное объявление о сборе пожертвований в пользу летней школы для бедных детей. За воротами открывался внутренний двор. Его окружают стены, густо оплетенные зеленым плющом. Стрелка с надписью «Бесплатная консультация для бедных» вела за здание.
Во дворе и у стойки регистрации никого не было. За ней тянулся узкий коридор, по которому шла женщина с метлой. Японка окликнула ее и передала длинный белый конверт. Через некоторое время из глубины темного коридора вышла другая женщина со смышленым выражением лица. Она поговорила с японкой и ушла, затем вернулась, держа белый конверт.
– Сегодня суббота, никого уже нет, так что мы не можем вас принять. Приходите в понедельник.
– Значит, по субботам после полудня у вас выходной?
– Да, мы закрыты.
Вот как! Оказалось, что вместе с банками и конторами выходной и у благотворительных учреждений. Стоя во дворе, японка глядела на старый плющ, и тут за окном со старинной решеткой она заметила белоснежную скатерть. Над скатертью виднелся джентльмен, читавший газету и попивавший послеобеденный чай.
Значит, суббота – выходной. Бедняки Лондона, наверное, уже знают об этом и не приходят в «Тойнби-холл» в выходные, а выбирают другой день – просят отгул или уходят пораньше с работы. Но японка, повидавшая Москву, не столь терпелива, как лондонцы.
Выйдя за ворота, на уличной доске объявлений она увидела афишу программы образования для взрослых, которая должна была начаться 23 сентября. Экономика, литература, история, английский, французский, немецкий языки, театр, ораторское искусство, изобразительное искусство, музыка, народные танцы, первая помощь. За один предмет брали пять шиллингов. Слово «экономика» было написано средневековыми готическими буквами.
Видны брюки. Поверх, прямо на голое тело, накинут рваный плащ. Это мальчишка лет четырнадцати, он стоял на углу. Рядом – пожилой мужчина в котелке. Он снял шляпу, заглянул внутрь, почесал голову. Затем снова надел ее. Тьфу! Плюнул на землю. Вскоре полуголый мальчишка медленно побрел к полуразвалившемуся деревянному забору. Там груда битого кирпича. Мальчишка скрылся, и теперь его уже было не увидеть с улицы.
Около шестидесяти процентов прохожих устремлялись внутрь. Дешевый магазинчик шестипенсовых товаров на углу Уайтчепел-стрит. Поток покупателей заходил в четыре двери, выходившие на две улицы, и шум бурильных машин с главной дороги разносился над горами сладостей. Ложечки, ножи, ситечки для чая, косметика, блокноты, карандаши, разные мелкие украшения – и даже дешевые книжки в ярких обложках, на которых мужчина с пистолетом борется в красной спальне с женщиной в ночной сорочке. Всё это можно было купить за один-два серебряных трехпенсовика – за гроши, заработанные натруженными пальцами.
В тесном магазине стоит тяжелый запах, запах пота европейцев. В отделе очков неподвижно пылится чепец викторианской эпохи. У прилавка с ожерельями девушка в белой блузке внимательно разглядывает украшения, выбирая. Вероятно, она отказывала себе в чашке чая, чтобы купить в воскресенье нитку дешевых бус. На второй ступеньке лестницы, ведущей в подвальный зал, устроились мальчишки. Один что-то держал в руке, и все трое с интересом разглядывали, но стоило взрослому пройти мимо, как тот, что был в центре, мгновенно сжимал ладонь и отводил руку за спину. В этом городе взрослым не до детских забав. Суббота. День, когда по всему Лондону нарасхват уходили дешевые пары чулок из искусственного шелка.
Вест-Энд. В Кенсингтонских садах к чугунной ограде ведет множество ворот. У них свои названия: «Ворота принца Уэльского», «Королевские ворота». Перед некоторыми стоит полисмен. Говорят, летом Лондон делается резко провинциальным, поэтому решетки парка перекрашивают. Натянув веревки, чтобы преградить проход, рабочие карабкались по прутьям и наносили свежую краску.
За решеткой тянутся прогулочные дорожки. По обе стороны – клумбы. Море зеленой травы. Деревья тоже зеленые. Луга с естественными подъемами и склонами превращались то в холмы, то в равнины, а кое-где лежали глубокие оливково-зеленые тени деревьев. Через парк проходила частная дорога. С нее виднелась крыша здания Альберт-холла – словно огромный медный котел. Там же возвышалась мраморная мемориальная башня Виктории и Альберта. Жизнь королевы Виктории и ее супруга была сведена здесь к безвкусным аллегорическим, колониальным фигурам.
Однако всё это – лишь на той стороне сада, что ближе к улицам.
В глубине живут белки. Стоят огромные вязы и дубы. Даже в Лондоне белки такие же ловкие, как в дикой природе: балансируя хвостом, одна срывается и несется прямо вниз по стволу. Белка прыгает с ветки на ветку и пронзительно визжит. Джентльмен, держа трость за поясом сзади, вскинул голову к кроне и, цокая языком, протянул ладонь с арахисом. Белка насторожилась: вскрикнула, посмотрела вниз на орехи, подергала хвостом. С ветки упал лист. Слышно, как он коснулся земли.
Вдоль дорожек скамьи. Зеленые кресла напрокат расставлены по уютному лугу. Молодая мать расстелила на траве покрывало и играла с голым младенцем. Сама она сняла туфли и легла рядом с ребенком. На соседнем кресле ее пальто.
По парку ходит смотритель в униформе цвета хаки. Аренда кресла – три пенса в день.
В парке есть и книги. Трубки. Собаки. В таких английских парках невозможно не вспомнить про ростбиф – любимое блюдо всей нации. Английский парк, как и ростбиф, прост и естествен – или же нарочито таков. В Париже парк – это фон для человека и его костюма. Аллеи, фонтаны, мраморные лестницы оживают, лишь когда на них люди. А когда людей нет, остается память о тех, кто ходил там прежде. Поэтому, глядя на пересохший фонтан, засыпанный осенними листьями, парижане неизбежно думают о человеке, пишут стихи – и впадают в банальность: вот настолько пейзаж напоминает о человеке.
В английском парке ясно проявляется северный характер англичанина. Англичанин стал мировым торговцем, политиком, джентльменом, но в крови у него до сих пор любовь к ростбифу и чутье охотника, который с луком и стрелами бродит по лесу. В парках соотношение природы и человека – сто к тридцати. Например, когда Сноуден, англичанин на все сто процентов, выражает в Гааге интересы британцев, его поддерживает лондонский средний класс – мужчины и женщины, которые в это время прогуливаются под деревьями с трубкой и скотч-терьером, пасут свою выдержанную деловую хватку. Морда скотч-терьера квадратная. Протяни руку, чтобы его погладить – и жесткая шерсть встанет дыбом от ненужной ласки.
Витрины в Вест-Энде полностью посвящены собакам и кошкам – таковы незамысловатые сюжеты юмористических открыток.
На лугу у маленького столика сидит, скрестив ноги, молодая леди, рядом няня в белом халате, возле них – черная лакированная коляска. Это в глубине Кенсингтонских садов, в летнем кафе под открытым небом. Огромные зонты – в красно-желтую или сине-желтую полоску – среди деревьев парка придавали месту экзотическую пестроту. Пожилой джентльмен, не снимая с руки лайковой перчатки, держал трость, а другой подносил к губам чашку. На траве вокруг ходили воробьи и голуби. За столиками люди пили чай и, когда хотелось, бросали птицам со своих тарелок крошки хлеба или печенья. Малыш, едва держась на ногах, погнался за мячиком, который бросила мать, и вместе с ним спугнул воробьев. Те зачирикали и улетели. Официант в смокинге и белом фартуке, неся поднос, проходил мимо, наклонился с улыбкой и отправил мяч обратно к ногам матери за столиком.
Луг обнесен низкой решеткой.
