Во время войны японские музы не молчали. Они ревностно пропагандировали лозунги, сочиняемые осведомительным отделом императорской ставки. «Непременно победим», «Сто миллионов – одно сердце» (речь шла о 70 миллионах японцев и 30 миллионах жителей японских владений – корейцах и формозцах), «Освободить народы Великой Восточной Азии от тирании белых», «Увидев врага, непременно убей», «Япония – старший брат всех народов Азии», «Каждый самолет смертников – в цель», «Будем драться хотя бы бамбуковыми пиками». И наконец, когда пришлось в спешном порядке приступить к рытью окопов на берегах метрополии, появился лозунг: Ичиоку гьокусай («Сто миллионов умрут, но не сдадутся»)[295]. В ходе войны лозунги постепенно переходили с мажорного тона на минорный.
Музы замолчали весной прошлого года, когда начались массовые бомбежки пяти крупнейших городов Японии. «Летающие крепости» парализовали не только транспорт, но и литературу. Типографии сгорели, журналы закрылись, а литераторы во главе с маститым Кикучи Кан – корифеем японской литературы – эвакуировались в горные деревушки.
Прошло несколько месяцев с момента капитуляции. Еще не расчищены развалины столицы – семьдесят процентов Токио представляют собой равнину, покрытую черным пеплом, камнями, железным ломом и осколками черепиц, из-под которых просачивается зловоние. Но жизнь уже возобновилась. Набережная около Нихонбаси усеяна удильщиками, перед театрами стоят очереди, в чудом уцелевшем здании парламента в Хибия происходят заседания, а около штаба американских оккупационных войск и их казарм идет бойкая торговля – продают японские куклы, хагоита – деревянные ракетки для игры в волан и прочие сувениры.
И возобновилась литература. Крупнейшее издательство художественной литературы Синьчо-ся[296] стало снова выпускать журнал Хинодэ (Восход солнца)[297], который не «восходил» с марта прошлого года.
Во главе сотрудников журнала всё тот же Кикучи Кан и его коллеги по «высокой литературе», которую еще задолго до войны очистили от всех «антинациональных элементов», т. е. левых писателей.
Перед нами тощенькая, отпечатанная на серой бумаге книжка – первый номер Хинодэ после капитуляции. Лицо сегодняшней японской литературы.
Перелистаем журнал с начала до конца.
На фронтисписном листе – автограф Кикучи Кан, выступающего от имени японских писателей.
Кикучи пишет в тоне покаянной исповеди: «Войну мы проиграли, потому что затеяли эту безрассудную войну. Потому что затемнили сознание всего народа и парализовали его волю». И заканчивает свою декларацию сентенцией: «Нет страшнее страсти, которую не сопровождает разум».
Неприятных слов «разгром», «капитуляция», «оккупация» Кикучи не употребляет. И вообще во всем номере только в одном месте вскользь употребляется слово кофуку – капитуляция, а в другом – хайсен – поражение. Во всех остальных случаях употребляются смягченные выражения, вроде «принятие Японией Потсдамской декларации» или «прекращение войны со стороны Японии».
Обращение к читателям от редакции помещено не в начале номера, а в самом конце и набрано петитом. Редакция заявляет: «…мы все верили в то, что непременно победим, и посвятили все свои силы изданию нашего журнала, но 15 августа, вопреки нашим чаяниям, столкнулись с суровым фактом действительности – поражением, положившим конец всем нашим стараниям». Затем редакция приносит извинения перед читателями за то, что во время войны журнал был лишен возможности говорить всю правду о положении вещей. «Нам стыдно за наше неразумие, к которому мы были приучены моралью феодальной эпохи, культивирующей чувство покорности». Этим самым редакция намекает на то, что отныне японская литература, отказавшись от сервилизма в отношении власть имущих, проникнется чувством собственного достоинства. Посмотрим, как это выглядит на практике.
На оборотной стороне обложки – в начале и конце номера – читателю предлагаются полезные сведения, очевидно, самые необходимые в условиях послевоенной жизни.
На второй полосе обложки напечатаны правила западного этикета. Прежде всего читателя предупреждают о том, что, когда здороваются с вышестоящими, – нельзя протягивать руку первым. Надо ждать момента, когда вышестоящий подаст вам свою руку. Так же обстоит дело и с европейскими женщинами – не совать свою руку, пока европеянка не протянет свою.
Очевидно, опасаясь того, что японцы будут при встречах с «вышестоящими» опускать глаза и это будет истолковано превратно, редакция напоминает: «Не забывайте, что во время разговора и рукопожатий надо прямо смотреть на собеседника».
