О «Тропе самураев» Рубинштейна заговорили сразу же после выхода январской книги Знамени. По количеству критических откликов роман занял в эту литературную зиму одно из первых мест. Критики сошлись на том, что роман актуален и убедительно показывает дух неблагополучия, классовое расслоение в японской армии. Это, конечно, бесспорно. Часть критиков пошла дальше по тропе похвал и наградила роман эпитетами в превосходной степени: «роман проникает в сокровенную сущность японской армии», «сослужит большую службу нашему командиру при изучении японской армии» (П. Уральцев, Красная звезда), книга, «буквально открывающая армию вероятного противника», «ценная военно-политическими познавательными элементами» (Вишневский, Литературная газета).
В Щукинском собрании есть один постимпрессионистский портрет женщины. Некоторые посетители с большим удовлетворением показывают соседям: «У этой дамы, смотрите, шесть пальцев». Маленькое прегрешение мастера против природы отнюдь не снижает ценности полотна, ибо автор не задавался целью дать иллюстрацию к учебнику анатомии.
Но когда роман признается произведением, «открывающим японскую армию», и рекомендуется в качестве удобного пособия для командиров, когда взыскательный Шкловский подчеркивает ценность фактического материала, содержащегося в романе, мы вправе более внимательно – в порядке экспертизы – рассмотреть «познавательные элементы» произведения, автор которого, согласно аттестации Вишневского, является «востоковедом, историком» (Литературная газета).
Даже при самом беглом чтении романа можно заметить ряд существенных погрешностей, выказывающих сомнение в «востоковедческой» компетенции автора.
«Открытия» начинаются с первой же страницы романа. Будем цитировать наиболее курьезные, наиболее вопиющие ляпсусы, иначе придется добрую половину страниц снабдить подробным подстрочником.
Китайцы, по Рубинштейну, молятся мифическому властителю Гуан-ди[284] (стр. 10 январской книги Знамя). Такого культа сейчас нет совсем, тем более в Маньчжурии. Это так же оригинально звучит, как если бы сказать, что русские православные молятся Адаму и Еве.
Китайцы в романе ругаются очень изящно: «Ты младший сын моей двоюродной сестры» (стр. 11). Так изысканно не ругаются даже китайские классные дамы.
Переходим к японцам.
На стр. 14 – рядовой Кавамура получает от отца письмо с фразой:
«Пусть это послание будет знаком долголетия и вечного счастья для детей „страны тысячи осеней (?) и долгих пятисот (?) осеней (?)“»
Автор злоупотребляет экзотикой. Нормальным японцам эти выражения неизвестны. Откуда это? Может быть из письмовника пациентов психиатрического санатория в Сугамо[285]?
Стр. 15:
«В дни нихяку-хацука и хасаку были проливные дожди и смерчи».
Тут автор дает сугубо научный комментарий:
«212-й день японской весны»…
Во-первых, нихяку-хацука на японском языке означает «220-й день», т. е. 10 сентября, а не «212-й день»; во-вторых, «японская весна» тут ни при чем. Авторская липа.
С 17-й страницы начинается развесистая мистерия.
Автор картинно описывает полковой молебен: перед алтарем висит изображение бога Дайкоку (?!); тут же – плакаты, среди которых выделяется длинная полоса бумаги – список «стран, желающих уничтожить Японию»: «Америка, Россия, Китай, Голландия, Франция, Англия, Турция, Мексика, Марокко, Синданцу (?) и пр.»…
На молебне присутствует молодой полковник, «недавно выпущенный Токийской академией». Полковой жрец, «неловко оправляя концы своей длинной мантии, надетой поверх военного мундира» (?!), зазвонил в колокольчик, и «солдаты повалились на землю». Жрец этот был взят в армию в порядке «обязательного призыва молодых священников»…
Тут что ни факт, то открытие.