На решетке висел пьяница, зацепившись ногой, словно не в силах перемахнуть через «гимнастический снаряд». Одежда его лоснилась от грязи. Воротника не было. На голове кепка. От решетки до пестрых кафе-зонтов было всего несколько шагов. Безработный пьяница лет сорока на вид висел на заборе, глядя на довольную публику. Смотрел он долго. Потом снял шляпу, с трудом перелез через ограду и сразу же лег ничком на траву возле столика.
Куча лохмотьев и багровое лицо.
Воробьи клевали крошки от печенья вокруг столиков, подпрыгивая, и добрались даже до волос спящего пьяницы.
Люди, пьющие послеполуденный чай, не могли не заметить, что рядом с ними лежал пьяница. Но никто не смотрел в ту сторону. Ни один человек. Таков обычай этого общества. Они лишь бросали крошки на траву с другой стороны и улыбались, когда туда слетались воробьи.
Пьяница долго лежал на траве. Потом, опираясь то на одно, то на другое колено, поднялся и, шатаясь, пополз обратно к решетке. Но выйти через нее не смог. Он сдернул кепку и надел ее снова, натянув на лоб. Тем временем довольные, нарядно одетые люди спокойно пили чай на лугу. Пьяница побрел дальше. Шатаясь, он шел между столиками и зонтами, туда, где ходили официанты с подносами. Люди в естественном порыве взглянули на него, но тут же, словно сговорившись, отвели глаза. Разговоры продолжались. Зазвенели чашки. Даже смех будто доносился из какой-то загадочной пустынной земли. А пьяница брел, мучимый собственным тяжким, темным существованием.
На площадке для игры в крокет проводила время образцовая английская семья. Супруги с двумя сыновьями и молодой человек с бодрой старушкой-матерью легко размахивали клюшками и загоняли мячики в лунки на траве.
И в Сент-Джеймсском парке, и на лугах Грин-парка множество безработных, которые почти целый день лежали на солнце, в окружении окурков. Кто-то засыпал, распластавшись на животе прямо на траве. Августовский ветерок колыхал лондонскую траву под стертыми подошвами их ботинок. А рядом, на боковой улице Грин-парка, Ротшильды тратили сотни тысяч фунтов на ремонт особняка. Но грохот кранов не доходил до тенистых аллей.
Отдел газет и журналов на витрине. «График», издаваемый с 1869 года. Тысяча девятьсот седьмой выпуск «Скетча» и многое другое. Среди моря изданий, подвешенных, сложенных в стопки или поставленных под углом, – фигура продавца в клетчатом костюме. В руках у него нечто вроде миниатюрного снегоочистителя: он втягивает мелочь и возвращает газету и сдачу, живо скользя туда-сюда поверх печатной продукции. Прогресс печатного дела и растущий спрос на шестипенсовые романы так увеличили дистанцию между продавцом и покупателем, что уже не хватало вытянутой руки – и вот придумали такое устройство.
Однажды утром японка пришла туда, чтобы купить «Дейли Херальд». Всё распродано. На следующее утро она снова пришла – и опять нет. Продавец выдвинул ей на своей маленькой «лопатке» номер «Таймс».
«Таймс». Отличная бумага, двадцать четыре полосы, цена – четыре пенса. Иногда и ее можно почитать. Ведь под имперским гербом со львом и единорогом, держащими щит между артиклем «THE» и словом «TIMES», вся полоса отведена частным объявлениям. Заглядывая туда время от времени, иностранец может узнать обо всех титулатурах и орденах Британии, как если бы посетил выставку портретов членов Королевской академии художеств. «Таймс» хороша и как оберточная бумага. Но японке хотелось именно «Дейли Херальд».
Вестибюль отеля выложен камнем. Молодая служанка стояла на коленях и мыла пол тряпкой с мылом. Японка сказала старому швейцару, чтобы он с завтрашнего утра приносил ей «Дейли Херальд». Огромный мужчина в ливрее с золотыми пуговицами посмотрел сверху вниз на маленькую японку и сказал:
– Это ведь газета лейбористов, мисс.
– Знаю. Именно ее я и хочу.
– «Дейли Херальд»?
– Да.
– Слушаюсь.
На следующее утро, открыв дверь номера, она увидела, что на обуви аккуратно лежит «Дейли Мейл».
– Вы мне подсунули «Дейли Мейл», – сказала японка в вестибюле. – Мне он не нужен. Приносите «Дейли Херальд». Обязательно, ладно?
– Слушаюсь, мисс!
Но на следующее утро ей уже ничего не принесли.
Борода Рамсея Макдональда уже примелькалась. Лейбористская партия, фактически заявившая британскому капиталу и консерваторам, что, придя к власти, не станет ни «левой», ни «безголовой», в Вест-Энде по-прежнему считалась левее некуда!
У императорских конюшен – двор, посыпанный мелким песком, и несколько зданий, обвитых плющом. Там неторопливо прогуливались мужчины в цилиндрах и дамы в нарядных визитных платьях. На любимых лошадей короля Георга надевали резиновые подковы, чтобы не повредить копыта об асфальт. И вот, когда группа посетителей подошла взглянуть на животных, один ухоженный конь неспешно отвел хвост и с видимым удовольствием справил нужду.
В кафе «Трокадеро» даже днем горел искусственный рассеянный свет. Клоун с нарисованными бровями и красной шелковой лентой сбоку пел романсы. Публика, насытившись всевозможными сэндвичами, пирожными и фруктовыми салатами, запив всё это чаем «Липтон», смотрит, как клоун поднимает тонкие нарисованные брови, и слушает, как он дрожащим тремоло выводит романсы.
А ее кожа, видимо, холодна. Это чувствовалось по тому, как она стояла, держа скрипку под подбородком. Ее юная фигурка словно сама была гибким музыкальным инструментом. По движению обнаженной правой руки, державшей смычок, ясно, что она понимала свое призвание – быть первой скрипачкой одного из лучших лондонских кафе – как современная женщина.
Тем временем на пятом этаже универмага «Сван» красивая манекенщица, выпускница школы моделей, спешила в лифт, чтобы переодеться. Услышав аплодисменты, она вдруг сделалась обычной женщиной и заторопилась, следя за своими шагами. Не слишком молодая, не слишком счастливая – но в ее облике вдруг проскользнуло что-то правдивое, какое-то мимолетное, но подлинное мгновение жизни.
Все эти сцены неподалеку от Чаринг-Кросс. Чаринг-Кросс – известная улица букинистов. Пыль от транспорта оседала на груды «Британской энциклопедии» у входа в книжные лавки, забивалась в трещины переплетов старых книг, продававшихся по шесть пенсов за штуку.
Напротив книжной лавки – магазин санитарных принадлежностей. В витрине лежали разнообразные резиновые изделия и запечатанные лекарства. Женщина средних лет, в черной соломенной шляпе и темной форме, свободной в плечах, вошла в магазин и передала мужчине в белом халате маленький обрывок бумаги. Это был вырезанный из еженедельника «Дейли Уоркер» фрагмент. «Дейли Уоркер» стоила один пенс. На обложке красовались серп и молот и надпись «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».
Продавец вложил в большой конверт пять темно-синих брошюр и отдал женщине. Она ушла, а бумажка прилипла к мокрому бетонному полу. На обрывке было напечатано: «Пособия для ограничения рождаемости. Бесплатно. „Наставление женам“, „Ограничение рождаемости“, „Польза и вред“, „Справочник для мужа и жены“, „Знания жены“ – пять полезных медицинских книг бесплатно вместе с иллюстрированным каталогом наиболее эффективных и безопасных средств для контроля рождаемости. Чаринг-Кросс, 95. Магазин санитарных принадлежностей».
