1

Ширь, а дальше – насыпь. Однако за ней не река, а луга, тянущиеся вдаль, и грязная проселочная дорога, испещренная глубокими колеями. Под небесным простором насыпь изгибалась дугой – видимо, должны были строить шоссе. Но началась революция, работу забросили. В одном месте насыпь расступалась: там, вероятно, предполагался мост. Ближе к деревне песок уже осыпался, и детишки, привыкшие к недостроенной насыпи, бегали туда-сюда по ее склонам. Временами ветер трепал белую шерсть гулявших на вышине коз.

Надя привыкла к насыпи с тех пор, как поселилась у тети. Сама она не поднималась туда ни разу, лишь смотрела порой издалека и думала, что вид уж очень красивый. Такой склад характера достался Наде от покойного отца.

В полях была и другая застывшая картина, которую Надя видела каждый день: ряд товарных вагонов на дальнем краю. Их было восемь. Огненно-красные, они сверкали под июльским солнцем. Целыми днями вагоны стояли. Надя при виде их как-то приободрялась и думала: «Интересно, когда же эти вагоны тронутся? Раньше, чем вспашут эту борозду, – или позже?»

Надя окучивала картошку в поле, которое на самом деле было пустырем: копни чуть глубже – и из-под земли полезут обломки ржавых чайников и полые жестянки, – но тетка-портниха выдрала квадратом траву и высадила там картошку.

Ухватившись за черенок мотыги, Надя работала, повязав на голове белый платок. Выкопанная земля холодила босые ступни, вокруг стоял жаркий дух травы и почвы. Ветер колыхал подол розового ситцевого платья Нади.

Иногда она оглядывалась, прижимаясь веснушчатой щекой к плечу, и бросала украдкой взгляд на небо над пустырем и красные вагоны под ним. Но вагоны всё не двигались, а белые облака плыли по небу, отбрасывая тени и на них, и на поля…

2

Пыльная деревенская дорога.

В конце дорога переходила в аллею. За старой липовой аллеей – вымощенные камнем дорожки. На них падали тени лип, а липы образовывали парк, похожий на зеленое море.

Этот парк был известен по всей России. В ясные воскресные дни у скамеек вокруг пруда кипела жизнь: слышался смех пролетариев, пестрели яркие краски. До самой ночи из-под деревьев разносились звуки гитары и гармоники. На каменном мосту фабричные девушки в красных платках танцевали с солдатами. По всему парку стояли тележки с мороженым, корзины с семечками и леденцами, а также маленькие, примерно в два фута со всех сторон, лотки. Из города приезжали группы экскурсантов с фабрик во главе с оркестром. От станции они шли версту по пыльной дороге, затем надевали поверх лакированных выходных ботинок соломенные чехлы, перевязывали их у щиколоток пеньковыми веревками и тихо, но энергично толкаясь, ступали по коврам дворца Екатерины II. Пока они разглядывали, как им сказали, подарок этой весьма деятельной императрице от китайского императора – огромную красную лакированную вазу с рельефным рисунком, над которой – не особенно уж и красивой – восемьдесят лет трудились три поколения мастеров, и про себя подсчитывали, сколько труда было вложено за эти долгие годы, другая экскурсионная группа – пушкинская – стояла под ярким солнцем снаружи у дворца, глядя на карниз здания.

– Граждане! Здесь жил директор дворянского Лицея, в котором учился наш великий поэт Пушкин, – Энгельгардт!

Десятка полтора мужчин и женщин подняли головы и уставились на фасад весьма заурядного голубого каменного строения; в нижнем окне, выходящем на тротуар, висела табличка: «Пансион Леоновой». Над белыми занавесками торчали красные цветы герани.

На террасе дома, скрытой от глаз экскурсантов, сидели на складных холщовых креслах пятеро, мужчины и женщины. На коленях у старого профессора лежали «Известия», приходившие из Москвы с однодневным опозданием. Его водянистое лицо со сморщенным, словно у старухи, носом было обращено к кронам ясеней. Стоял июль, на них созрели гроздья плодов, чем-то похожих на модели крашенных в зеленый деревянных самолетиков. Прошло одиннадцать лет после революции. В Академии наук СССР объявили имена кандидатов в ее члены. Их опубликовали на шестой полосе «Известий». В разделе «технические науки» числился кандидат от Госплана – Глеб Максимилианович Кржижановский; по истории – Покровский; по философии – Бухарин. Старый профессор не радовался тому, что этой осенью изберут больше сорока новых членов. Единственным коммунистом здесь был истопник. Погладив бледной ладонью лицо с редкой щетиной, профессор сказал:

– Хм… пыльно сегодня. Погода неприятная.

– Так и есть, – ответила сидевшая рядом полная женщина, кутавшаяся в серую шаль. – В этом году погода просто никуда не годится. Даже сам климат стал каким-то другим, не то что прежде. Такое холодное лето! Да разве это видано? Всего десять градусов!

У женщины было больное сердце, и она весь день просиживала на террасе.

«Пушкинская» экскурсионная группа медленно пересекла улицу и полукругом выстроилась у барочных окон Екатерининского дворца. Бредущая по дороге одинокая собака тоже остановилась и стала разглядывать экскурсантов. Прохожих не было, и издали казалось, что группа внимательно слушает рассказ именно об этой собаке.

Женщина, глядя на них, перегнувшись через перила террасы, со смехом воскликнула:

– Владимир Иванович, взгляните-ка сюда! – К ней подошел электрик – краснолицый, с редкими волосами на лысине, с толстыми короткими бровями. – Это ведь тот самый экскурсовод, да? Который рассказывал про нашего великого поэта Пушкина?

– Где? – Электрик носил очки, его выбритая до синевы щека почти касалась густо напудренного лица женщины. – Где именно?

– Там, перед красивой девушкой в желтом платке.

– Не, у вчерашнего был коричневый галстук.

– Как жаль! – Женщина запрокинула голову, чуть не коснувшись ей плеча электрика, потом громко расхохоталась. – Да разве на свете найдется мужчина, у которого не хватит ума сменить коричневый галстук на черный? – Смеясь, она искоса взглянула черными блестящими глазами на очки Владимира Ивановича без ободков. – Ну разве это не так, правда?

Казалось, ее ярко-красный рот на бледном лице уже готов прильнуть к щеке электрика.

На ней было белое платье с открытыми плечами и искусственная трехцветная фиалка «иван-да-марья» на груди; женщина продавала программки в городском кинотеатре «Пикадилли».

– Смешно даже: окончить гимназию с золотой медалью, знать два иностранных языка – и при этом иметь такую ничтожную работу…

За обедом, не обращая внимания на пожилых женщин, которые, переглядываясь, косились на нее, она всё так же неотрывно смотрела только на электрика сквозь белые полевые хризантемы на столе и раздраженно смеялась.

– И это теперь называется «равенством возможностей»?

Анна Львовна и другие женщины молча глотали мороженое с блюдец – еще царских, с гербом Романовых, – а с ним и невысказанные вопросы. Например, как можно, имея восемьдесят пять рублей зарплаты, за две недели летом в пансионе отдать восемьдесят четыре? Или откуда же берутся все эти разные наряды, которые она меняет каждое утро?

Потому и упомянутые женщиной знания двух иностранных языков, и золотая медаль тоже вызывали сомнения.

И электрик ей не верил. Само противоречие – между зарплатой в восемьдесят пять рублей и расходами в восемьдесят четыре рубля за две недели – смутно напоминало ему недавний, еще капиталистический Петроград, а человек неопределенных занятий, которого женщина постоянно называла «мой муж», представлялся как будто во множественном числе. Утром электрик, лицом похожий на татарина, встал раньше жены. Пока его супруга, Юлия Николаевна, с которой в следующем году они собирались отметить серебряную свадьбу, чистила зубной щеткой вставную челюсть, он гулял по парку с женщиной в розовом. Потом, один, вернулся к жене, и они вместе спустились в столовую. Женщина в розовом, Нина, которая нарочно вошла прямо из прихожей, будто поджидая их, сперва пожала руку его супруге.

– Доброе утро, Юлия Николаевна. Какая же прекрасная сегодня погода! Я не смогла усидеть дома и сходила на прогулку. Вместе с Александром Михайловичем – да, Александр Михайлович?

Она дотронулась до плеча семидесятилетнего Александра Михайловича, одетого в просторную льняную гимнастерку, как будто обнимала любимого дедушку. Но старик, наполовину парализованный и плохо слышащий, совсем не разобрал, что говорила Нина.

Портниха Тамара, хотя и жила в том же пансионе, никакого отношения к постояльцам не имела. На втором этаже был коридор, выложенный черными и белыми квадратными плитами, как шахматная доска. Коридор был темный. На втором этаже Тамара обмеривала лентой талию хозяйки пансиона. Окно выходило на раскидистый вяз. За неровно вымощенным камнями двором виднелись задний флигель и хлев. У стены низкого сарая стояли две большие косы: побелка облупилась, и из-под нее показался красный кирпич. Временами тянуло навозом.

3

Лил дождь. Даже когда он прекращался, солнце не показывалось, дул холодный ветер.