Во-первых, никогда ни в одном полку японской армии не молились и не молятся Дайкоку. Это так же достоверно, как и то, что в царской армии не совершали панихид по Кию, основателю города Киева.
Во-вторых, политвоспитание в японской армии, несмотря на всю упрощенно-шовинистическую тенденциозность и циничность, носит более солидный характер, чем это представляет себе автор. Япония – страна обязательного обучения в начальных школах. Солдаты, поступающие в армию, имеют общее представление о географии мира, читают газеты и журналы. Офицеры – тем паче. Ученик начальной школы самой захолустной рыбацкой деревушки где-нибудь на острове Хоккайдо знает, что Голландия, Турция, Мексика, Марокко, а тем более несуществующая Синданцу пока что не угрожают Японии. Автор смеется над выдуманным им самим анекдотом.
В-третьих, к сведению автора: в Токийскую военную академию принимают после испытаний поручиков и выпускают в чине капитана. За время существования японской военной академии случаев выпуска офицеров в чине полковника никогда не было. Очевидно, рубинштейновский полковник проучился в академии около 16 лет.
Автор не знает даже понаслышке о полковых молебнах в японской армии. Если б он имел хотя бы отдаленное представление о них или имел бы случай хоть разок видеть какой-нибудь фотоснимок (они часто помещаются в прессе), он убрал бы немедленно плакаты с изображением цусимского боя и японского Кузьмы Крючкова – плод наивной фантазии автора – и повесил бы прежде всего портрет императора, списки имен погибших солдат и офицеров и, конечно, полотнище с надписью наму амида буцу[286].
На стр. 22 этот жрец, по прихоти автора напяливший военный мундир, очевидно, от смущения несет чепуху в своей проповеди о том, что китайцы «происходят от всех народов понемногу, в том числе от американцев» (!?).
За такой бред о китайцах жреца сразу же отправили бы на гауптвахту или в околоток для освидетельствования. К сведению автора: во-первых, жрецы перед солдатами никогда никаких проповедей не произносят. Вообще в ритуал синтоистских и ортодоксально-буддийских священнослужений чтение проповедей не входит совсем; проповеди практикуются только у сектантов: «тэнрикьосцев», «омотокьосцев»[287] и др. Во-вторых, если бы жрецы и говорили проповеди, то их высказывания носили бы более серьезный характер: следует учесть, что в буддийских академиях сейчас проходят университетские курсы всеобщей истории, истории западной философии, сравнительной филологии, а также то, что буддийские жрецы в Японии пользуются последними завоеваниями техники, напр. совершают обряды изгнания злых духов на самолетах (об этих случаях сообщалось во всех японских газетах). Рубинштейновский жрец просто неправдоподобен. Это место автору нужно исправить так: произносит проповедь офицер и говорит, конечно, не о родстве китайцев с американцами, а о божественном происхождении предков нынешних японцев, о заветах богини Аматэрасу[288], о значении трех священных сокровищ и т. д.
Стр. 23: ставлю в известность автора, что «комиссии по борьбе с вредными мыслями» в японских полках нет: такая комиссия существует только при министерстве нар. просвещения, есть еще «идеологическое отделение» при «особом высшем отделе» департамента полиции, охраны при мин-ве внутр. дел.
На этой же стр. солдаты на перекличке вместо «есть» отвечают: «В лучшем мире!» На японском военном языке такого выражения нет. Очевидно, автор взял эту сцену из какого-нибудь токийского ревю, где происходит перекличка 40 герлс!
Автор заставляет своих солдат вести себя в присутствии полковника явно ненормально. Они отвечают ему: «Нижайше (?) чувствую, доно (?!)». Частица доно никогда не употребляется отдельно, а всегда приставляется к названию офицерского чина. Отдельно «доно» так же странно звучит, как, скажем, «родие» от слов «ваше благородие».