У читателей «Дейли Уоркер» не было семейных врачей, как у читателей «Таймс», средний возраст которых, судя по некрологам, составлял шестьдесят девять лет. Подобный метод торговли санитарного магазина был вполне разумным способом заработка. Но сколько английских острословов сочувственно улыбнулись бы горькой шутке о современной бедности из третьесортной брошюрки? Резиновое изделие под названием «Гигиенический друг бедняка». Оно из прочной толстой резины и, управляемое при помощи специального устройства, могло быть растянуто и стать многоразовым средством для мужа, а в свернутом виде – пессарием для жены. «Может прослужить несколько лет. Самое подходящее и практичное изделие для людей с ограниченными средствами».
Японка вновь появилась в приемной Тойнби-холла с белым конвертом. Следуя за девушкой в голубом платье, миновала кабинеты для консультаций по вопросам воспитания детей, по вопросам труда и другие. Понедельник, но управляющего нет. И на прием тоже никто не пришел. В кабинетах было пусто. В глубине одного стоял стол, за которым в одиночестве сидела дама в пенсне и что-то записывала. В маленьком лекционном зале, где с сентября должны были начаться занятия, стояли пыльные табуреты, как в кафе перед рассветом. Августовский свет падал из окна, отбрасывая темные тени ножек опрокинутых табуретов на серую стену. Вокруг стояла тишина, которую невозможно было выразить словами.
В пристройке – каменная лестница с протертыми ступенями, темная и ненадежная. Поднимаясь по ней, ощущаешь прохладу. Слева приоткрыта низкая деревянная дверь, за которой слышен голос старухи. Потолок низкий, комната мрачная и темная. Черные, грязные столы и табуреты, на которых кое-где стояли простые белые чашки. В глубине сидели всего две женщины в передниках и громко разговаривали, слышалось эхо. Те, кто приходили в Тойнби-холл, могли выпить здесь чашку чая за два пенса.
– Здесь есть над чем поработать, – заметила японка.
– Но всё же это лучше, чем совсем ничего, – живо ответила девушка в голубом платье.
Японка подняла взгляд на заднюю часть высокого краснокирпичного здания, примыкавшего к внутреннему двору. Железные балконы, увешанные бельем. Здание, обвитое зеленым плющом, можно назвать главным домом. Узкие коридоры, закручивающиеся внутри, сохранились с тех пор, как в XIX веке Тойнби, пионер народного образования, построил это место. Окна со свинцовыми переплетами. На стенах коридоров, похожих на алтарную часть церкви, висело много фотографий. Девушка-гид с удовлетворением показывала их японке и объясняла:
– Это фотография, сделанная в 1930 году, а это – в прошлом году. В центре нынешний директор. – А потом: – О, здесь есть и японка!
Действительно, японка. Выпускница Женского университета Японии. Но в целом эти фотографии выглядели странно. Ни одной группы, окончившей курсы вечернего образования. Одни леди и джентльмены. На переднем плане ковер, а на заднем – аккуратно обвитый плющ; обитатели Тойнби-холла через несколько месяцев стажировки в социальной работе позировали для памятной фотографии с директором в центре.
Комната с высокими потолками и дубовыми панелями. На стене портрет Тойнби в натуральную величину, а на одной из панелей сияет красно-золотой эмалированный большой герб Лондона, очень британский на вид. «Таймс». «Дейли Мейл». «Дейли Миррор» – газеты, разбросанные на маленьком столике перед готическим окном. Ах… отсюда японка могла видеть, как в субботу после обеда джентльмен пил чай. Ковер глушил шаги. Сейчас здесь никого не было, но на столе, накрытом белой скатертью, уже были приготовлены места для восьми человек, которые когда-нибудь придут пить чай. Блестели серебряные ножи и ложки. Конфеты, сахар, молоко. Всё в изобилии, всё в чистоте.
– Это столовая для тех, кто здесь работает. (Здесь даже бывают порой студенты Оксфорда или Кембриджа, которые тратят в месяц астрономические суммы.)
Девушка отвела меня к угловому столику, развернула альбом и попросила оставить подпись.
На доске объявлений, выходящей на улицу, висело объявление о программе взрослого образования и еще один лист. Граф такой-то, которому пожаловано земельное владение (примерно в часе езды от центра Лондона), продает его вместе с домом на пятнадцать лет рассрочки. Желающим следует обращаться в контору.
За перекрестком Уайтчепел-стрит облик города постепенно менялся. Здания стали ниже. Двухэтажные деревянные дома выглядели шаткими. Улицы расширялись. Не было ни такси, ни собак, ни деревьев. Людей мало. Только солнце светило на город, который будто остался с выщипанными бровями. В дневном, слегка зловонном районе иногда проезжал омнибус, словно вырвавшийся из пустоты.
Напротив квартала возвышались белые железные ворота «Народного дворца», гордо запертые. На листке, прикрепленном к забору, было объявление о танцах и теннисе по цене в один шиллинг шесть пенсов в субботу вечером с семи. Это место – «Народный дворец», гордость Лондона, упоминаемая во всех путеводителях. Здесь должны были быть какие-то реальные удобства для народа.
Японка вошла через боковые ворота, и слева перед ней были два теннисных корта. Играли в настоящий теннис. Девушка в желтой спортивной форме и молодой человек в белых брюках и белой рубашке весело отбивали мяч. На объявлении у ворот было написано: аренда корта – два шиллинга в час. Телефон: Ист 1715, или уточните в конторе.
Вокруг никого не было. Японка увидела стеклянный потолок, похожий на теплицу. Там была чайная, и японка вошла внутрь. Солнце освещало множество пустых плетеных кресел. Под высоким стеклянным потолком и вокруг пальм в горшках сновали два воробья. В заведении была только стареющая женщина, которая подавала чай. Японка съела трехпенсовую булочку, наблюдая чучела птиц из британской Австралии. Воробьи закружили вокруг стола, пытаясь склевать крошки.
Место для хранения вещей и туалеты чистые. Жаль только, что у народа нет времени прийти сюда, чтобы воспользоваться удобными унитазами со смывом.
Сколько бы японка ни улыбалась, она не походила на красивую Золушку из любимой англичанами сказки. В этом дворце давно нет ни библиотеки, ни кружков по науке, искусству или промышленности. Вещи, которые даже в скромных рабочих клубах Москвы встречаются в изобилии, здесь отсутствуют. «Народный дворец» – каменное здание, которое вызывает жгучую зависть японских чиновников и полное удовлетворение мисс XX, пожертвовавшей деньги на постройку.
Когда японка подошла к воротам, мальчик с черным купальным костюмом в руках заплатил сторожу шесть пенсов. Купальня. Девушка в желтой спортивной форме выглядела красиво за арендованным кортом – два шиллинга в час.
По пустой жаркой улице вдоль железного забора шел продавец мороженого, толкая тележку с жестяными банками.
– Мороженое Джо! Мороженое Джо! Три пенса!
За витриной лавки, похожей на антикварную, множество книг. «Определи свою судьбу», – гласила надпись. Были даже книги по хиромантии. С веревок свисали картонные ценники.
«Используйте библиотеку» – надписи крупными буквами.
Антикварная лавка в Ист-Энде будто больна подагрой. Буквы дрожат.
Из литейной мастерской с железной крышей стекала смесь черной грязной воды и конского навоза, скапливаясь в ямках на тротуаре.
Старый бетонный забор, скрывающий непонятно что.
Жаркое летнее солнце высоко стоит над человеческими делами и заботами. Прямые широкие улицы пусты. Что тут едят, как одеваются? Ресторанов и магазинов одежды здесь нет.
Сзади единственный крупный парк в Ист-Энде – Виктория-парк.
В парке деревья.
Они зеленые. Под деревьями скамейки. На одной из них свернулся и спал мужчина, положив голову между руками.
Старик с пустым ртом, без трубки, рассеянно смотрел под ноги.
Стояли старушки, молча пытаясь впитать скупое летнее лондонское солнце. В солнечном свете воздух имел особенный запах.
Круглый пруд. Мелкий, дно – песчаное. Дети играли, стоя в воде по колено.