В лифте надо снимать шляпу даже перед незнакомыми женщинами, ибо «у европейцев принято относиться к женщинам с большим уважением».
На четвертой полосе обложки напечатаны два десятка английских фраз с японским переводом – здесь, очевидно, дается тот лексический и фразеологический минимум, без которого, по мнению редакции Хинодэ, нельзя обойтись сейчас ни одному читателю.
Сперва идут обычные приветствия. Гуд морнинг, Гуд дэй, Гуд афтернун, Гуд ивнинг, Хау ар ю – «Как вы поживаете», и ответ: «Спасибо, очень хорошо». Затем фразы: «Можно у вас прикурить?», «Куклы продаются на 3-м этаже», «К сожалению, у меня нет кукол», «Что вам можно предложить?», «Простите, что заставил ждать», «Приходите еще», «Идите прямо», «Сверните направо», «Сверните налево за этим углом» и «Давайте, я вас провожу».
Этим не исчерпывается забота журнала о читателях. В середине номера даются иллюстрированные объяснения нарукавных знаков и погонов американских военных чинов – от фельдмаршала до рядового. В другом месте – объяснение нарукавных букв: MP – военная полиция, NP – морской патруль и т. д.
Усвоив правила этикета, набор самых необходимых фраз и сведения о погонах и нарукавных знаках, читатель журнала может считать себя вполне подготовленным для общения с «вышестоящими».
Основной текст номера открывается стенограммой беседы представителя редакции с заведующим дальневосточным филиалом американского информационного агентства «Юнайтед Пресс» Майльсом В. Воном (хотя журнал литературный, но беллетристика и прочий литературный материал отодвинуты на задний план). На фото изображен мистер Вон, сидящий в кресле за круглым столом. Против него на кончике стула сидит японский интервьюер и, следуя правилам западного этикета, смотрит прямо в лицо «вышестоящему».
Интервьюер задает вопрос: «Довольны ли американцы поведением японцев? Неужели японцев продолжают считать воинственными народом? Японцы, которые отчаянно дрались до вчерашнего дня, решив погибнуть все до одного, вдруг в течение одной ночи без всяких разговоров прекратили войну. По-моему, это можно объяснить только силой священного авторитета его величества императора».
Вон отвечает, что он лично уверен в том, что американцы довольны поведением японцев. Но у него имеются сомнения насчет того, что японцы осознали как следует значение их поражения.
После интервью идет статья известного публициста Кагава Тойохико[298], именующего себя «христианским демократом».
Он пишет: «Мы, с благоговением прочитавшие указ его величества об открытии эры великого вечного спокойствия, будем отныне идти по стезе всеобщего мира».
Кагава утешает читателей: демилитаризация государства отнюдь не угрожает его дальнейшему росту. Для подкрепления своего утверждения Кагава ссылается на примеры из жизни головоногих моллюсков. Оказывается, каракатица в кембрийскую эпоху имела раковину, охранявшую ее от врагов, но в то же время препятствовавшую ее органической эволюции. В те времена, объясняет Кагава, каракатица была похожа на подлодку – внутри раковины имелись изолированные камеры, и когда каракатица поднималась на поверхность воды, она извергала воду из одной камеры, а в другую набирала воздух. Но в дальнейшем каракатица освободилась от раковины, т. е. разоружилась, и с тех пор стала быстро приспособляться к окружающей среде и крепнуть. Все остальные головоногие моллюски кембрийского периода погибли, уцелела одна демилитаризованная каракатица. Кагава делает вывод: в борьбе за существование не всегда побеждают вооруженные. Важно приспособиться к окружающей среде и быть сильным внутри, ибо, как сказал Христос: царство божие внутри нас. Почему-то Кагава ни слова не сказал о том, что каракатица взамен раковины изобрела другое оружие – когда ей нужно спасти себя, она выпускает черную жидкость и замаскировывает себя с помощью жидкой дымовой завесы.
После экскурса в кембрийскую эпоху идет подробная биография Макартура. После перечня всех заслуг фельдмаршала (так почтительно именуют его японцы) сообщается, что он получил звание доктора естественных наук от двух университетов и доктора филологических наук – от семи. Указывается на то, что в дни молодости он приезжал в Японию и с большим рвением изучал памятники древнеяпонского искусства в Кьото и Нара. Далее читатель узнает, что Макартур накануне Русско-японской войны в чине лейтенанта приезжал в Японию и познакомился с одним из наиболее талантливых молодых дипломатов – его звали Сидехара[299]. Они обменялись рукопожатиями. И вот через 43 года оба снова встретились в Токио – один в качестве командующего американской экспедиционной армией, другой в качестве главы японского правительства.