Тетка Тамара сидела, приблизив к большому портновскому столу необыкновенно белый для деревенской жизни круглый лоб, и пришивала тесьму к черной шелковой юбке. Вдова с маленьким лицом и руками, она была не особо разговорчива: даже своей молчаливой племяннице не сказала ни единого ласкового слова. Надя сидела напротив и подшивала подол несуразного детского платья. Шура, прижавшись светлой косой к обшивке за спиной, оперлась на подругу и сжала ее локоть двумя пальцами. Шуре было скучно. Она трясла худенькими плечиками в коричневом платье и, следя за выражением лица Нади, усиливала нажим.

– Эй! Шурочка!

– Больно?

Надя молча пошевелила локтем и оттолкнула ее руку. Бледная Шура ухмыльнулась. Немного погодя она склонила голову набок, словно играя в бабки, прицелилась и начала щелкать по суставу Надиного локтя. Рука от этого немела до кончиков пальцев, и ощущение было крайне неприятным. Надя сердилась, ругалась, и потом даже погналась за ней. Вот потому Шура от скуки делала это снова. Надя, не поднимая головы от работы, резко толкнула Шуру.

– Перестань! Шурочка!

– Почему?

– Ты что, глухая? Сказала: пе-ре-стань!

Тетка Нади никогда не бранила ее, но и не смеялась, сколько бы те ни шалили, и потому Наде становилось еще тоскливее. Шура вышла в пустую кухню, где не было даже кошки.

Тетка спросила:

– Сколько тебе еще осталось?

– Пять вершков.

– Когда закончишь, сходи на огород.

На пашне двое или трое мужчин рыли канавы.

От дурной погоды картофельное поле на краю пустыря выглядело жалко: вылезли сорняки. Стоял июль, а картошка даже не зацвела.

Надя, ухватившись обеими руками за деревянный черенок мотыги, рыла неглубокие канавки вокруг огорода. Здесь, в низине, сколько ни рой – вода всё равно не уйдет, пока не выглянет солнце.

Надя то усердно работала, то рассеянно осматривалась вокруг. Над полем тянулось серое, холодно-сверкающее небо. На насыпи не было ни души.

На дорогу выбежал поросенок. Уткнув пятачок в мягкую грязь у обочины, заросшей одуванчиками и люцерной, он с упорством продвигался вперед. Оглянувшись, Надя увидела, что за ним тянулась полоса грязи, будто крот копал. Надя пошла рядом с перепачканным смешным животным.

Вот и шесть берез. Зайдя во двор дома, Надя неожиданно увидела на каменном крыльце стройную молодую женщину и удивилась. В желтом атласном платке, из-под которого выбивалась прядь черных волос, незнакомка смотрела на приколоченную к стене дома белую эмалевую табличку с надписью черным: «Т. А. Смирнова». Заметив Надю, женщина слегка улыбнулась глазами. У нее было смуглое лицо, глаза тоже темные. На ней было хорошее пальто.

После множества дождливых дней взаперти Надя наконец увидела человека – и, взволнованная, быстро взбежала по лестнице. Хотя эмалевая табличка с именем тетки висела под козырьком, на самом деле они занимали только две комнаты на втором этаже, а всего в доме жило семь семей. Внизу тянуло отхожим местом.

Надя, распахнув дверь, обитую черной клеенкой, просунула голову и крикнула: «Эй, Шурочка!» – но тут же невольно прикрыла рот рукой. У тетки была посетительница. Она сидела на табурете у портновского стола и разговаривала. Надя по-крестьянски скромно проскользнула в комнату.

– Ах! Я вчера приходила и вас не застала. Хозяйка вам ничего не говорила?

– Нет, – ответила тетка.

Гостья в сером платье с множеством белых складок пожала плечами. Бледнолицая Шура, плотно сжав губы, не мигая следила за каждым движением посетительницы.

– Я хотела бы попросить вас переделать мои вещи.

– Какие?

– Одно платье нужно укоротить, а у другого поправить лиф… Я покупала их еще в Германии, вещи хорошие, жалко выбрасывать…

Тетка ровно ответила:

– Хорошо.

– Как скоро? – Гостья, слегка подавшись вперед с табурета, продолжала: – И скажите, когда я могу прийти?

– Завтра.

– А вы не могли бы сделать у меня?

– Нет, не могу. – Тетка спокойно, но твердо отказала. – У меня ведь не только ваши заказы.

Гостья сказала, что может сама прийти на примерку.

– В любом случае у меня больше свободного времени, чем у вас… Ну и сколько примерно займет работа? Напротив тоже есть портниха, но хозяйка порекомендовала именно вас, вот я и пришла.

Надя и Шура напряженно уставились на тетку-швею. Что же она ответит? Ведь с любой заказчицей наступал такой момент, и они наблюдали за ходом торга.

Тетка молчала – и только лицо ее расплылось в бледной и беззвучной улыбке, точной копии Шуриной. (Удивительно, как этой даме, которая приезжала сюда только на лето, удалось так быстро найти конкурентку.)

– Да, ну и работы там немного, конечно.

– Но ведь я еще не видела вещи…

– Если вы уступите, то я посоветую вас подругам и помогу вам с заказами, правда ведь?

Гостья посмотрела на Надю и нарочито весело улыбнулась. Надя не ответила ей.

– Мне детей надо кормить, – сказала тетка. – Но не беспокойтесь. Давайте всё решим завтра, после того как я посмотрю вещи.

Когда Надя и Шура взглянули во двор, молодая женщина в желтом атласном платке всё еще стояла на каменном крылечке, переминаясь с ноги на ногу. Посетительница, прикрыв голову серой шалью, быстро спустилась и вместе с той женщиной сразу ушла за ворота.

4

Надя сидела на стуле в углу и наблюдала.

Анна Львовна, заботясь о прическе, аккуратно натягивала платье через голову. Под мышками выглядывало нижнее белье с множеством кружев.

Полностью опустив подол и разглаживая здесь и там складки, Анна Львовна подошла к большому зеркалу.

– Ну как?

Надя молчала, не понимая, обращен ли вопрос к ней.

– Как тебя зовут? Машенька? – спросила Анна Львовна, повернувшись в профиль и разглядывая посадку рукава.

– Нет, Надя.

– Ну, Надя, посмотри, не тянет ли под мышками?

Надя встала и оглядела сиреневое платье из ткани, похожей на тонкий шелк.

– Нет.

Где-то через час Анна Львовна сняла это платье, затем надела другое, укороченное, а потом угостила Надю шоколадом. Разглядывая непропорционально большие, крепкие руки для худой деревенской девушки, Анна Львовна завела разговор.

– Ты здорова?

– Да.

– А вы сестры?

– Нет, она двоюродная.

– А портниха чья мать?

– Шурочкина.

– Твои родители где? В деревне?

– Умерли.

Надя с каким-то странным, тоскливо-неприятным выражением лица отвечала коротко.

– Какой ужас! Умерли? Когда?

– В голод. У нас тогда лихорадка была. Сначала мама умерла, потом папе плохо стало, и он умер через десять дней. Вынесли два гроба. Я тоже заболела, у меня был такой жар, такой жар… из окна выпрыгнуть хотелось! – Надя вдруг посмотрела в сторону окна, но потом приблизилась к Анне Львовне и горячо зашептала: – Знаете, как мой старший брат умер, в доме всё пошло не так. Пока брат был жив, в доме всё было в порядке: хлеб был, масло было, мука была… Когда он умер, мы плакали. Папа тоже плакал. Его друзья золотые часы брата принесли… хорошие.

– А чем занимался твой брат?

– Продовольствием, как сказать… Брат был большевиком. Когда уходил, папа крепко обнимал его и целовал так, что у брата даже губы кровоточили. Брат тоже целовал папу и ушел.

Анна Львовна вздохнула и через некоторое время спросила:

– А тетка добрая у тебя?

Надя обвела рукой спину в белой хлопковой кофточке и, делая жест, как будто оттягивает ее, коротко сказала:

– Конечно.

– А разве ты не можешь работать, Надя?

– В деревне нет работы.

– И долго ты у тетки сидеть собираешься? Сколько тебе лет?

– В следующем месяце будет семнадцать.

– Тебе бы в Москву переехать, – произнесла полушепотом Анна Львовна, будто разговаривала сама с собой, а затем встала и передала Наде деньги за работу. – Ну а ткань твоей тетке я покажу в следующий раз, когда она придет.

5

В душе Нади возникло новое, доселе незнакомое чувство. Смогла бы она сама поехать в Москву? Когда она выходила на луг и видела длинную насыпь под летним небом и неподвижные вагоны вдали, глаза щипало от слез. Надя окончила всего три класса, но слова Анны Львовны глубоко врезались в память, она не могла их забыть. Надя ничего не говорила. Мысли пугали ее.

Однажды днем, когда она отправилась на рынок за покупками, пошел ливень. Надя поспешила укрыться под глубокой аркой. Внутри, вдоль стен, тоже находились лавки: мелочная, где за шестнадцать копеек продавали серьги и иглы, а также веревочные, старьевщики, галантерея. Под аркой укрывались и несколько рабочих и цыганка с ребенком. Босая цыганка ступала широко, словно пиная подол алой ситцевой юбки, и протягивала руку каждому из рабочих. Никто не давал ей денег. Подул ветер. Струи дождя скрылись в белой дымке. Пахнуло табаком и особым прелым запахом рабочих. Из-под навеса овощного киоска выскочил козел и побежал под арку. Он сунул голову в щель между стеной и открытой железной дверью, затем притих, прищуриваясь. Его короткий белый хвостик дрожал. Надя повесила корзину на обнаженное предплечье и, наблюдая глупую морду козла, рассмеялась.