В парках Вест-Энда вроде Кенсингтонских садов тоже такие пруды. Днем на поверхности плавали игрушечные яхты, и это напоминало доки Лондона XVIII века. Белые паруса яхт подчеркивали разноцветные наряды матерей.
В пруду Виктория-парка болезненные дети со впалыми щеками, у которых не было игрушек, плескались ногами или били по воде, брызгаясь, палками. Они не смеялись. Белое белье девочки, взрослой не по годам, намокло. Грязные пятна разошлись до ягодиц серыми разводами. Мальчик, на вид лет десяти, стоя в воде, пытался ударить второго, более высокого. Тот схватил его за волосы и пытался бросить в воду. Оба визжали. На берегу валялась красная целлулоидная коробка из-под мыла.
К пруду вела аллея, обсаженная деревьями. На корнях одного сидел мальчишка в шортах. Перед ним – ботинки, связанные шнурками.
Рядом сидел другой мальчишка помладше и при этом низким хриплым голосом что-то говорил.
– Что сказал? Стукну!
Второй говорил таким же низким хриплым голосом, натягивая носки.
К деревянной коробке были прикреплены четыре кольца из железных полосок. Через них была протянута веревка. В коробке лежал сморщенный малыш с поперечной морщиной на лбу. Лица и младенца, и детей постарше напоминали перевернутые русские балалайки: острые, не человеческие, поражавшие наблюдателя.
Темный, густой, мрачный цвет кожи, особенно заметный вокруг ушей и большого, недоедающего рта, – плод бедности Восточного Лондона. Дети сами об этом не знали. Пока в богатом Лондоне рос знаменитый средний класс, в Ист-Энде бедные поколения сменяли одно за другим – и так появились эти странные маленькие люди с перевернутыми треугольными лицами, с голосами, как у взрослых, уже в семь лет.
Посреди аллеи шел мальчик, справляя нужду прямо на ходу.
Никто из взрослых здесь не интересовался жизнью детей. Были только маленькие люди, которые почти ничего не зарабатывали, те, кто не мог, сколько бы ни работал, купить еды, и те, кто хотел бы трудиться, но не имел возможности.
На другой стороне дороги, которая делила Виктория-парк пополам, стояли железные ворота, а за ними простиралась лужайка. На ней играли девочки с короткими стрижками, в юбках, переделанных из маминого старого платья. Лужайка была редкой и пятнистой: трава росла короткая, местами виднелась земля. Здесь не сдавали в аренду кресел. Не было и собак, бегавших в ошейниках рядом с людьми.
Парк окружен рвом. Двое мужчин, опершись локтями о перила моста, смотрели на воду, которая где-то впадала в Темзу. Буксир тянул грузовую баржу с металлоломом. Лошадь тянула буксир. Мужчина шел по бетону рядом с лошадью, в грязном костюме.
И снова двухэтажные дома. Из щелей между ними, словно безумные, выпирают кривые постройки. Дома. Дома. Дома из красного кирпича. Даже в Ист-Энде здания выглядят лучше. В лавке дешевых сладостей продавались леденцы за пенни. В мелочной лавке торговали хлопковыми носками, булавками и открытками – не такими, как в «Селфриджес», за два пенса, а, например, такими:
Угол улицы. Продавец вечерних газет с красным воротником хватает прохожего в кепке и говорит:
– Пенни не хватает!
– Гм… И правда!
– У меня самого тоже пенни в обрез, а ты орехами щелкаешь. Пфуй!
Полицейский в белых перчатках удивленно оборачивается и видит, что на животе газетного продавца висит объявление: «Дерзкий и бесстрашный грабитель!!!».
Или еще одна: перед столом с табличкой «Консультация для безработных» стоит очередь. Один, в смятой высокой шляпе, засунув руку в просторные штаны и опираясь локтем на стол, говорит:
– Послушайте, сэр. Я уже больше года живу на деньги благотворительности. Не будет ли повышения?
В районе Бишоп, где продают такие открытки, капуста стоит пенни. За два-три пенса можно купить сушеную копченую рыбу. Фальшиво звучит труба. Грязная занавеска в черно-белую полоску. За ней знак: «Алкоголь». Женщины и дети толпятся перед лавкой мясника, где продают требуху.
Омнибус до Пикадилли, который едет по хрупкому, забитому мусором черному Лондону, забирает у улицы Бишоп несколько обеспокоенных мужчин и женщин и снова мчится сквозь хаос окраин.
Универмаг. Большая распродажа мебели! Рассрочка на восемнадцать месяцев!
«Слава Христу!» – церковь.
«Ломбард».
«Подержанные вещи».
Между высокими зданиями – закопченные металлические конструкции. Между черными стальными балками, куда не проникает свет, дети в белом. Это место, похожее на заводской двор, было «Королевским госпиталем для детей».
Стальной блеск воды. Канал. Железнодорожный эстакадный мост между окнами четвертого этажа.
Там и сям пробегают такси.
Не клаксон ли это? Похоже, омнибус наконец въехал в лондонский район, где разрешено движение автомобилей.
Здания пароходных компаний. Еще одна пароходная компания. Доковая компания. Компания морского страхования. Снова пароходная компания.
Все эти здания выглядели как огромные сейфы. На окнах золотые щиты с короной, на которые лев и единорог ставили передние лапы – известный королевский герб. Это была «Британская ювелирная компания».
Далее омнибус идет вдоль массивной каменной стены и останавливается прямо в самом центре невероятной толпы. Городская площадь. Площадь между улицами. Здесь лондонцы странно ниже ростом, суетятся туда-сюда среди волн цилиндров и котелков. Среди этой массы возвышалась конная статуя. Восемь массивных колонн «Банка Англии» возвышались над площадью, покрытые пылью, словно раскрывая крылья.
В бедном Ист-Энде ни одной колонны. Ровная, плоская полоса каменных стен. Но если подъехать с Вест-Энда, хоть наземным, хоть подземным транспортом – неизбежно встретишься с этой площадью, на которой стоит «Банк Англии». На фронтоне над восемью колоннами выгравированы латинские надписи вроде «ANNO ELIZABETHAE R XIII CONDITVM ANNO VICTORIAE R VIII RESTAVRATVM», символизирующие время активной колониальной экспансии Британии. Люди поднимаются и спускаются по широким каменным ступеням, суетливо разгоняя голубей на площади. Площадь застеклена – внизу находилась станция метро. В честь офицеров, нижних чинов и жителей Лондона, служивших королю и королеве в Первую мировую войну 1914–1918 годов, стоит памятник. Сегодня не день перемирия. Деловые лондонцы торопливо обходили памятник перед банком. У основания лежали засохшие венки. Несколько пустых ваз перевернуты и испачканы голубиным пометом. Конная статуя герцога Веллингтона охраняла «Банк Англии» и огромное здание биржи справа и, словно старший полицейский чин, смотрела сверху на толпу.
Здесь, на Вест-Энде, конечная. Все государственные и личные добродетели, хитрость и интриги Британии руками мужчин и женщин-кассиров с зарплатой от тридцати четырех до шестидесяти четырех шиллингов в неделю сводились внутри этих закопченных восьми колонн к простым «дебет» и «кредит». Пусть за ним и начинается Ист-Энд, фасад банка Англии оставался величественным. Колонны, словно раскинутые руки, стояли перед городской «колонией», а человек, оказавшись здесь, видел только, как приходят толпы из Вест-Энда, поднимая пыль и закручиваясь вихрем между двумя гигантскими магнитами – биржей и банком.
В Европе и на Уолл-стрит в Нью-Йорке в воздухе с запахом асфальта и бензина всё скупают в кредит, что тревожит известного экономиста Бэбсона.
В Белфасте съезд британских тред-юнионов. Председатель Бен Тиллетт выступил со следующей речью:
«Большая часть контроля международной экономики теперь переместилась в Соединенные Штаты. Долги, накопленные Америкой во время войны, – лишь одна из причин. Огромные природные ресурсы Америки, масштабное внутреннее потребление и непрерывно развивающееся процветание – всё это также должно быть учтено. Европейские капиталисты ждут прибыли и возврата средств. Великобритания обязана это обеспечить.
