1

На полуобгорелых столбах наклеены плакаты, на них начертано тушью: «Наши рисовые кадки пусты!», «Нам грозит голодная смерть!», «Приходите все на общее собрание жителей квартала для борьбы с голодом!»

На пустырях, где сложены, как дрова, покрывшиеся ржавчиной снаряды, – их никто не охраняет, – бродят бездомные. Мужчины в костюмах европейского фасона, но в деревянных сандалиях на босу ногу, женщины причесанные по европейской моде, как героини американских фильмов, но в рабочих шароварах, с ребенком на спине.

Перед лотками, на которых разложены крохотные лепешки с начинкой из каштанов, ломтики бобовой пастилы и вареные каракатицы, стоит толпа. Покупающих мало, потому что цены на яства в так называемых новых иенах. Жалованье – 500 иен, на эти деньги надо прокормить семью, а пирожок величиной с пуговицу – 20 иен. Остается только смотреть и глотать слюнки. Тут же рядом уличная лотерея – если улыбнется богиня счастья, можно выиграть целых три сигареты «Кэмел».

Пробегают рикши – вид транспорта, снова вошедший в моду в Токио после войны. На рикшах восседают джиай – это название американских солдат прочно вошло в японский язык. Издали доносится пенье – демонстранты идут к площади перед резиденцией императора. Они несут плакаты: «Дайте еду, чтобы мы могли работать!», «Чашку риса!».

Они идут мимо наспех сколоченных бараков, раскрашенных, как коробка для конфет, кинотеатров и дансхоллов. Кинотеатры и дансхоллы переполнены, японцы изголодались по развлечениям.

2

В годы диктатуры военщины японцы были отрезаны не только от культуры всего мира, но и от своей собственной. Захватив власть, военщина сейчас же приступила к идеологической унификации страны в духе так называемого ниппонизма – культа императора и расизма на японский лад.

Нацисты начали с книжных костров, ниппонисты тоже начали с удара по литературе – убили писателя Кобаяси Такидзи и разгромили все левые литературные организации и журналы.

Затем жандармерия расправилась с издательством Наука, издававшем книги о СССР и переводы книг советских авторов. Глава издательства – Отакэ Хирокити, известный россиевед и журналист, на протяжении многих лет знакомивший японцев с советской культурой, был обвинен в государственной измене и приговорен к тюрьме[304].

Начав войну, военщина поручает литераторам пропаганду ниппонизма и войны до победного конца. Одни литераторы откликнулись с восторгом, другие согласились во избежание неприятностей, третьи за «непригодностью» к военно-литературной службе получили белый билет и одновременно запрещение писать.

С восторгом откликнулись писатели так называемой популярной литературы, бульварно-развлекательной. А пошли в порядке мобилизации или оказались забракованными представители так называемой чистой литературы.

Две литературы – популярная и чистая – существовали отдельно, как две литературы на разных языках. В журналы, где печатались произведения «чистой литературы», «популярников» не пускали. Обе литературы имели свои органы, свои премии. Премии журнала Синтё и имени Акутакава давались только писателям «чистой литературы», премия имени Наоки – только писателям «популярной литературы»[305].

Чистая литература возникла в конце 80-х годов прошлого столетия. В 1885 году, когда японский империализм, уже составивший план наступления на континент, заставил Китай заключить в Тяньцзине договор о разделе сфер влияния в Корее, появилось сочинение ученого литератора Цубоути «Сущность беллетристики». Цубоути декларировал: «Главное в беллетристике – это описание человеческих чувств. Описание быта и нравов должно идти на втором месте. Нужно докопаться до дна чувств и тщательно описать все потайные углы души. Вот в чем состоят обязанности беллетриста».

Книга Цубоути явилась манифестом «чистой литературы». Писатели «чистой литературы» посвятили себя целиком психографии, погрузились в изучение душевного мирка, отвернувшись от действительности.

В пагодах из слоновой кости возникла и созрела очень странная литература. Японцам, по-видимому, просто примелькалось, они уже не замечают того, что сразу же бросается в глаза наблюдателю со стороны.

Нигде, ни в одной литературе не пишут так многословно и скрупулезно, загружая изложение излишними подробностями. Нигде нет таких обстоятельных, клинически-детальных описаний переживаний, настроений, размышлений и физиологических процессов.