– Дурачок…

К ее плечу кто-то прикоснулся.

– Ты тоже здесь?

Обернувшись, Надя покраснела.

Анна Львовна стояла, стряхивая капли с зонта, держа его подальше от себя.

– Погода как сумасшедшая.

Цыганка, заметив ее, подошла поближе.

– Милый мой, гадать вам надо, только гривенник, давай гадать!

Анна Львовна открыла сумку и положила три копейки на черную руку цыганки, на которой белели только ногти. Цыганка поклонилась и отошла к краю арки.

– Боюсь гаданий, – прошептала Анна Львовна Наде. – А ты?

Надя не знала. У нее ни разу не просили милостыню, настолько она была бедной деревенской девчонкой.

Дождь утих, и Анна Львовна с Надей вышли из-под арки.

– Спешишь?

– Нет.

У тротуара три женщины выдергивали траву из земли между камнями, размягченной недавним дождем. Проходя мимо, Анна Львовна спросила:

– Ты действительно не хочешь в Москву?

Надя растерялась и не нашлась с ответом. Лицо и грудь залились жаром. Она шла за Анной Львовной скорее из любопытства…

– Если хочешь, можешь поехать со мной, когда я буду возвращаться. – Анна Львовна продолжила: – Мне как раз нужна домработница.

– У меня нет денег.

– Я куплю тебе билет. Полы мыть умеешь?

– Умею.

– А стирать?

– Да.

– И суп варить?

Надя лишь тихо кивнула. (У тетки мясной суп ели всего два раза в месяц.)

– Вот видишь!

Перешагивая через лужи, на которых приятно мерцали после дождя солнечный свет и блики листвы, Анна Львовна бодро заявила Наде:

– Из тебя выйдет хорошая домработница!

Анна Львовна сказала, что ее муж – инженер, дочь уже вышла замуж, в квартире пусто, а зарплату обещала тринадцать рублей в месяц.

– Думаю, у меня тебе будет лучше, чем здесь.

Надя не ответила.

– Почему молчишь? Может, есть кто-то, с кем не хочешь расставаться?

– Поговорите с теткой, Анна Львовна! – вдруг горячо попросила Надя, чуть ли не прыгая от нетерпения. – Поговорите, пожалуйста. Я хочу поехать! Правда очень хочу!

Веснушчатое лицо Нади покраснело, по щекам покатились слезы.

– Не плачь! Чудна́я ты, Надя!

В Москве всё больше домработниц вступали в профсоюзы. Члены союза постоянно требовали те или иные документы, как заправские чиновники, а при малейшей ошибке могли подать в суд, отчего Анне Львовне делалось крайне неуютно. Да и многие, едва проработав четыре-пять месяцев, на шестой уходили. В профсоюзы можно было вступить после полугода работы, и членство давало девушкам выгоды, несовместимые с интересами Анны Львовны. Она была рада, что нашла Надю, простую деревенскую девушку, сама, а не на бирже труда.

Милая Мусенька, – писала дочери Анна Львовна. – Спасибо за твое письмо. У мальчика наконец-то прорезались зубы. Поздравляю! Я по-настоящему рада. Зубы моего советского внука тоже прорезались, как у Христа, с передних.

Иван Дмитриевич всё так же занят заседаниями да заседаниями? Раньше жены скучали, когда мужья уходили на охоту, а сейчас – когда уходят на заседания. Только у заседаний нет сезона. Вместо того чтобы есть жаркое в охотничьем домике, ему наверняка приходится сидеть почти до часу ночи за остывшим чаем и бутербродами и курить сигареты. И уж тем более на охоте нет секретарш в этих опасных лаковых туфлях! (Но передай Ивану Дмитриевичу мои наилучшие пожелания. Сердце матери чует, что муж твой человек необыкновенный.)

Итак, завтра я наконец-то уезжаю отсюда. Помимо обычных сувениров: обтертых каблуков от прогулок и загара, – в этом году есть кое-что интересное. Попробуй угадать! Похоже, я нашла домработницу. В нынешней Москве деревенская, надежная девушка такая же редкость, как натуральный шелк. Она не слишком смекалистая, но вряд ли из тех, кто, как знакомая тебе Сашка, будет прятать по три бутылки красного вина под юбкой. (Она сирота, так что забот не будет, и, кажется, терпеливая.) Если…

Анна Львовна начала писать «если тебе нужна», но потом зачеркнула.

«Если только зрение тебя не подведет, ты тоже обрадуешься», – так она закончила письмо.

После ужина Анна Львовна, сидя на диване в гостиной с большим зеркалом, с удовольствием зачитала эту часть Нине и жене электрика Юлии Николаевне. (На другой странице письма, сложенной в сумочке, были описаны скандальные подробности: как лысый электрик, муж Юлии Николаевны, ночью, пока жена была не в пансионе, украдкой пробрался в комнату Нины и как на следующий день они бесстрашно обменивались недоеденными пирогами прямо с тарелок.)

Голос Анны Львовны слегка дрожал. В паузах Нина восклицала:

– Прекрасно! Прекрасно! Какое же веселое и остроумное письмо! Я прямо хочу, чтобы моя мать его услышала. Ведь в мире есть дочери, которые получают такие забавные письма. Вам бы с Зощенко посотрудничать. Правда, Юлия Николаевна?

Юлия Николаевна, вышивая на белом платочке, сквозь зубы проговорила:

– Что уж… – Она слегка вздохнула. – Я знаю Зощенко, но он какой-то грубый человек… Мне он не нравится.

Невысокий военный врач, который приходил в пансион только на обед, принес растрепанный сборник коротких рассказов Зощенко. Он начал читать женщинам рассказ «Страшная ночь».

Свет лампы из окна падал на проселочную дорогу.

Прямо под лампой тетя шила войлок. Надя, которая уезжала на следующий день, открыла крышку большого сундука на кухне, куда свет падал лишь из соседней комнаты, и собирала вещи. Там было немного белья, два зимних платья и пальто. В сундуке, на котором Надя спала каждую ночь, еще оставались старые вещи, но все они были малы или порваны и никуда не годились.

Шура, роясь на дне, вытащила изношенный лисий мех.

– Какая хорошая вещь! Вот это да! Возьми его, Наденька!

– Не надо!

– Почему? В Москве холодно, смотри! – Шура накинула лисий мех на шею и изящно обошла Надю. – Какой чудесный воротник!

Не обращая внимания на нее, Надя брала носки, стираные и грязные, складывала их в мешок, вздыхала, потирала лоб тыльной стороной ладони, а потом села, прислонившись к сундуку. Шура наблюдала за Надей, затем сняла лисий мех и осторожно забралась на край сундука. Надя не двигалась. Спустя довольно долгое время Шура пригнулась к Наде и тихо позвала ее.

– Наденька…

Молчание.

– Наденька… тебе не страшно? Ты ведь уезжаешь…

Надя не проронила ни слова.

– Надя, тебе не страшно?

Надя вдруг крепко обняла костлявые ноги Шуры, свисавшие с сундука.

– Замолчи! Прошу!

Надя испытывала странное чувство. Медная лампа над головой тети, запах ночной кухни – всё останется как обычно, и только она уедет навсегда – и от этого щемило в груди. В темноте Надя крепче обняла Шуру за ноги и прижалась лбом. В целом мире ей больше некого было так обнять.

Это чувство дошло и до Шуры. Поглаживая волосы Нади, она разрыдалась с открытым ртом, чтобы не всхлипывать.

В соседней комнате горела лампа, слышался лязг ножниц. Свет лампы выхватывал прядку золотых волос Шуры, оставляя Надю в тени тряпки.

6

Наденька из деревни Софии отправилась в город.

Надя ехала в трамвае. Он состоял из двух соединенных вагонов. Надя сидела в заднем, разместив льняной мешок между ногами. Анна Львовна села возле Нади, поставила на колени сумку, оперлась на нее локтями и закрыла глаза. Трамвай ехал по Москве, было уже девять часов. Надя, щурясь от утреннего солнца, смотрела в окно. В огромном, совершенно чужом городе знакомыми казались только продавцы семечек. Тут и там блестели полные семечек стаканы, по пять копеек за штуку.

Мимо трамвая проехал грузовик. На нем сидели трое рабочих; они заметили Надю в окне, что-то сказали друг другу и рассмеялись.

– Эй, давай к нам! – закричал один из них.

Молодой человек в рубашке с фиолетово-белыми полосами показался Наде симпатичным.

Проехала грузовая повозка со сложенными горой клетками из прутьев, в которых сидели куры. Нижние клетки прогибались под тяжестью верхних, и один петух мучительно вытягивал шею через щель.

Интересно, что у Анны Львовны будет на обед?

Трамвай замедлил ход: впереди ремонтировали дорогу. Надя призадумалась.

Вскоре трамвай выехал на широкую улицу, где блестели золотые купола церкви.

На сухой и светлой дороге стоял черный катафалк. Рядом тоже черный гроб, цветов не было. Позади шли две женщины в платках, поддерживая с обеих сторон старушку. По соседству с кучером сидел мальчик лет одиннадцати-двенадцати в зимнем пальто.