Поэтому движение тред-юнионов должно тесно взаимодействовать с предложениями по организации британского государства как экономической единицы».
Смотри, полицейский поднял руку!
Сейчас! Переход! Но что же такое «стена обмана» Палестины, фотографии которой публикуют даже японские газеты? Почему Британия отправляет войска и вооружает сионистов, чья штаб-квартира находится возле Британского музея, чтобы те убивали арабов?
ANNO ELIZABETHAE
ANNO VICTORIAE
Евреи под руководством Ротшильдов стремятся создать национальное государство в Палестине. «Цели сионистов и основы политики Британии совпадают». Наличие британской военной авиационной базы в Палестине было хорошим рычагом давления на Ближний Восток и Индию. По соглашению Рутенберга Британия получила права на гидроэлектроэнергию Иордана. По Соглашению о Мертвом море Британия собиралась извлекать около восьми миллиардов фунтов соли. Местные арабы, занимавшиеся сельским хозяйством в Палестине, лишились значительной части земли. Сионистская политика сделала еврейских работников трудовой аристократией. «Палестинские тред-юнионы не созданы для борьбы с капиталистами». Арабам запрещено вступать в тред-юнионы и создавать свои организации. Исключение – только союзы железнодорожных работников. А заработки в Палестине были такие:
Давление транспорта стихло. Флит-стрит, район газетных издателей. Здесь ресторан, где доктор Джонсон, держа в одной руке длинную трубку, выпивал пиво. В этом доме когда-то сам Джонсон напился и устроил скандал. И он ничего не знал о будущих хозяевах этого района – капиталистах.
На Пикадилли, рядом с Гайд-парком, дворцы аристократов постепенно превращаются в клубы и автосалоны. И вдоль железной решетки Букингемского дворца до сих пор, должно быть, идут караульные в формах цвета хаки с белыми ремнями, топая, словно автоматические куклы, подошвами по бетону. На их плечах вздернуты ружья, и над их дулами – зелень парка Сент-Джеймс. Правой! Левой! Правой!
На Оксфорд-сквер проститутки ждут вечером рабочих, рассматривая в витрине свое отражение и товары внутри, и через полчаса по всему Лондону эскалаторы и лифты метро превратятся в огромные кладки для яиц, плотно набитые черным людом. Омнибусы, пригородные поезда. Вечерние газеты. Трубки. Свидания. А затем домой, домой! В съемные комнаты и пансионы! Коммерческий район вокруг «Банка Англии» уже темнеет и истощается через час после пяти, словно впадая в ночное состояние клинической смерти.
Но, товарищи!
Товарищи трудящиеся Лондона! Вы, набитые толпой в лондонское метро и мчащиеся по нему с огромной скоростью, действительно знаете город, который разворачивается у вас над головами? Длинные черные линии от Ист-Энда до «Банка Англии», потом район газет, торговые кварталы, Вест-Бекингем – где ваш город? Знаете ли вы? Ведь этот наружный Лондон существует только вашим трудом! Поэтому метро, как вакуумная труба, втягивает вас внутрь города и так же выбрасывает наружу, как отходы. И вы, товарищи, храните спокойствие, как будто Лондон – ваш и ничто не сможет выбить вашу трубку из рук.
Но однажды с Ист-Энда выдвинутся колонны молодежи с перевернутыми треугольными лицами. И Лондон узнает, что он стоит на них.
Однажды эти молодые и старые люди с Ист-Энда, с перевернутыми треугольными лицами, выдвинутся колонной, и наодеколоненные жители Вест-Энда лишатся аппетита, вынужденные столкнуться лицом к лицу с этими людьми.
Ливень пролился на Лондон. Конец лета. Он омыл тротуары, намочил тонкие женские чулки, освежил летнюю зелень с обеих сторон дороги, по которой мчался одинокий автомобиль.
Ливень вдруг кончился. На следующий день влажная, душная поздняя летняя жара. Деревья по всему Лондону пожелтели.
Небо было серым. После дождя в Темзе поднялся прилив, и корабли черного, красного и белого цвета заскользили по воде в клубах черного дыма. Железные стрелы кранов, выступавшие над строительными ограждениями моста, изгибались на фоне далеких башен Вестминстерского аббатства. На набережной листья тоже пожелтели. Желтые листья прилипали к колесам грузовиков и катились вместе с ними.
PELL-MELL – это старинная английская игра с катанием шаров.
С древних времен англичане много играли с шарами. У них были луга, которые не покрывались инеем даже зимой, и пологие холмы без землетрясений. Возможно, в кочевые времена с одного из таких холмов катился круглый камень. Предки мистера Джона Булля, обмотанные овечьей шкурой вокруг животов, с дикой радостью юности гонялись с криками за ним, подбирали и снова бросали за холм. Они отбивали его веткой. Со временем эти ветки превратились в клюшки для гольфа, и эксперты описали бы этот процесс на нескольких страницах. Мяч уменьшался и катался по зеленому сукну. Люди развлекались, наблюдая, как большой круглый шар прыгает и управляет движением группы людей, и зарабатывали на этом деньги. Верхом на великолепных лошадях они в модных жилетках гоняли шар по своим правилам. Возможно, в те времена англичанам казалось, что с помощью игры с шарами они могут обыграть даже целую Землю, и Земля – это просто огромный шар.
В Лондоне Пэлл-Мэлл известна как улица клубов. Каждый клуб представляет собой кристалл, объединяющий членов по интересам, и, если иностранца рекомендуют в члены, он воспринимает это как честь. На улице Пэлл-Мэлл находился Королевский автомобильный клуб. Говорят, что туда может вступить любой, кто имеет отношение к автомобилям. Например, рабочие завода Бина или сотрудники завода Остена, ладони которых пропитаны машинным маслом, имеют отношение к автомобилям – но интересно, возьмут ли их в члены? Почему бы и не взять? Однако члены Королевского автомобильного клуба, которые в вечерних костюмах едят английский пудинг, были бы настолько поражены, что собрались в углу, чтобы посмеяться и поглазеть на него, а потом дали бы ему медицинский совет: «Успокойтесь, дорогой. Идите-ка домой, выпейте касторового масла и ложитесь спать».
Не вся лондонская публика выходит в субботу играть в гольф. В доказательство есть такая фраза: «Смотри, этот джентльмен говорит на французском, итальянском и… языке гольфа».
Международный советник по городскому здравоохранению Лиги Наций в Женеве, наверное, назвал бы Лондон лучшим городом с точки зрения санитарных условий. Система патрульного ухода за больными впервые была введена именно в Лондоне. И если говорить о больницах, то больница в Лондоне – это бесплатная больница. Действительно, англичане традиционно считали, что пожертвования на общественные благотворительные дела – это часть регулярных расходов, таких же, как налог на собаку в размере семи шиллингов и шести пенсов. Но даже в Великобритании для пробуждения истинной благотворительности требуется непрерывное стимулирование, как ясно показала адресная книга издательства «Леттс». И вот через пятьдесят страниц справочника с адресами магазинов возникает резкий, напечатанный крупным шрифтом призыв.
HELP!!!
Перед тем как выпить рюмку, подпишите завещание (Самюэль Джонсон). Включите в свое завещание пожертвование нашей больнице.
Где находится?
Чем занимается?
В чем нуждается?
Требуется помощь!
Истово взывают о помощи не только больницы и детские приюты. Религиозные организации, дома престарелых, школы для слепых и глухих, конюшни для отдыха лошадей под патронажем королевы – все «настоятельно!» и «срочно!» просят пожертвований.