На вопрос командира, кто сейчас император, солдат отвечает: «Сеова-тэнно» (!??). При жизни японские императоры именуются всегда киндзьо-тэнно[289], а настоящее имя получают только посмертно. Ответ «Сеова-тэнно» это всё равно что ответить: «У нас царствует покойный император». На вопрос, «кем является император», солдат отвечает: «брат солнца» (!??). Тэнно по-японски значит: «потомок неба». Японский император никогда не именуется «братом солнца», так же как президента Франции никогда не зовут «кузеном луны».
Стр. 39 – автор сообщает: «Особенностью японской казармы является, пожалуй, огромное количество лакированных ящиков, висящих над койками. Фундамент казармы, как в вагоне, – наверху, над изголовьем». Особенностью рубинштейновского романа является, пожалуй, огромное количество веток клюквы, висящих над страницами.
Стр. 48 – автор перечисляет темы политзанятий с солдатами: «боевое назначение души японского унтер-офицера», «о вежливости и об уподоблении денщика цвету вишни». Лакированные небылицы. Не надо приписывать японской военщине несуществующих глупостей. У них достаточно своих, настоящих.
На 62 стр. автор вдохновенно изображает, как в провинциальный офицерский клуб приезжает дочь полковника, как офицеры «выстроились в ряд возле двери» и «отвечали на крепкие, мужские пожатия дочери полковника». Даже Мюнхгаузену не могли бы присниться такие японские полковничьи мисс и такие галантные самураи. Когда роман переведут на японский язык, эта страница доставит японцам несколько веселых минут.
Со страницы 76 начинает фигурировать – до конца романа – сестра полковника мадам Фудзинами (фамилия) Сирико (имя). На первый взгляд всё обстоит благополучно. Ко – обычное окончание женских имен. Но потом выясняется, что такого женского имени в Японии нет и не может быть, ибо сири означает часть тела, которую не совсем принято показывать[290].
Список клюкв, которым украшена «Тропа самураев», может быть продолжен, но это – скучное занятие. Это может быть интересно только для редактора книги Рубинштейна. Ограничусь замечанием о том, что автору нужно воздержаться от филологических экскурсов, не проявлять самурайской храбрости. Якусо[291] – это вовсе не «освященная трава», ботчан[292] – отнюдь не собственное имя: пояснять, что гэта – «деревянные подставки, заменяющие галоши», не рекомендую. Что это за «засахаренные лангусты», которые продаются на 34 стр.? Что это за «бусидо – сборник правил поведения самураев»? Когда и в каком издательстве японского Средневековья он вышел?
От книги, посвященной такой ответственной теме, как японская армия, от книги, которую ряд критиков уже рекомендовал в качестве учебного пособия и объявил крупным событием в нашей литературе, мы вправе требовать доброкачественного фактического материала. Рубинштейн опубликовал свой роман не в качестве памфлета, изображающего вымышленную страну, не в качестве фантастической поэмы в прозе, а как произведение, претендующее на правдивое изображение японской армии. Принцип: си нон э верр…[293] здесь недопустим.
Пребывание в испытательной трубе востоковедного ЦАГИ оказывается роковым для романа Рубинштейна. Надо срочно поставить заплаты, вынуть липовые гвозди, которыми скреплен нашумевший роман.
Иначе боюсь, что в ответ на «Тропу самураев» известный уже советскому читателю менестрель японского генштаба Хирата напишет роман, посвященный быту Красной армии, и начнет его так:
Красноармейцы собрались в казарме, где к потолку были прикреплены чемоданы, расписанные мастерами Палеха. Политкомиссар в мантии, на которой были изображены серп и молот, зажег свечи перед портретом Степана Разина. Все стали на колени. Затем комполка представил всем свою дочь Пузетту и прочел доклад о том, что на СССР собираются напасть Венецуэла, Мадагаскар и Швамбрания. После доклада была перекличка. Бойцы лихо отвечали: «Наше вам с кисточкой!» Затем, закусив а ла-фуршет засахаренными миногами, все стали танцевать румбу…