Надя, высунувшись из окна, проводила взглядом кортеж. Казалось, во всем городе были только эти утреннее солнце и похороны; мальчик в пальто, сидевший на повозке, удалялся, превращаясь в черную точку. Надя оторвалась от окна, села поудобнее и принялась разглядывать билеты, скрученные в ленту, свисавшую с груди кондукторши. Красные, желтые, голубые и белые… Много трамваев в Москве.

7

Напротив Кремля на углу стоит квадратное здание «Мосстроя».

Павел Павлович уже пять лет ходил туда пешком и поднимался на третий этаж. Перед выходом он пил из блюдца обжигающе горячий чай, съедал хлеб с маслом и, покуривая, надевал голубую фуражку инженера, протерев ее пару раз обшлагом пальто.

Надя вставала за полтора часа. У тети в деревне Софии она ночевала на сундуке, а здесь – на доске, которая откидывалась от стены кухни. Надя укладывалась на ней, укутавшись покрывалом, и так спала.

Пока Павел Павлович пил чай и смотрел в окно на верхушки лип в аллее, Надя, поставив на никелированный поднос стакан, чайник и розовый фарфоровый чайник для заварки, стучала в дверь соседней комнаты.

– Можно войти?

Иногда отвечали почти сразу:

– Войдите.

Когда же ответа долго не было, Надя начинала барабанить в дверь, как и полагалось. Открывался замок.

– Ох, как спать хочется… Который час? Сейчас?

Надя почтительно кланялась, ставя поднос на стол, и отвечала:

– Десять минут девятого.

Лиза Семёновна стояла босая на маленьком старом коврике перед кроватью. Зевая, она руками взлохматила мягкое золотистое каре и снова зевала, прислонясь к плечу Нади.

– Надя, да ты прямо мучительница! Хоть бы раз дала выспаться!

У Нади были густые черные волосы, тяжелым узлом убранные на затылке. Ей нравилась светловолосая Лиза Семёновна, вся мягкая, даже подошвы у нее казались нежными. Лиза Семёновна работала в банке: она появилась через две недели после Нади, по объявлению Анны Львовны о сдаче комнаты.

Лиза Семёновна напевала:

Напевая модную частушку, она бросала на Надю долгий взгляд и, накинув на плечо льняное полотенце, шла к умывальнику. Надя выходила следом и возвращалась на кухню по соседству.

Усмехаясь над словом «весело», Надя мысленно сочиняла всё новые переделанные куплеты и, напевая в такт, если это случалось во вторник утром, яростно терла в тазу белье Анны Львовны.

Вот Павел Павлович уходит. Лиза Семёновна кладет в красную сумку удостоверение личности и хлеб за восемь копеек – и тоже уходит. Анна Львовна, оставшись одна, пьет в столовой чай в розовом ночном чепце. Надя убирает спальню, затем комнату Лизы Семёновны. Единственный стол, за которым Лиза Семёновна и пудрилась, и писала письма, Надя приводила в порядок по-своему. В Софии Надя никогда не видела такого набора: здесь были и пудреница, и коробочка духов, и газеты, и старые письма, и даже вязаная черная кукла-негритенок. Надя, не зная, как иначе, раскладывала всё подряд по размеру на краю стола. Основание «конструкции» составляли газеты, затем – Die Woche, «Огонек», толстый роман на английском «Элмер Гантри», дневник, словарь, письмо из Киева от 8 мая, еще одна маленькая потрепанная записная книжка. Сверху Надя неизменно ставила круглую желтую пудреницу, а к ней прислоняла, подержав в руках и поцеловав, черную куклу-негритенка – и уборка была закончена. Когда Лиза Семёновна возвращалась – вечером или глубокой ночью, – она, получавшая в Промышленном банке сто восемь рублей жалованья, бралась за обязательные занятия английским, доставала «Элмера Гантри» для чтения вслух, и вскоре стол опять оказывался заваленным.

Когда Надя убрала под кровать кавказские туфли и заперла комнату Лизы Семёновны, Анна Львовна уже стояла в коридоре в черной соломенной шляпе.

– Ну, бери корзинку.

– Сейчас.

– Бутылку для молока положила?

– Да.

Когда они заперли дверь и стали спускаться по лестнице, Анна Львовна вдруг воскликнула:

– Вот опять забыла! – И остановилась. – Надя, забыла же?

– Что?

– Бутылку для кефира?

Хорошо, если Надя спокойно достанет из корзинки пустую бутылку из-под кефира, размером с пивную, и покажет ее Анне Львовне. В противном случае приходилось снова подниматься по лестнице, открывать замок, идти на кухню за бутылкой, запирать дверь, дергать ее для верности и возвращаться туда, где ждала Анна Львовна. Хуже всего, когда Анне Львовне казалось, что дверь не заперта как следует:

– Будь умницей, сходи-ка проверь еще раз. Москва – это тебе не деревня: оставишь дверь на три минутки открытой, так и печку из стены вынесут.

И Надя возвращалась, а это значило дважды сходить на третий этаж и обратно.

На городском рынке лавок, людей и запахов было в разы больше, чем на деревенском. На булыжной мостовой московского рынка валялись листья цветной капусты, окурки, солома и клочки газет. От рыбных рядов по камням текла грязная вонючая вода. Старая мостовая даже в жаркий день казалась сухой только сверху, а между камнями всегда оставалась черная липкая грязь. Иногда Надя спотыкалась, когда каблук застревал между булыжниками, но всё равно потом весело шла следом за Анной Львовной, заглядывая в лавки.

Мужчина с большой доской на голове, где были уложены виноград и яблоки, гремя сапогами, проталкивался сквозь толпу. Женщина задела его плечом.

– Эй, эй! Дура!

Женщина поспешно отскочила, и прямо перед ее лицом какой-то бородатый здоровяк, держа на ладонях курицу, заговорил с жаром, брызгая слюной.

– Мамочка, ну сколько дашь? Гляди – настоящий цыпленок, только сегодня утром зарезан!

Женщина в шляпе с красным пером не остановилась и продолжала идти.

– Я же сказала уже: восемьдесят пять копеек!

– Да добавь ты всего гривенник! Для тебя это ведь ерунда.

– Тебе ерунда, ты и уступай!

– Купи мою, хозяйка, ну!

Тут же из-за толпы вынырнула еще одна баба, в ситцевом платке, сжимая в руке перья ободранной курицы, и преградила дорогу женщине.

– Ну, дамочка, настоящая хозяюшка такое не упустит! Всего девяносто пять копеек, бери!

Оказавшись между двумя торговцами, женщина рассердилась.

– Хватит! – закричала она и пошла еще быстрее. – Не куплю! Сказала же – не надо!

А впереди уже собралась другая толпа – там продавали разделанного лосося.

– Надя!

Надя стояла у мясной лавки, приоткрыв рот и с любопытством наблюдая за происходящим; она вздрогнула и оглянулась.

– Вот, держи.

Анна Львовна взяла завернутый в газету кусок телячьего мяса на кости и положила в Надину корзину.

– Нельзя, утащат же!

Две женщины сидели рядом, выставив у ног ящики с яйцами. Когда Надя подошла, пожилая торговка вдруг поспешно подняла свой ящик и зашептала:

– Идет, идет!

Вторая тоже торопливо схватилась за свой, собираясь убегать, но, взглянув туда, сказала:

– Да кто там, корзинку несет.

Обе спокойно опустили ящики. И тут же появился милиционер. Он, как и прочие покупатели, держал корзину и остановился возле продавца соленых огурцов рядом с торговками яйцами. Надя подняла лицо и засмеялась. Рынок – веселое место.

И Лиза Семёновна тоже бывала не прочь повеселиться. Иногда по вечерам она заходила на кухню.

– Надя, пусти-ка меня поготовить.

В руках с отполированными ногтями она держала алюминиевую кастрюльку. В ней было два яйца и кусок ветчины. В договоре, заключенном Анной Львовной с Лизой Семёновной, как это обычно бывало в московских квартирах, оговаривалось, что кухней пользоваться нельзя. Но даже Семёновне иной раз хотелось вечером к чаю чего-нибудь горяченького.

На скамейке в углу кухни, где днем стоял медный таз, теперь сидела сама Надя. Пожарив ветчину, Лиза Семёновна смотрела на Надю своими красивыми голубыми глазами и вдруг сказала:

– Надя, почему ты не стрижешься?

– Мне не идет.

Надя не могла помочь Лизе Семёновне с готовкой и чувствовала себя неловко.

– А ты пробовала стричься?

– Нет. Тетя говорила, что не к лицу, и Шура тоже так сказала.

– Глупая же ты, Надя! Не идет только лысым да толстым! Смотри, мне ведь очень хорошо!

Надя с восхищением смотрела на стройную Лизу Семёновну в лиловом свитере.

– Вот если бы у меня были такие волосы, как у вас… А эти мои черные! Надоели!

– Хо-хо-хо.

Лиза Семёновна пожала плечами, сложила губы трубочкой и ловко подцепила кастрюльку вилкой.

– Вот и готово.

Лиза Семёновна выключила газ.

– Спать идешь, Надя?

Наде хотелось поговорить еще о многом, но она промолчала.

– Ну, спокойной ночи! Спасибо, Надя.

И, едва не зацепив подолом дверь, Лиза Семёновна с кастрюлькой ушла в свою комнату. Надя и спокойной ночи не успела пожелать.