Мисс Элерин Мэйси, обладавшая административным талантом, сумела уловить эти «настоятельно!» и «срочно!», которые исходят из трещин в социальной организации общества, и добилась успеха, регулярно появлялась на страницах женских журналов. В Лондоне есть несколько женщин, профессионально организующих благотворительные мероприятия. Она – одна из них. С красивыми серьгами и белыми зубами, Элерин Мэйси постепенно увеличивает свой послужной список, одновременно избегая слов вроде «милосердие», «сочувствие» и «социальная значимость». Чтобы получить хотя бы на шиллинг больше от обеспеченных людей, их нужно профессионально развлекать. Театральные фестивали. Балы трех искусств – литературы, музыки и живописи. Здесь проявляется ум мисс Мэйси. Фестивали купальных костюмов устраиваются точно после появления новых моделей женских купальников на Нью-Бонд-стрит. А при сборе пожертвований в пользу родильных домов для бедных матерей благородные леди устраивают блестящие выставки, демонстрируя серебряные сервизы из своих домов – и это никого не возмущает. Англичане сохраняют хладнокровие перед всеми проявлениями красоты и уродства жизни, пока не нарушен основной принцип: «давать и получать».
В августовском номере «Дейли Миррор» появилась занимательная статья. Один из лондонских «домов отдыха для уставших женщин» несколько лет содержался на пожертвования мисс X и других благотворительниц. Число уставших женщин в Лондоне возросло, заведение процветало. Комитет, состоявший из отставных военных и других лиц, на собрании решил: «Наше учреждение процветает, логично увеличить количество платных коек и распределить полученную прибыль между мисс X и другими покровительницами в качестве признания за их самоотверженное служение».
Разумеется, в статье не сообщалось, как на подобное заявление отреагировали сами благотворительницы. Эти дамы, как и семья Освальда Мосли, по-прежнему гуляют по берегу Южной Франции, но только их не преследуют фотокорреспонденты.
В Париже много японцев. Там они прежде всего учатся не тому, чтобы думать, как французы. Первым делом они усваивают простую истину: никто не будет жаловаться, если они будут думать то, что им хочется. А умные японцы еще вдобавок усвоят, какие мысли правильные, а какие – нет.
В Великобритании японцы другие. Они не могут путешествовать, оставаясь самими собой, и торговать экзотикой «желтой расы», в отличие от Парижа. Когда японец перестает страдать от английских кошмаров, когда ему уже легко каждый день менять воротнички к ужину в пансионе, приоткройте крышку его черепа – и вы увидите, что он не только понимает Англию, но и начинает думать и говорить как англичане. Добираться до Англии дорого, поэтому кроме моряков доехать туда могут девять процентов японцев. Все врожденные качества японского среднего класса, развитые в столице большого государства, приобретают политическую и практическую упорядоченность благодаря британскому прагматизму и языку. Англичане привыкают к другим расам не так, как французы: если англичане непринужденно ведут себя с другой расой, эта раса уже им принадлежит.
Супруги С. и М. – японцы, которые после закрытия своего магазина в Японии приехали в Лондон.
Они живут здесь несколько лет. В их скромной квартирке за книгами по экономике и учебными пособиями почти не видно стен. М. много читает, имеет друзей среди деятелей британских тред-юнионов и получает приглашения на собрания индийских студентов в Лондоне, где выступает по вопросам самоуправления.
Однако даже в Лондоне их не всегда можно застать: они часто выступают на конференциях Международной организации труда при Лиге Наций в Женеве. Там они помогают рабочим представителям советами и переводами. Личная выгода отходит на второй план; теперь, когда дело М. закрылось, его идеал – служить обществу и помогать делу труда в Японии.
В Лондоне к нему приходят разные посетители. Менее опытные последователи, еще не до конца усвоившие британский уклад, японцы, приехавшие в Англию по государственным программам, чиновники, которых отправили за казенный счет в Англию ознакомиться с опытом, – из-за нехватки времени и знания языка они спешат к нему и просят снабдить их сжатым обзором английской действительности.
Иногда среди посетителей встречаются даже, например, директора школ. По мнению одного такого директора, Англия стала Англией именно благодаря духу джентльменства. Поэтому он хотел бы как можно тщательнее изучить воспитание в Итонском колледже, Оксфорде, Кембридже и прочих заведениях. В гостиной на стене рядом с портретом Маркса висят многочисленные фотографии представителей классической и поведенческой школ экономики. В воскресенье после обеда господин М. в шортах, как настоящий англичанин, со смехом объясняет:
– Да что теперь толку! Сегодня сами англичане говорят, что слово «джентльмен» годится разве что для уборной. <…> Знаете, такие места (как Итон и Кембридж) – это заведения, где с малых лет вбивают детям в голову: «вы особенные люди», – и таким образом выращивают касту правителей.
И затем, с чисто английским духом, он просвещает заморских гостей с Востока относительно представлений простых англичан об общественном служении, о торговом духе, о твердой общественной дисциплине и о ценности fair play.
Однажды вечером в гостиную приходит японка. Она ощущает себя чужой на лондонских улицах: лозунги о честной игре англичан за пределами регат или поло начинают казаться ей сомнительными, особенно если речь идет о таких далеких местах, как Афганистан или Палестина. Она просто сидит.
М. говорит:
– На днях ко мне приходил сын того самого известного производителя соевого соуса.
Тема вызывала интерес.
– Мы много говорили, и я понял, что молодежь действительно испытывает немало трудностей. По его словам, он вовсе не живет в роскоши, как думают другие. И тем не менее всё не так уж и ладно. Он спрашивал, нет ли у меня какого-нибудь совета. Я ему сказал: если ты действительно хочешь что-то изменить, сначала нужно полностью обнажиться. Признай тред-юнион, назначь представителей, раз в год показывай честный отчет о прибыли. Рационально дать рабочим дивиденды в семь-восемь процентов, и они не скажут, что это плохо. Шум поднимается, только когда рабочие хотят больше – и если им это не удается, то они сами виноваты; речь о принципе «давать и брать». Я предложил ему такой подход, но он сказал: «Сенсей, это не подходит таким, как я». Но как же можно понять, подходит это или нет, если не попробовать?
То, что рационально, и то, что удобно конкретному человеку, – это два разных понятия. Так считает японка. Но М. в этом не сомневается. Наученные опытом, британские тред-юнионы в целом признают требования капиталистического государства рациональными и даже соглашаются на снижение заработной платы. Те, кто кричат о «нерациональности» такой рационализации, по его мнению, – лишь небольшая группа активистов, повторяющих ошибочные стратегии в соответствии с директивами Третьего интернационала, игнорируя особую деловую хватку британцев.
– Вы и я думаем по-разному. Британский способ – работать вместе и сотрудничать. А вы, коммунисты, не такие! Поэтому они и думают, что вам нужна диктатура!
В том, что касается «разного мышления», итальянский фашизм и российская пролетарская диктатура для М. полностью равнозначны.
– Насколько эффективен коммерческий дух англичан, видно, например, по работе Ассоциации благополучия шахтеров. Шахтовладелец жертвует всего один пенни за тонну добытого угля и управляет большой независимой организацией.
Однако пресловутая деловая хватка, породившая рационализацию в британских шахтах, привела к тому, что по сравнению с 1927 годом число рабочих сократилось на шестнадцать процентов, при этом добыча увеличилась на тринадцать миллионов тонн, а заработная плата рабочих упала с девяти шиллингов шести пенсов за смену до девяти шиллингов полтора пенса, при этом возрос уровень травматизма.
Адрес: 13 Пениверн-Роуд. На террасе Лейбор-колледжа большая табличка – «Продается дом». Внутри почти пусто, по коридору ходила только уборщица в фартуке. Внизу, в комнате с открытой дверью, сидит старый крупный мужчина, который время от времени приходит сюда закончить последние дела.
– Как вы знаете, при нынешних обстоятельствах шахтерский тред-юнион больше не может нести расходы в тридцать четыре тысячи фунтов в год для обучения около тридцати человек в этой школе. Даже если мы постараемся дать им образование в таких условиях, это может в итоге пойти нам во вред, поэтому, к сожалению, мы приняли решение о полном закрытии.