В Японии создана литература, в которой сюжет сведен к минимуму, нет почти никакого действия, показываются только фрагменты самой обычной, ничем не замечательной повседневной жизни. Писатель пошел в гости к своему приятелю, застал его дома, переждав дождь, они пошли в ресторан, поговорили о своем житье-бытье, поделились своими литературными планами, затем расплатились и разошлись по домам. Можно прибавить к этому, что на обратном пути у писателя заболел живот, пришлось зайти к врачу, принять лекарство и пролежать полчаса на кушетке. потом пойти домой. Можно изложить всё это, ничего не опуская, неторопливо, беспристрастно, без всяких метафор и стилистических прикрас, предельно безыскусственно. Такое литературное упражнение в Японии будет считаться произведением «чистой литературы».

Один из виднейших мастеров «чистой литературы» заявил: «…если смотреть с точки зрения „чистоты“, с точки зрения отсутствия элементов вульгарной занимательности, то рассказы, в которых нет „рассказа о чем-нибудь“ – самые чистые, выдержанные рассказы».

Появилась так называемая эгобеллетристика – писатели отказались от всякой выдумки и сочинительства, стали описывать только переживания и ощущения на фоне своего паразитарного повседневного быта. Произведения эгобеллетристического жанра, ставшего основным жанром «чистой литературы», являются не чем иным, как слегка обработанными отрывками из писательских дневников.

По уровню литературной техники мастера японской «чистой литературы» ничуть не уступают писателям любой современной литературы, умеют тонко наблюдать, хорошо описывать даже самые скучные и пустяшные вещи, обладают изощренным мастерством. Но это мастерство они расходуют на тематику, ограниченную стенами их мирка, писательского квартальчика.

Японцы славятся своим искусством выращивать карликовые деревья. Путем долгих кропотливых ухищрений создаются изящные уродцы-сосны и кипарисы, умещающиеся в маленьком цветочном горшочке. Такие же деревья представители «чистой литературы» разводят и в литературе.

Чистая литература – это литература верхушечной прослойки рафинированной интеллигенции – верхний этаж японской буржуазной литературы.

3

А в нижнем этаже разместилась «популярная литература» – авантюрно-исторические повести, пересказы средневековых героических хроник, детективная и сентиментально-любовная бульварная беллетристика – весь ассортимент развлекательного чтива.

Основной герой «популярной литературы» – самурай, искатель приключений, искусный фехтовальщик, одним взмахом меча разрубающий пополам всех, кто осмеливается перечить ему, виртуоз-головорез. «Популярная литература» воспевала бесстрашного и беспощадного героя, покорителя, прославителя японского духа, верного слугу императора или феодального князька.

Верхний этаж буржуазной литературы – чистая литература – отражал паразитическую сторону японской империалистической буржуазии, а нижний этаж – ее агрессивный дух. Две литературы, совершенно различные по стилю и характеру, но одного социального происхождения.

В годы войны в нижнем этаже царило большое оживление. Совместно с офицерами – членами фашистских организаций писатели-популярники учреждают Общество пятого дня, вступают в Общество литературного служения родине и в осведомительные секторы армии и флота. Все жанры развлекательного чтива были мобилизованы для пропаганды ниппонизма – идеологии японского фашизма.

Начальником японской литературы назначается чиновник Информационного бюро Иноуэ[306]. Мастерам «чистой литературы» приказали принять участие в пропаганде – во время войны не нужны психоанализы. Полиция приостановила печатание романов трех корифеев «чистой литературы» и закрыла журналы Тюо корон и Кайдзо, где помещались произведения, «расслабляющие дух японцев».

Идеологическая мобилизация проводилась весьма решительно. Все, кто не поддерживал ниппонизм, в первую очередь догмат о божественности императора – объявлялись врагами империи.

Был устроен судебный процесс по делу либеральных профессоров Токийского и Кюсюского университетов, всех приговорили к тюрьме за антияпонский образ мыслей. За это же были водворены в тюрьму философы Мики и Тода, оба умерли от истощения[307]. Был привлечен к уголовной ответственности виднейший специалист по древней истории Японии профессор Цуда[308] – за то, что сомневался в исторической достоверности двух древних летописей, в которых доказывается божественная природа японских императоров и сообщается, между прочим, что бог Идзанаги – муж богини Идзанами, из чрева которой вышли все острова Японии, совершил обряд омовения и из его левого глаза родилась богиня Аматэрасу, родоначальница императорского дома. Недоверчивое отношение профессора Цуда к этим сообщениям было квалифицировано как оскорбление императора.

Из всех школьных учебников были выкинуты имена Пифагора, Ньютона, Дарвина, Эдисона и других неяпонцев. На тротуарах главной улицы Токио появились изображения вражеских флагов. «Патриоты» получили возможность топтать круглые сутки честь англосаксонских наций.