Она осталась на скамеечке в углу кухни, зажав руки между коленями, покачиваясь и прислушиваясь к звукам вокруг. В коридоре захлопнулась дверь в комнату Лизы Семёновны. Из столовой донесся приглушенный смех. Приглушенный, потому что вход был завешен тяжелой портьерой. Анна Львовна с мужем и супружеской парой гостей играли в карты. Когда Надя недавно приносила туда кофе, Анна Львовна, увлеченно перекладывая карты в руках, сказала:

– И с сахаром, пожалуйста.

А перед тем сам хозяин, Павел Павлович, заглянул на кухню и попросил:

– Надя, подай кофе, только не горький!

И тут же скрылся.

Это были все слова, обращенные к Наде за весь вечер.

Рукой, зажатой между коленями, Надя пошарила под боковой полкой. Вытащив наугад какой-то хлам из вороха бумажек, она обнаружила обрывок чертежа, принесенный Павлом Павловичем из канцелярии. Пошарила еще – на этот раз попалась газета. Надя выхватила глазами крупный заголовок. «Поход против иностранной халтуры…» – что бы это значило? В другом месте теснились строки, среди которых мелькали фамилии – Калинин, Рудзутак и прочие.

Зажав руки между коленями и слегка покачиваясь, Надя с тоской вспомнила Шуру. Одиноко… Светло… Светло… но в пустой кухне одной всё равно одиноко. Ночь незаметно сменялась рассветом, и Надю начинало клонить в сон. Зевнув во весь рот, она поднялась, громко спустила дощечку, встала на нее и стащила с высокой полки свернутую ткань.

Каждый раз, когда кто-то зажигал свет в уборной, луч пробивался через верхнее окошко и ложился на спящее лицо Нади. Она спала, раскрыв рот и тихо похрапывая.

8

Надя принялась орудовать утюгом. Ее руки были тонки, как клешни у краба, а большое покрывало на двухспальную кровать оказалось слишком громоздким – и сложить, и разгладить его в одиночку было нелегко. Анна Львовна оставила на газете совсем немного углей, и Надя должна была выгладить покрывало как можно быстрее, пока утюг не остыл. От усилий и паров заболела голова, лицо горело, но Надя, согнув «клешни», усердно гладила.

Дззззинь!

По всей квартире разнесся звонок.

Надя положила утюг на плоскую металлическую подставку и подошла к двери.

– Кто там?

Наде строго наказали не открывать сразу.

– Откройте, я пришел посмотреть комнату.

Голос был совершенно незнакомый. Надя, схватившись за дверцу, сердито спросила:

– Кто там?

Надю не предупреждали, что кто-то придет осматривать комнату.

– Не волнуйтесь, это квартира Анны Львовны, верно?

– Да.

– Я пришел посмотреть комнату. Просто откройте дверь.

Была половина третьего дня, и в доме оставалась только Надя. Более того, это был самый тихий и безлюдный час за весь день.

Надя затревожилась и прислушалась к звукам снаружи. Мужчина перетаптывался с ноги на ногу, а затем постучал кулаком в дверь. Надя схватилась за передник и крикнула:

– Уходите, пожалуйста. Я не могу открывать дверь незнакомым. Анны Львовны нет дома.

– Ишь, упрямица, – послышался голос. Затем кто-то зашагал по бетонной лестнице.

– Черт, кого там принесло! – Надя вернулась на кухню, подсыпала угля в утюг и подготовила маленькую трубку для самовара. С чувством удовлетворения она сдула мелкие угольки с уже выглаженного покрывала. Анна Львовна похвалила Надю, сказав, что та отлично стирает. Надя была рада: когда она только пришла, это большое покрывало отдавали прачке-китаянке, но теперь доверяли ей. Надя очень старалась доказать, что она не хуже прачки.

Через пятнадцать минут у входа прозвучал голос Анны Львовны.

– Проходите, пожалуйста.

Надя выглянула из кухни. За Анной Львовной вошел маленький мужчина с козлиной бородкой в пальто с ремнем и с папкой документов под мышкой, почти бесшумно скользя по полу. Увидев Надю, мужчина слегка коснулся пальцем козырька своей шляпы и необычайно вежливо сказал:

– Здравствуйте.

«Неужели это тот же самый человек?» – задумалась Надя. Мужчина с козлиной бородкой слегка улыбнулся губами и сказал:

– Анна Львовна, ваша девушка только что не впустила меня.

– Ах, что с тобой, поздоровайся! Девочка из деревни, но хорошо трудится, – весело ответила Анна Львовна, подходя к Наде и похлопав ее по плечу. – Мы с ней ладим, почти как родные, – добавила она.

Надя стояла, наблюдая, как они проходят в столовую, пожала плечами и вернулась на кухню. Холодный и липкий взгляд мужчины неприятно действовал на Надю. Мужчина улыбался, говорил с Анной Львовной и, видно, приценивался к комнате.

Похоже, он собирался сюда въехать. На прошлой неделе сюда приходил плотник, чтобы сделать полку в маленькой комнате, которую Павел Павлович использовал как кабинет. Анна Львовна показала комнату мужчине. Через стену Надя слышала их разговор.

– Извините, но мне кажется, удобнее поставить кровать к этой стене.

– Пожалуйста, как пожелаете. Главное, чтобы вам было комфортно.

По полу поскрипывала обувь.

– Извините, это кухня?

– Да, но… – Анна Львовна поспешно добавила: – Мы вам ни в коем случае не помешаем. Утром мы всё равно встанем в одно время, а вечером ложимся рано.

– Отлично… Еще минутку, позвольте. У вас нет большого ковра?

Проводив мужчину, Анна Львовна покачала головой и вернулась в столовую.

Вечером, когда Надя принесла чай к Лизе Семёновне, она сказала:

– Послушайте, Лиза Семёновна! – Она оперлась коленями об угол маленького столика, который уже был завален вещами. – Сегодня пришел какой-то мужчина снимать комнату. У него всё «извините» да «простите», и притом стол на два вершка длиннее, чем нужно!

Лиза Семёновна слегка повернулась и, разглядывая сырой и пахнущий передник Нади, спросила:

– Они уже договорились?

Надя, как деревенская девочка, смущенно промолвила:

– Анна Львовна ему совсем не рада, я это понимаю… Но у него есть деньги, он платит сразу за полгода.

Лиза Семёновна только хмыкнула.

– И борода у него козлиная!

Лиза Семёновна равнодушно ответила:

– Ничего, женщины и за таких тоже выходят замуж.

Когда Надя открыла дверь перед уходом, в коридоре послышался звук пилы.

– Что там?

– Павел Павлович укорачивает стол.

Мужчина переехал. Когда Надя, спрятавшаяся на кухне, пошла в ванную, она увидела на стене специально для него установленные никелевые держатели для полотенец, полочку для стакана, зубной щетки и других принадлежностей. Он шел на кухню с чашкой, когда в коридоре с чучелом медвежонка и вешалкой для шляп столкнулся с Лизой Семёновной. Сутулясь и скользя по полу, он быстро отступил к стене и поставил ноги вровень, словно в строю.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

Лиза Семёновна хотела было пройти, но он сказал:

– Разрешите побеспокоить вас. Вы тоже здесь живете?

– Да.

– Ладно. Позвольте поцеловать вашу прекрасную руку – я Орлов, хозяйственник.

Лиза Семёновна протянула тыльную сторону ладони, не представившись, и энергично вошла в комнату, захлопнув дверь.

Орлов забрал в свою комнату лучший светильник из столовой Анны Львовны. У него были два винных бокала, зеленоватые, с узорчатой стеклянной подставкой. Утром, когда Надя принесла ему чай в пиале, бокалы стояли рядом с бутылкой белого вина с этикеткой «Бальзак», а сам Орлов, поглаживая козлиную бородку, сидел на мягком кресле. Не отводя глаз от Нади, он сказал:

– Надя, помоешь бокалы?

– Хорошо.

– Если разобьешь – я тебя придушу, запомни.

Надя промолчала.

– Поняла?

– Поняла.

Надя сердито поставила бокалы на поднос, но в душе ощущала страх. Казалось, что холодный и липкий взгляд Орлова будет следить за ней, пока она не помоет их и не вернет на место.

Лиза Семёновна и Орлов были во всем противоположны. Вот Лиза Семёновна, например, никогда не жаловалась на уборку комнаты, разве что утром, когда появлялись клопы, говорила:

– Смотри, Надя. – И показывала Наде покрасневшие и распухшие участки на ногах. – Не стыдно?

Это было всего лишь требование разложить ужасно пахнущее средство от клопов, которое Анна Львовна хранила в шкафу спальни.

Пока Орлов находился в доме, его комнату нужно было убирать как можно тщательнее. Орлов не уходил: когда Надя убирала на столе, он следил с кресла, когда подметала под стулом – стоял перед шкафом.

– Будьте так любезны, Надя, поставьте этот календарь справа от чернильницы.

Или:

– Не видите это, милая Надя?

И Орлов холодным взглядом указывал на кровать, под которой стояла сумка с зацепившейся за нее ниткой.

9

Наступил декабрь. День стал короче, и в Москве постоянно шел снег.