Закатное солнце светило на латунную табличку у входа и на объявление «Продается дом». Надпись «Лейбор-колледж» на латунной доске ярко блестела, обращаясь к прохожим.
Воскресенье. Магазины закрыты. По тихой улице изредка проезжали омнибусы, сверкая стеклами.
На каменной мостовой у собора Святого Петра[6] клевали крошки голуби. Мужчины и женщины с детьми стояли и бросали хлебные крошки из бумажной обертки. В остальные дни огромная каменная лестница обычно занята толпой людей, которые не спешат уйти. Одни сидят на ступенях, опершись локтями на колени и запрятав голову в руки; другие растягиваются до дверей. Люди в разных позах сидят здесь без всякой цели, на лестнице валяются окурки, растоптанные так, что рассыпались на крошки. Одни жуют сухой хлеб. Голуби прилетают искать крошки, а не найдя, прыгают друг на друга и шумно машут крыльями.
Но сегодня воскресенье, и огромная каменная лестница пуста. В соборе Святого Петра проповедь. Порой звучал орган. Прихожане вставали с дубовых скамей и садились, произнося «аминь». Чтобы развлечься, ребенок держит шляпу, снимает ее и пытается, как можно меньше двигая пятками, медленно поставить носки обуви друг на друга. Священник с очками на переносице поднимался на кафедру.
– Религия не означает запретов. Она лишь организующий принцип для вас и вашей семьи.
Во время проповеди, практичной, как пара ботинок, глава скаутской группы, который приехал на конференцию бойскаутов, осторожно протискивался между скамеек на голых коленях и встал под большую колонну, откуда открывался полный вид на алтарь.
У выхода, где едва прошел бы один человек, по обе стороны стояли священнослужители и совали каждому раскрытые мешки для пожертвований.
Днем по конной дорожке Гайд-парка едут верхом прелестные всадницы. Девушки с косичками. Между шляпой и длинным подолом черной амазонки виден облик современной англичанки. Мужчины среди них двигаются свободно и не без изящества – кто-то идет галопом, кто-то склоняется, чтобы поздороваться через ограду со знакомыми на прогулочной дорожке. После воскресной проповеди и до обеда эта конная дорожка и примыкающая к ней прогулочная зона – место встреч высшего общества. И это единственное место, где могут получить травму представители высшего класса. Двое конных полицейских медленно патрулируют территорию.
К часу дня на конной дорожке уже почти никого. Мягкий песок под деревьями тянулся далеко вдаль. Два конных полицейских несколько раз объехали округу, а потом с удовольствием ускакали по пустой дорожке, покачиваясь в седлах. Больше они не нужны. Через ворота Гайд-парка в разные стороны входили пары с детьми – муж толкал коляску, жена держала за руку ребенка, – целые семейные группы. Полицейский оркестр начал исполнять военную музыку в концертном павильоне. Весело ходят молодые женщины в ярких шелковых платьях с не совсем ровными швами. Старушка с толстыми пальцами идет с внуком по дорожке, любуясь каждой клумбой. В воскресенье днем Гайд-парк заполняется теми, кто живет неподалеку, но может гулять здесь только раз в неделю: клерками, кухарками, домашними работниками.
На дорожках и лугах – люди. Только люди.
В воскресенье, когда соотношение природы и людей так резко меняется, их хозяева даже не показываются в Гайд-парке. В выходные они уезжают на собственных автомобилях куда угодно: в загородный клуб, на виллу, в парк – в общем, настолько далеко от Лондона, насколько позволяет их недельная зарплата.
Британские солдаты, одетые тщательно, словно по каталогам образцов красного сукна, держат трости под мышкой вместо оружия и боковым зрением наблюдают за многолюдной «Гайд-парк-корнер». Там было много женщин, которые, сойдя с омнибуса, шли прямо к ограде парка с надписью «Для женщин».
Попрошайка с обрубленными ногами усердно рисует мелками на тротуаре изображения женщин с черным носом, пейзажи и т. д. «Спасибо!», «Спасибо!» – было написано на камне. В Англии попрошайкам не позволено требовать милостыню вслух; им разрешено только выражать благодарность за оказанную доброту. «Спасибо! Если моя работа стоит вашего пенни!»
Некоторые приходят в Виктория-парк с детьми, одетыми в старое, чтобы те могли поиграть. Под недавно посаженными деревьями несколько уличных ораторов расставили подставки с вывесками для дебатов.
ОБЩЕСТВО ЯВЛЕНИЯ ХРИСТА
СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ ИНТЕРНАЦИОНАЛ
– Господа! Что вы приобрели благодаря Великой войне? Кто получил выгоду?
Голос оратора был еле слышен под ветвями деревьев, едва разносился над редкими группами отдыхающих рабочих. Наибольшей популярностью пользовались
СВОБОДОМЫСЛЯЩИЕ
Вокруг подставок собрались люди в шляпах и без, слушали оратора: худого и бледного мужчину с козлиной бородкой, со странной улыбкой. Он медленно говорил, оглядывая аудиторию:
– Допустим, в лунную ночь в пустом парке молодой человек сталкивается с молодой, очень привлекательной девушкой. Что тогда? Конечно, у него возникает определенное чувство. – Аудитория смеется. – Но это чувство приписывают Купидону с крылышками на спине, не правда ли? Полная чушь! Молодой человек – мужчина, а девушка – женщина. Все дело в биологии. И зачем здесь этот игрушечный Купидон, который размахивает своим маленьким луком?
Публика достает трубки, плюет на землю и смеется.
На дальней лужайке загорают женщины, вытянув ноги под прямыми солнечными лучами. Между ними прыгали дети, похожие на семечки. Никто из женщин не слушает дебаты.
На пруду плавают лодки напрокат. В немногих один или два человека, в основном по пять-шесть. Проходя под низкими мостиками, пассажиры восклицают от восторга.
Пруд в Гайд-парке широк, как река. На берегу колышутся тростники. Водоплавающие птицы радовали людей: перелетали, разбрызгивая блестящие капли воды, или рылись клювами в иле в поисках еды.
В Виктория-парке пруд узкий. Через несколько метров лодка натыкается на что-то вроде островка или мостовую опору. И всё же молодые люди, которые по будним дням, похоже, сидят в креслах крупных компаний или подвалах оптовых магазинов, весело рассекают воду, наслаждаясь воздухом и солнцем, радуясь воскресенью.
Коляски. Мужчины и женщины за ними. Дети. Инвалидные кресла – аллея полна людей. На некоторых женщинах даже воскресные лаковые туфли. Но этот поток людей словно тащил за собой что-то невидимое. Ассоциация не исчезает – даже несмотря на то, что в году пятьдесят два воскресенья, как гласит календарь.
Даже в воскресенье лица детей в Виктория-парке имеют перевернутую треугольную форму; старшие заботливо ведут за собой младших по аллеям. Здесь много детей. В парках на холмах редко встретишь супругов с пятью детьми. На этой аллее детей так много, что кажется, будто они размножаются сами по себе; родители – только двое, а младшие – неизвестно, последние они или первые из следующих троих, – едут в коляске.
Рядом с клумбой, на которой цветут астры, молодые люди играли в теннис. Мальчик примерно лет шести держался за сетку и наблюдал за ними без устали. Родители, идущие с двумя детьми, остановились на углу дороги и посмотрели туда.
– Джон!
Ребенок, держась за сетку тремя пальцами, прижимал нос, не слыша родителя. Отец в высокой шляпе подошел к нему.
– Джон!
Он крепко схватил ребенка за запястье и оттащил от сетки. Воротник его пиджака истрепался до ниток.
В послеобеденное время по Темзе шел пароходик. Он возвращался из Кью-Гарденс, и палуба была уставлена креслами, в которых сидели лондонцы, не имеющие машин. Девочка в белых перчатках смахнула с колен своего воскресного наряда сажинку. Дул ветер.