Потом идет статья Дзютоку о демократизме. Он знакомит читателя с демократическим строем Англии, Америки и Франции. О советской демократии – ни слова. Статья снабжена иллюстрацией: изображена цирковая лошадь, на спине которой стоит пирамида акробатов, уцепившихся друг за друга. Самый верхний держит знамя, на котором написано: «Демократия». На груди каждого акробата написано «Индивидуум». А сбоку надпись: «Ни один индивидуум не может быть эгоистом».
Еще одно интервью – с директором Японского банка, виднейшим финансовым магнатом Сибусава[300] (ныне министр финансов в кабинете Сидехара). Сибусава говорит, что для преодоления продовольственного кризиса необходимо разводить побольше дождевых червей, чтобы кормить уток и карпов.
Специальная статья посвящена американскому кино – выражается бурная радость по поводу предстоящего появления американских фильмов на японских экранах и излагается содержание последних боевиков Голливуда. В интервалах между статьями прославляется американская техника – даются описания новейших американских приборов «брекфастер» для приготовления утреннего завтрака и американских вездеходов марки «Зип». И помещены фотографии – американский военный полицейский и японский полицейский, стоя рядом, дружно регулируют уличное движение; на другой – американские солдаты разглядывают японские халаты.
Всего в журнале помещено четыре рассказа. О двух из них нечего говорить – в одном описывается ухаживание одного инженера за одной девицей, завершающееся браком. В другом – то, как мать одного военного, находящегося вне Японии, после долгих колебаний дает согласие на его брак с девицей, которая давно мечтает об этом счастье. Обе новеллы не связаны со временем – они могли быть написаны и 20, и 40 лет тому назад.
Но два остальных рассказа, написанные на темы сегодняшней Японии, типичные образцы послевоенной литературы.
В новелле Сеццу «Большой беби»[301] рассказывается о том, как японский писатель Коно и художник Окава познакомились с американским солдатом. Американец ежедневно ходит к Коно, приносит с собой вино и белье для стирки. Ведет себя очень непринужденно, – однажды напился так, что Коно и его жене пришлось уложить гостя в своей спальне. Когда художник Окава поет американскую песенку «Луна в Каролине», американец чуть не плачет от умиления. Он спрашивает художника – почему у него нет одной руки? Тот отвечает: «Потерял на войне… с Советским Союзом». Однажды ночью американец влетает к Коно и сообщает, что его часть возвращается в Америку и что он скоро увидит своих родных. Начинается попойка. Напившись, американец выходит в коридор и плачет. Тогда жена Коно говорит с недоумением: «Странная вещь – война. Они были нашими врагами до недавнего времени, а теперь вот так плачут в нашем присутствии. Почему таким хорошим людям, как мы, приходится драться друг с другом?» Коно дарит американцу на память куклу своей дочки.
Вторая новелла – «На Гиндзе» Охира Йоскэ[302].
Профессор Онуки уже шесть лет страдает приступами икоты. Перепробовал все средства – не помогает. Однажды профессора приглашают на банкет, устраиваемый директором фабрики. Во время войны эта фабрика выполняла заказы военного ведомства, но «после прекращения войны со стороны Японии» переключилась на изготовление кукол для американцев. Профессор, невзирая на приступ икоты, произносит спич, в котором призывает администрацию фабрики выпускать высокохудожественные куклы, которые смогут выполнить роль пропагандистов японской культуры и которые убедят иностранцев, что японская культура проникнута духом миролюбия. Таким образом удастся ликвидировать ошибочное представление о японцах как о воинственной нации. Профессору вместо гонорара за речь преподносят куклу. Выйдя на улицу, профессор видит американского солдата, который стоит перед лотком с самыми низкосортными куклами. Американец рассматривает глиняную куклу и тоже икает. Профессор вдруг проникается чувством горячей симпатии к этому американцу – «чувством дружбы, связывающей людей вне зависимости от подданства и цвета кожи». Профессор подбегает к американцу, приветствует его на английском языке и протягивает куклу.
Таков номер журнала Хинодэ, с выходом которого возобновила свое существование та японская литература, которая процветала в годы, предшествовавшие войне, и во время войны. Левые писатели, не так давно вышедшие из тюрем, еще не успели восстановить свое положение в литературе. В ней по-прежнему господствуют литераторы из Хинодэ – бывшие сотрудники осведомительного отдела императорской ставки, спешно приспособившиеся к новым условиям.
– Как вы поживаете, мистер Кикучи?
– Спасибо, ваше высокопревосходительство, очень хорошо, мы все здоровы. Куклы продаются на третьем этаже. Сверните направо. Разрешите провести вас…