Надя, накинув на голову шаль, стояла на тротуаре, держа между ног канистру для керосина. В лавке еще не начали продажу. Под заснеженным столбом стоял грузовик. От него ко входу в лавку через тротуар было перекинуто подобие лестницы. Мужчина на грузовике ставил на «лестницу» большую бочку с керосином и катил напарнику, а тот подхватывал и заносил в магазин. В лавке было темно и пусто. На мрачных каменных стенах и полу оставались пятна керосина и его запах. Бочки с грузовика были темны от масла, и к ним прилипал снег.

Снег падал мелко и непрерывно. Очередь тянулась от каменных ступеней лавки до табачного киоска на углу улицы. Стояли одни женщины. За Надей была старушка с примусом. Девушка перед Надей поставила на тротуар подвешенную на веревке стеклянную бутылку и, прислонившись к стене, сосредоточенно читала книгу. Из-под платка выбивались пряди челки, на них падал снег. Сквозь порошу вдали красиво виднелась красно-белая башня собора на Арбате.

Наде нужно было сходить за маслом. Она стояла в очереди уже сорок минут. Надя попросила старушку за собой:

– Я отойду на минутку, куплю кое-что, приглядите за моим местом, – сказала она. – Я оставлю канистру.

Держа в руке примус, старушка курила подобранный с улицы окурок.

– Ладно, ладно, пригляжу.

Когда Надя, лузгая семечки, вернулась с перекинутой через руку корзиной, где уже лежали картошка и масло, очередь стала еще длиннее. Прохожие обходили ее по проезжей части.

Не успела Надя занять прежнее место, как появилась тетка в фиолетовом платке, которой здесь раньше не было:

– Гражданочка! Встаньте в очередь, я пришла раньше вас!

– Почему? Я стою здесь с самого начала.

Та старушка с примусом куда-то исчезла. Надя обратилась к другой женщине, тоже стоявшей сзади:

– Вы же видели, что я тут стояла, правда?

Женщина в коричневой шляпе выглянула из-под высокого воротника пальто и скучающе ответила:

– Ничего не видела.

– Отойдите назад. Не лгите, гражданочка!

– Она тут стояла!

Эти слова произнесла девушка, стоявшая перед Надей, она читала книгу.

– Она стояла здесь с самого начала, я видела. И канистра ее – смотрите.

Надя снова поставила канистру между ног и встала в очередь. Девушка продолжала читать. Надя щелкала семечки передними зубами и выплевывала шелуху, поглядывая в книгу девушки. На странице стоял фиолетовый штамп какой-то библиотеки. Надя некоторое время смотрела, а потом спросила:

– Интересная книга?

– Да.

Надя со вздохом призналась:

– У меня ничего такого нет.

Девушка закрыла книгу, зажав страницу пальцем, и взглянула на Надю.

– Почему?

– Так уж вышло.

Надя продолжала выплевывать шелуху от семечек. Девушка посмотрела на толпу у лавки.

– Что же сегодня происходит?

По улице прокатились пять фургонов с рекламой кинотеатра. На красных резиновых ободах висели фотографии женщины с младенцем и пожарного в огне крупным планом. Мужчины, толкавшие фургоны, наклонив головы, заслоняясь от снега, пересекли трамвайные пути.

Девушка сказала:

– Это интересно. Ты видела?

– Нет… Я очень люблю кино, но дорого. И всегда хожу одна. Все идут с друзьями, а я сижу молча с начала и до конца.

– Ты где-то работаешь?

– Да.

– В союз не вступала?

Надя вытерла угол рта большим пальцем и посмотрела на девушку. Она не поняла вопроса.

– В союз… какой?

– Нарпит.

– А там кино дешевле показывают?

– Я беру билет за пятнадцать или двадцать копеек.

Наконец начали продавать керосин, и очередь стала медленно продвигаться вперед. Девушка, подвешивая бутылку на веревку, сказала:

– Я уже два года в профсоюзе, работаю с девяти утра до пяти вечера, вечером учусь. Мне нравится.

Когда ее бутылку наполнили керосином, девушка прошла мимо Нади. Ее пальто присыпал снег.

В деревне Наде не говорили, что в доме будут целых два квартиранта. Не беда, что один из них требовал от Нади больше, чем хозяин, вызывая у нее желание заплакать (черт возьми!). Не беда, что белья стало больше и что теперь почти вся готовка ложилась на Надю. Но вот что было невыносимо: в Москве, где людей больше, чем деревьев в лесу, она чувствовала себя абсолютно одинокой.

Анна Львовна не была жестока, однако она проявляла доброту, когда ей это было удобно. Надя понимала: стоит ей заболеть, Анна Львовна вряд ли позволит просто так лежать в углу. В голове всплывали образы: широкие поля деревни Софии и неподвижные красные товарные вагоны вдали. Теперь ей казалось удивительным, как тетя в том двухэтажном доме под березами могла содержать ее. Теперь туда не вернуться – работать негде. Надя хотела завести товарищей. И даже поговорить об этом желании ей было не с кем – да возможно ли такое в Москве?

В Москве это было возможно. Иногда, когда Надя возвращалась вечером из кино, на Арбате мимо проходили молодые люди, и порой один шептал ей на ухо:

– Пойдем!

Но Надя, не глядя на него, шла дальше, а молодой человек, также не глядя на Надю, проходил мимо по тротуару, освещенному тусклым светом пивных.

10

В комнате, куда она только что вошла, было пусто и просторно. На деревянном полу стоял большой стол, где лежали несколько брошюр. На левой стене висел портрет Ленина, украшенный красной тканью, а под ним – стенгазета с нарисованной женщиной в красном платке, которая махала рукой и улыбалась.

Не зная, снять ли галоши или нет, Надя стояла и оглядывалась. Между помещениями не было двери, и в глубине виднелось второе. У одного из столов, не снимая обуви, стояла женщина. Осторожно придерживая корзинку, Надя медленно прошла дальше.

Там было темно. Три больших стола, за каждым работала женщина. В углу стояла затопленная печь, белая плитка которой местами скололась. Женщина за ближайшим столом спросила Надю:

– По какому делу?

На ней была мужская рубашка в синюю полоску и желто-синий галстук, спадавший на грудь.

– Нельзя ли вступить в союз?

– Почему нельзя? Садись.

Надя села на стул, такой же, как на кухне у Анны Львовны. Посетительница, пришедшая раньше, достала тетрадку и проверяла какие-то расчеты.

– Значит, вы получили всего двадцать два рубля пятьдесят копеек.

– Да.

– Сколько останется? – спросила женщина за столом.

– Около двадцати шести рублей.

– Проверьте внимательнее. Должно быть двадцать пять рублей пятьдесят копеек.

С любопытством и тревогой Надя слушала этот разговор.

Женщина с желто-синим галстуком достала папиросу из плоской коробки с красным фоном и золотыми буквами «Дели» и, закуривая, спросила:

– Итак… где работаешь?

– У Анны Львовны.

– А по какому адресу?

Веснушчатое лицо Нади постепенно наливалось румянцем.

– Не знаю.

– Ладно. В профсоюзе состоишь?

– Нет.

– Ты работала где-нибудь до прихода к той самой Анне Львовне?

– Нет, это мой первый раз.

– С каких пор ты там работаешь?

– С августа прошлого года.

– Август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль… Сколько получаешь в месяц?

– Тринадцать рублей.

Надя честно назвала сумму, а затем, волнуясь, пристально посмотрела на лицо женщины. Однако та оставалась спокойной и как ни в чем не бывало достала из ящика стола два больших листа бумаги.

– Вот, возьми и заполни.

Надя не сразу поняла и снова покраснела.

– Я неграмотная.

– Но ты ведь не хозяйка, правда? – Женщина легко выдохнула табачный дым уголком рта и рассмеялась. – Попроси ее указать свое имя, профессию, твое имя, номер паспорта, месячную зарплату, условия работы, даже выходные – и только потом ты вступишь в союз. Понятно?

– Спасибо.

– Потом пусть управдом подпишет, а потом приходи снова.

Когда Надя, держа бумаги, собралась уходить, женщина спросила:

– Ты ходила в клуб?

– Нет.

– У кого ты узнала про местком?

– Лиза Семёновна рассказала.

Женщина обхватила рукой с сигаретой спинку стула и взглянула вверх на стоящую Надю.

– Кто она?

– Барышня, которая в квартире живет.

– Хм… ладно-ладно.

– До свидания.

Женщина кивнула и поднялась со стула.

На обледеневшем бульваре дети катались на лыжах. Перед скамейками, где сидели матери и няни, шла китаянка, торговавшая разноцветными мячами на резинке. Ее забинтованные ноги ковыляли по длинному заснеженному бульвару. На нем, возле трамвайных путей, стояли старушка и мальчик, игравший со стрелочником.

– Давай, дедушка! – кричал мальчик.

Мальчик захотел взять металлический ломик для перевода стрелок. Старый белобородый стрелочник в дубленке спрятал жезл за спину, улыбаясь.

– Не надо, не надо, давай!

– Володя! – окликнула старушка.

Стрелочник все-таки отдал ломик. Мальчик тотчас оседлал его и понесся по снегу. Старик смотрел то на ребенка, то вдаль, на рельсы. Показался трамвай. Стрелочник поспешил к ребенку.