Приближаясь к Вестминстерскому мосту, пассажиры заметили кота, который только что выбрался из воды и отчаянно кричал, сидя на выступе бетонной кромки и смотря вверх. Хотя кот был далеко, с палубы было видно, что кот промок насквозь и истошно вопит. Многие на палубе обратили на него внимание. Немного в стороне стоял мальчик в шортах, опираясь на перила набережной, и смотрел на еле спасшегося кота. До него было не добраться – прямой отвес.
Наступило время, когда Пикадилли-сквер мерцала огнями. По всем дорогам из пригородов в центр Лондона мчались автомобили всех моделей. В понедельник вечерние газеты сообщат о количестве автомобильных аварий на уик-энде, числе погибших и раненых, и отметят процентное увеличение по сравнению с прошлой неделей.
«Разве развлекательная поездка считается угоном?»
В Лондоне водительское удостоверение можно получить, заплатив в почтовом отделении пять шиллингов. Но сам автомобиль, даже игрушечный из «Хэрродс», стоит гораздо дороже.
В Лондоне некоторые подростки из кокни не ждут, когда смогут купить автомобиль – тем более что это время никогда не наступит. Например, субботним вечером шестнадцатилетний Джонсон, бродя по Вест-Энду, заметил перед воротами новый двухместный автомобиль «Оберн», похожий на колени девушки, выглядывающие из-под короткой юбки. К несчастью мистера Уильямса, оставившего свой автомобиль на обочине, Джонсон сел в «Оберн». Он отправился на вечернюю поездку, предвкушая приключения и удовольствия, и вернулся уже ночью, к тем же воротам, где его схватили. Но у него не было намерения угнать машину; Джонсон, как и десятки его предшественников, пожимая плечами, признался, что просто хотел покататься.
Этот новый вид бродяг уже заставил поволноваться многих английских джентльменов. Юмор ситуации заключается в том, что явного злого умысла у бродяги нет, но владельцу автомобиля приходится понервничать и иногда оплачивать ремонт, который может занять пять дней.
«Надо снизить зарплаты», – Болдуин.
«Да, но через арбитражный суд», – добавил Макдональд.
Боритесь с голодным судом!
Бастуйте против снижения зарплаты!
С нового года – наша ежедневная газета. Без нее мы не коммунисты.
Сначала жертвы!
Что сделали немецкие рабочие ради «Красного знамени»?
Ковент-Гарден – лондонский овощной рынок. Перед огромными кучами цветной капусты, репы и огурцов открытое окошко. Внутри висит фотография Ленина, украшенная красной тканью. Разложены брошюры о борьбе с империализмом. По бокам старого деревянного пола стоят книжные полки. Толстой, Тургенев, Чехов, Горький, Либединский, Гладков. Их английские переводы стоят вместе с международными сборниками статей, Миллем, Адамом Смитом. Здесь также книжный магазин. У кассы два человека, один из них читает стоя. Женщина с черной узкой лентой на белой рубашке считает что-то на большом листе бумаги. Сбоку от кассы видна узкая деревянная лестница. Там почти темно. Из-за внешнего света видны только несколько ступеней и грязная стена сбоку. Молодой человек в охотничьей шапке спустился по лестнице и взял с кассы что-то вроде книги вырезок, затем снова поднялся.
Внутри шесть-семь человек. Они стоят спиной друг к другу, тихо выбирая книги. Вошел крепкий рабочий около сорока лет, держа за руку маленького мальчика. Он взял трехмесячную подписку на еженедельник «Дейли Уоркер».
Стол с образцами периодических изданий, возле которого стоял этот рабочий, напоминал субботние стенды в Гайд-парке. Продаются газеты тред-юнионов, газеты шахтерских объединений, а также партийные издания.
Около семи вечера в сумерках от главной конторы «Томас Кук» на Трафальгарской площади двинулись два больших экскурсионных омнибуса.
Толстый гид в фуражке компании встал со своего места и, указывая на улицу, громко объявил:
– Это Оксфорд-стрит. Прямо сейчас мы проезжаем один из самых модных ресторанов Лондона – «Фраскати».
Лондон погружался в ночь.
Экскурсионный автобус медленно двигался на восток под белой железной аркадой мясного рынка Смит, освещенной дуговыми лампами. Он проехал через древние городские ворота Лондона.
Темная узкая улица без единого деревца. Газовые фонари уныло освещают низкие, неприметные окна. По грязным тротуарам бредут люди, сливающиеся с цветом стен. Время от времени из тьмы возникали яркие улицы. Лестничные проемы без дверей открывались в стену, словно дымоходы.
КОЙКА – ШЕСТЬ ПЕНСОВ
Дешевая ночлежка.
Гид не вставал, лишь вытянул шею и тихо пояснил:
– Здесь находятся все знаменитые одноэтажные жилища Ист-Энда.
Снова темные улицы. Через щели между зданиями выглядывает ночь, словно клинок, а экскурсионный омнибус «Томас Кук» скользит мимо переулка.
В муниципальных домах семь этажей, по закону об использовании пространства лестницы до седьмого этажа – уличные, выходят на дорогу. Мужчина в дождевике поднимался от третьего до четвертого этажа через балкон. Пока он не войдет в дверь, его силуэт на железной лестнице виднеется с улицы.
В «Народном дворце» они смогут увидеть закрытый рояль Bechstein и громоздкие мраморные статуи всех британских королев. Вокруг остановившегося экскурсионного омнибуса толпились дети, лица и голоса которых выделялись в ночи.
– Дай пенни, дяденька!
– Деньги! Дайте денег!
Мужчины, плотно застегивая пальто и расправляя плечи, расчищали дорогу среди детей и быстро заводили женщин с собой в омнибус. Водитель раздавал детям сигареты.
Поплар-стрит. Огромный электрический крест. Китайский квартал в Пенифилдс оживлен так же, как и лондонские доки.
Тоннель под Темзой облицован белой плиткой и залит ярким светом ламп. Звук двигателя большого экскурсионного омнибуса сотрясал воздух. Поднималась пыль, свет больших ламп с куполообразного потолка казался желтым. Молодой рабочий в охотничьей шапке шел, держа женщину за руку. Мужчина был одет в черное, женщина – тоже молодая и в черном. Вся сцена большого города была достойна сценок Мазереля.
После Ист-Энда люди из автобуса высыпали обратно на Трафальгарской площади спустя три часа. В этот момент над Лондоном взошла луна.
Лондон на протяжении сотен лет бодрствовал, открыв глаз. Луна всходила над одноглазым Лондоном, прямо над электрической рекламой «Дейли Мейл».
В одиннадцать часов с Пикадилли-сквер и Чаринг-Кросс одновременно зазвучал национальный гимн Великобритании.
– God save our glorious king!
Такси рвануло с места. Объявили войну? Театральная сцена. Живое воображение, проявляющееся в театральных костюмах, – такое, что его не найти даже в нагаре курительной трубки, – разыгралось во всех лондонских театрах, от первого до четвертого сорта. Занавес опускался, поднимался вновь, и актеры в вечерних костюмах, подняв глаза горе и с поклоном обращаясь к таким же нарядным зрителям, слушали торжественный государственный гимн.
В кафе «Лайон» стены с мраморной инкрустацией искажали резкие удары больших барабанов и визг скрипок, отражая звук в толпу, страдающую от нехватки кислорода. Две проститутки в красном, которые вчера ели макароны, сегодня с теми же спутниками ели жареный картофель, нарезая его ножом. Кусая, они потрясали спинами, игриво смеялись. Лондонцы, которым нечего терять, бродили на улицах или скрывались за занавесом.
На Уайтчепел-стрит завершилась уличная речь коммунистов по вопросу германских репараций. «Мистер Филипп Сноуден победил. Рабочие Великобритании и Германии проиграли». Луна, услышав эти слова, поднялась высоко над одноглазым Сити, освещая на Трафальгарской площади четырех львов, которых в природе ни один человек не видел, и Дуврский канал.