Надя вспомнила железнодорожный мост в деревне. На нем по обоим концам стояли сторожевые посты. По доскам, уложенным на балках моста, медленно прогуливался сторож в будничной одежде, с ружьем, перекинутым через плечо. Покойный отец тоже когда-то сторожил мост и носил красную рубашку. Оттуда открывался широкий вид… Когда проходил поезд, весь мост дрожал.

Держась за перила, ощущая горячий воздух и головокружение от грохота, дети прыгали на балки моста, хлопали в ладоши и смеялись. Надя, как и остальная ребятня, была босиком. За мостом начиналась равнина, где вся деревня сушила белье. На поле пестрели тряпки всех цветов.

С бумагой, полученной в месткоме, Надя вошла в столовую. Был вечер после ужина. Павел Павлович растянулся на кушетке в одной рубашке и курил трубку. Анна Львовна рассказывала о вторых облигациях на индустриализацию.

– Что такое, Надя?

Надя подошла к столу, на который облокотилась Анна Львовна.

– Вы не могли бы заполнить?

Анна Львовна бросила взгляд через плечо на лист, протянутый Надей, и с недоверием протянула.

– Что это вообще такое?

– Я хочу вступить в союз, но сказали, что без этой бумаги нельзя.

– В союз, говоришь… Боже мой! Что ты выдумала вдруг?

Анна Львовна взглянула на Надю, а затем на мужа. Павел Павлович, с наигранным удивлением вскинув брови, с улыбкой смотрел в окно. Анна Львовна покачала головой, развернула лист и начала внимательно читать пункты.

Надя ощутила странное беспокойство. Она продолжала стоять. Неужели что-то важное? Прочитав с необычайным вниманием бумагу, Анна Львовна положила на нее руку и сказала:

– Ну, хорошо. Я заполню. Но тебе же не к спеху, Надя?

Надя не могла сказать, что торопится.

– Нет.

– Тогда оставлю бумагу здесь.

Когда Надя, смущенная, собралась уходить, Анна Львовна остановила ее.

– Слушай, Надя, я, конечно, заполню, но ты хорошо понимаешь, что такое союз?

Надя, растерявшись, замерла у занавеса в столовой и мрачно ответила:

– Думаю, знаю.

– Отлично! Объясни тогда.

Надя, держа передник, посмотрела на хозяев суровым взглядом без капли лукавства. Она совсем не привыкла излагать свои мысли длинными предложениями. Анна Львовна, как бы подшучивая, с улыбкой подбодрила:

– Не стесняйся. Расскажи-ка о своем союзе.

Надя, немного раздраженная, сказала:

– Там можно дешево ходить в кино.

Павел Павлович, развалившись на спине с открытым ртом, рассмеялся.

– Браво! Браво!

– Тише! А потом… что еще, Надя?

Сдерживая нежелание говорить, Надя ответила:

– Там есть еще клуб. По вечерам, когда я свободна, я хочу ходить туда и учиться. Здесь я совсем одна, а там у меня будут товарищи. – Надя постепенно начала говорить свободнее и, вернувшись к столу, уверенно заявила: – Смотрите, Анна Львовна, если завтра я вам буду не нужна, вы можете меня выгнать. Но что мне делать тогда? Это ведь моя забота, а не ваша.

– Да, это правда. Но, Надя, ты знаешь, сколько девушек из союза, оставшись без работы, становятся проститутками и бродят по Арбату?

Надя этого не знала. Анна Львовна щелкнула языком.

– Вот видишь! – Она подняла указательный палец и потрясла им перед лицом Нади. – Человек, который торгует своими огурцами, не скажет, что они горькие. Во-первых, за вступление в союз берут деньги.

– Я знаю.

– А сколько ты должна платить?

Надя не знала точной суммы.

Анна Львовна некоторое время молча смотрела на Надю, а потом, словно отмахиваясь, сказала:

– Конечно, не мое дело, так что всё равно, но, по-моему, это ерунда. Сдерут с тебя деньги, часть пойдет в союз, а еще будешь платить в фонд безработных, чтобы других кормить.

Надя, простая деревенская девушка, совсем запуталась. После слов Анны Львовны ей показалось, что в этих вещах скрывается нечто, что может ей навредить. Надя не доверяла Анне Львовне, но одновременно начинала сомневаться во всем, что касалось профсоюза. С мрачным выражением лица она посмотрела на лист на столе.

– Не переживай, я всё устрою, – сказала Анна Львовна и слегка подтолкнула расстроенную Надю.

11

– Что случилось, Надя? – спросила Лиза Семёновна, латая дыру на своих импортных шелковых чулках, купленных за пятнадцать рублей.

– Да вот союз… – Надя стояла, уперевшись руками в бока, глядя на работу Лизы Семёновны, и сделала знак говорить потише. – Я уже ходила туда недавно.

– И как, всё сделали?

– Анна Львовна пока не заполнила документ.

Лиза Семёновна немного помолчала, а затем ответила:

– Если что скажут, ты спроси так: «А почему Павел Павлович состоит в своем профсоюзе?» – поняла?

Надя энергично кивнула, хотя на самом деле уже изменила мнение. Ее не покидали сомнения, которые породили в ней слова Анны Львовны.

Надя молчала. Примерно через десять дней, когда Лиза Семёновна снова спросила ее о том же, Надя вздрогнула от неожиданности. Неужели та еще не забыла? Вдруг Надя нарочито близко наклонилась к Лизе Семёновне и стала жаловаться:

– Послушайте, Лиза Семёновна, Анна Львовна ведь не хочет соглашаться. Я ведь прошу ее каждый день! Даже вчера я говорила с ней целый час. Я так ее упрашивала!

Лиза Семёновна, глядя на Надю красивыми и холодными голубыми глазами, лишь продолжала напевать, обхватив колени и покачиваясь.

Надя почувствовала, что Лиза Семёновна ей не верит.

– Что же делать, Лиза Семёновна?

Лиза Семёновна молчала.

– Ну, Лиза Семёновна…

Осознав, что ее обман раскрыт, Надя растерялась и чуть не заплакала.

– Ну же, Лиза Семёновна…

Надя неловко протянула руку и коснулась колен Лизы Семёновны, сказав:

– Пожалуйста, не злитесь на меня.

Но Лиза Семёновна так и молчала.

Бумаги, принесенные Надей, оставались на полке столовой всю Страстную неделю.

Во двор въехала телега и увезла с собой хлам, пролежавший с осени под снегом. Показалась влажная земля. Люди еще ходили в зимних пальто, но под солнцем от черной почвы исходил теплый запах гнили – запах весны. Несколько раз в день кто-нибудь из жильцов выбивал во дворе ковры. Их развешивали на натянутых веревках, а затем выпускали гулять детей. И дети смотрели за коврами, то играя со щенками, то переговариваясь с другом, который высунул ленточку из окна четвертого этажа. В небо над двором уходила зазеленевшая верхушка большой липы. От красного кирпичного здания по соседству нежная зелень казалась еще мягче, словно в дымке.

Анна Львовна позвала в квартиру полотера. До Пасхи нужно было натереть полы, и поэтому он пользовался большим влиянием. Надя занималась стиркой. Кроме обычного белья она постирала накидки, которые Анна Львовна набросила на подушки еще в прошлую Пасху, а также скатерти и занавески. Она вынесла примус из кухни и замачивала белье в тазу, перетирая руками. К ней, скользя, подошел сгорбленный Орлов. Дверь кухни была приоткрыта, ее подпирала метла.

Оттуда, к веранде, он сказал своим привычным тоном:

– Надя, когда же ты освободишься?

Надя, не оборачиваясь, ответила:

– Через три часа.

Надо было перестирать всё белье. Работая, Надя иногда встряхивала руки, распаренные в мыльной воде, и улыбалась. Через двор с веранды она видела забор. Сквозь торчащую колючую проволоку проглядывал одноэтажный корпус другого здания. Там находилась пекарня. На столе перед открытым окном месили тесто. Четыре работника в белых колпаках и не столь белых комбинезонах весело трудились. Надя, приехав прошлым летом, видела эту пекарню. Потом наступила долгая зима, окна закрыли, и вскоре они замерзли, ничего не было видно.

А теперь весна. Даже если рабочие другие – какая разница? Один из них помахал рукой Наде. Она улыбнулась. Он тоже улыбнулся и что-то крикнул, но Надя не расслышала. Она снова улыбнулась. Другой рабочий срезал немного теста, что-то вылепил из него и высоко поднял, чтобы Надя увидела. В этот момент рабочие забыли о своих делах и засмеялись, глядя на нее. В их помещении было темно, к тому же оно находилось далеко, и Надя не могла различить, что там. Она помахала рукой. Рабочие игриво смеялись.

– Эй, девчонка!

– Фью! Фью!

– Черт! – Надя рассердилась и отступила с веранды. Но на следующее утро, открывая дверь на веранду, Надя уже была готова к приветствию.

Надя гладила до половины двенадцатого ночи. Она закончила последний носовой платок, но утюг всё еще горел, поэтому Надя подумала, что стоит прогладить нижнее белье Анны Львовны, которое повесила сушиться утром. Однако оно было на чердаке, на пятом этаже. Тихая лестница и пустое влажное пространство чердака пугали Надю. Она неслышно подошла к двери Лизы Семёновны, из-под которой пробивался свет.

– Входи.

Лиза Семёновна еще не переоделась и что-то вырезала из газеты.

– Лиза Семёновна, извините, что мешаю… Мне нужно на чердак к белью. Но… мне страшно.

– Почему?

– Там самый верх, и к тому же ночь, темно.

– Так попроси Анну Львовну!

– Боже мой! Меня же побьют!

Лиза Семёновна вдруг встала.

– Ладно, давай, но побыстрее!

– Ах, спасибо! Лиза Семёновна, вы правда…

– Доставай-ка ключ и идем!

Надя поднималась первой. Ее шаги эхом отдавались от бетонных стен. На каждом этаже горела лишь маленькая ночная лампа.

– Видите, Лиза Семёновна, страшно же, правда? Я слышала, что недавно в крыло другого дома пробрались воры, поэтому одна боюсь идти.

Весь вечер дверь в парадную оставалась открытой. Деревянные ворота закрывались только в полночь.

Лиза Семёновна сказала:

– Ничего страшного. Тут просто мрачно.

Белье сушилось на чердаке, куда вела только одна дверь с пятого этажа. Спуститься можно было только по той же лестнице. Ночью там было жутко. Надя включила светильник, вставила ключ и, открыв единственную дверь, зашла вместе с Лизой Семёновной, а затем крепко заперлась.

На полу был песок. На двух третях натянутых веревок висело белье. Потолок был низкий. В углу стояла какая-то бочка.

Надя сняла нижнее белье Анны Львовны с кружевами и вынесла его наружу. Позади, под слабым светом лампы, она увидела три больших льняных простыни, скатерть, нижнее белье Павла Павловича, а еще дальше – свой передник, сарафан и розовые штаны, висевшие вверх ногами.

– Этого достаточно?

– Да, остальное можно забрать завтра. Слева чужие вещи.

Надя долго возилась, пока наконец не заперла дверь на ключ.

Лиза Семёновна проснулась от шума в коридоре. До Пасхи оставалось три дня. Послышался женский голос – это была Анна Львовна. Казалось, кто-то плакал.

Когда Лиза Семёновна пошла умываться, дверь кухни была открыта. Надя стояла посреди кухни, всхлипывая и плача. Лиза Семёновна спросила:

– Что-то случилось, Надя?

Надя даже не двинулась. Сжимая передник, она отняла руки от лица и ответила:

– Всё белье украли… – По ее щекам катились слезы. – Вот всё белье, которое вы вчера видели, украли.

Лиза Семёновна с раздражением сказала:

– Перед Пасхой никогда ничего хорошего не бывает. – Чаще всего воровали именно в это время. – Не плачь, Надя, слезами делу не поможешь.

– Ой! Ой! Лиза Семёновна, ужасно! Я ведь ничего плохого не сделала! А Анна Львовна и Мария Сергеевна говорят, что это я украла!

– Не плачь. Все знают, что тебе не нужны постельные простыни.

Из закрытой столовой раздался звонок телефона. Надя вслушалась, всхлипывая:

– Анна Львовна звонит в милицию. Она собаку позовет!

Лиза Семёновна вернулась в комнату, позже Надя принесла ей чай. Она уже не плакала. Пока Лиза Семёновна сидела за столом и пила чай, Надя всё же не могла удержаться и пожаловалась:

– Они говорят, будто я украла, потому что им жалко белья. Пусть собака придет и каждый угол обнюхает, даже обувь. Мне бояться нечего! – Надя перестала плакать, но всё еще подрагивала от волнения. – Только, Лиза Семёновна, я уже почти восемь месяцев работаю у Анны Львовны. Разве она оставила бы меня, если бы я была воровкой? А теперь она так считает, вот что обидно.

Лиза Семёновна горько усмехнулась.

– Ну что ж, пусть и ко мне собаку пустят, раз мы вчера вместе ходили.

– Вы вот не знаете, но Орлов всегда разбрасывает на столе мелочь. Знаете почему? Он меня испытывает. А я не тронула ни копеечки. И вот, беда к людям одна не приходит. Интересно, какая беда ко мне придет…

Вечером Лиза Семёновна вернулась домой с букетиком ландышей и яйцом с золотой ленточкой. В своей маленькой комнатке она готовилась к Пасхе. В коридоре Лиза Семёновна встретила Анну Львовну. Не поздоровавшись, та вдруг сказала:

– Сегодня утром милиция приходила спрашивать о вас. Не знаете зачем?

– Откуда мне знать, Анна Львовна?

Когда Надя принесла чай, Лиза Семёновна сказала:

– Анна Львовна так расстроилась из-за украденных простыней, что даже умом повредилась, Надя. Что, собака тебя обнюхала?

– Да, – ответила Надя. – Анна Львовна и Мария Сергеевна недовольны, что это не я украла. Слушайте, Лиза Семёновна. Беда ведь не приходит одна! Ведь украли именно в ту ночь, когда ключ был у меня… Вору хоть бы что, зато я страдаю. – Надя внезапно закричала, глаза ее горели ненавистью: – Вот негодяй!

На улице начался мелкий снег. По тротуару шел торговец цветами с букетами ландышей:

– Свежие ландыши, только что срезанные, покупайте, пятьдесят копеек!

Он приближался к проходившим женщинам и протягивал букеты. Пожилая женщина показала на две лилии из стружек: «Видите? Мне не нужно».

На Арбатской площади стоял старый красно-белый собор, и два человека звонили в колокола по случаю Страстной пятницы. Стекла собора, окна трамвая и дверь столовой напротив дрожали от громкого звона. Рабочий, с бутылкой водки в кармане пальто, проходил мимо извозчиков, которые ждали пассажиров, изредка выпивая прямо из горла. Светившие со всех сторон огни искажали лица прохожих на площади. Звучала сирена – по площади мчалась карета скорой помощи. Красный крест на ночном автомобиле на мгновение мелькал перед глазами людей, сверкая.

Снег усиливался, заглушая звон колоколов, скрывая освещенный снизу шпиль церкви. Но в «Коммунар» всё шли покупатели, и опилки липли к их ногам.

Анна Львовна с мужем уехали в Сокольники навестить дочь. Там была настоящая печка на березовых дровах, а не газу, и каждый год на Пасху Анна Львовна пекла в ней куличи и для себя, и для дочери. Лиза Семёновна ушла в театр, на кухне у Нади было тихо, слышалось только, как капал кран.

Надя, встав на табуретку, сняла с высокого шкафа старую корзинку из лозы. Этим утром ее, как и другие вещи, обнюхала собака. Поставив корзинку на колени и открыв крышку, Надя достала небольшой сверток, платок в красный горошек. Внутри была икона, которую ей оставила покойная мать. Совсем крошечная, около двух вершков, на толстой старой дощечке – золотые изображения Христа и святых: ни глаз, ни рта, только простые контуры тел и лиц на металлической пластине. Надя держала икону в одной руке, а другой крестилась.

Отодвинув на кухонном столе миску с тестом для мясных пирожков, которые нужно было испечь к завтрашнему утру, Надя прислонила к стене маленькую икону. Она нашла огарок трехкопеечной свечки, капнула воском на кусочек картона и закрепила ее, зажгла оба фитилька. От света свечи Христос и святые на иконе засветились радостно в кухне. Надя встала перед образом, как перед настоящим алтарем, много раз перекрестилась и низко кланялась.

Помолившись, Надя принесла табурет, придвинула его к столу, сложила руки на поверхности и положила на них подбородок. Напротив нее была иконка. Надя пристально рассматривала ее. Почему у этого Христа и святых нет ни глаз, ни рта? С детства ей говорили, что святая справа – ее покровительница. Но как можно узнать, что это именно святая Надежда? Ведь у нее нет ни глаз, ни рта… Сможет ли она защитить ее? У Христа ведь тоже нет ни глаз, ни рта…

Надя не знала молитв и не была особенно набожной, но, глядя на знакомую икону в свете свечи, почувствовала умиротворение и защиту. Усталая, измотанная тревогами душа успокоилась, слезы иссякли. Легкий запах горящей свечи тоже был приятен… Из уголка рта, прижатого к руке, едва не вытекла слюна, но Надя быстро втянула ее обратно и снова уронила голову на руки. С каждым взмахом ресницы пропускали крошечные лучики света от фитиля и лиц на иконе, и они разлетались во все стороны. Надя моргала всё медленнее и тяжелее. Казалось, лучи света становятся длиннее и ярче, прямо ложатся на ее лицо. Надя вздохнула. Она перестала чувствовать руки и ноги, а через закрытые веки голова наполнилась светом.

Надя очнулась от собственного храпа. Она оглянулась вокруг. Электрическая лампа ярко освещала всю кухню. Свеча еще горела, осталось минуты на три. Надя ее задула. Взвился дым, появился резкий запах. Одинокое, тоскливое чувство охватило Надю. Она потянулась, почесала плечо.

В этот момент раздался звонок – вернулся Орлов. Снимая пальто в прихожей, он посмотрел на Надю водянистыми глазами и сказал:

– Хорошая ты девушка, Надя.

Надя подумала, что у нее, наверное, что-то прилипло к лицу, и поспешно провела ладонью вокруг рта. Орлов, всё так же глядя на нее, приказал:

– Подай-ка мне чашку горячего чаю.

Когда Надя пошла на кухню, он еще раз крикнул:

– Только чтобы очень горячий был!

Надя с шумом захлопнула кухонную дверь и поставила чайник на газ. Внизу, сквозь падающий снежок, из окна виднелась пекарня.