Правительство закрыло все гуманитарные факультеты и все токийские театры. В зданиях театров были размещены заводы, изготовляющие новое оружие – бомбы, привязываемые к воздушным шарам. Шары с бомбами пускались с попутным ветром через океан с целью уничтожения Америки. Но так как шары лопались над океаном, не достигнув Вашингтона или Нью-Йорка, пострадали от японских фау только токийцы, лишившиеся театров.

Японскую культуру в годы войны представлял профессор Киотоского университета Комаки[309], выступавший с радиолекциями для всего мира. Комаки объявил: «Япония является основой и осью всего мира. Мир должен быть объединен вокруг Японии». Затем киотоский профессор сообщал о достижениях японских ученых в области антропологии, открывших, что все расы Америки, Океании, Европы и Африки происходят от азиатской, а азиатская – от японской, которая является основным ядром всех рас мира. Радиовыступления Комаки представляли собой развернутый комментарий к трудам одного из основоположников ниппонизма – профессора Уэсуги, заявившего в своем сочинении «Строительство подлинной Японии» о том, что «Япония является осуществлением идеального небесного государства»[310].

В годы войны Япония была действительно близка к небу. Всем верноподданным было предписано совершать обряд омовения по синтоистскому ритуалу, завещанному богами. Всех особо отличившихся воинов посмертно причисляли к лику богов. В число богов попали командующий объединенной эскадрой адмирал Ямамото[311] и все летчики из эскадрилий смертников. По всей стране устраивались молебны о ниспослании небесной помощи, в частности божественного циклона, который спас шесть веков тому назад Японию от врага.

Ни омовения, ни самолеты с божественными пилотами, ни молебны с участием императора и чинов главного командования не помогли. 15 августа 1945 года пришлось капитулировать. Кончилась, как выразился один японский журнал, эпоха буу-буу – эпоха войны и военно-фашистского террора.

Буу-буу кончилось и в сфере культуры. Возобновились журналы, возобновилась литература.

4

Изголодавшиеся японцы набросились на журналы. Сейчас в Японии выходит около 700 журналов. Одних журналов, посвященных только поэзии, и то не всей поэзии, а только одному из жанров поэзии – 17-слоговым хайку, выходит свыше тридцати. Основную массу журналов составляют общественно-политические ежемесячники, печатающие беллетристику.

Налицо все признаки литературного оживления. Редакционные работники бегают по квартирам писателей и выклянчивают рукописи. Покупают всё – и то, что было написано в эти годы и спрятано на дне чемоданов, и то, что еще не дописано, и то, что еще совсем не написано, а только в голове. В прессе появились заметки об умопомрачительных гонорарах, выплачиваемых отдельным писателям, в частности Нагаи Кафу. Недаром он в своих дневниках, помещаемых в разных журналах, сообщает о том, что иногда покупает на черном рынке рыбу на обед.

«Не будет преувеличением сказать, что возрождение Японии началось прежде всего в мире литературы», – пишет критик Сакакияма. Но тут же делает оговорку: «Но, пожалуй, речь идет не столько о возрождении литературы, сколько о возобновлении деятельности журналов, типографий и литераторов».

Тиражи специальных литературных журналов достигли рекордной цифры – 80 тысяч экземпляров. Эту цифру назвали Симонову, когда он был в гостях у сотрудников одного литературного журнала. Тут же объяснили, в чем дело. Оказывается, сейчас контингент читателей чисто литературных журналов пополнен теми, кто раньше читал популярную литературу.

Популярная литература сильно скомпрометировала себя коллаборационизмом с военщиной. Демократическая общественность объявила крупнейшие издательства чтива «военными преступниками». У популярной литературы отобрали тематику. Сочинители чтива стали спешно перестраиваться – приспосабливаться к новой ситуации.

Но чистая литература уберегла себя от компрометации, сославшись на своих корифеев, которым действительно пришлось молчать несколько лет из-за полицейского запрета. Фигуры пострадавших корифеев заслонили тех, кто во время войны усердно помогал военщине, работая в осведомительных секторах армии и флота. Коллаборационисты тоже объявили себя жертвами – нам приказали, нам пригрозили, нас заставили.

Чистая литература возобновила свою деятельность. С чем же выступили писатели после небывалых потрясений и катастрофы, постигшей страну?

Один корифей – Нагаи опубликовал повесть, в которой описывается любовная интрига одного пожилого господина и женщины легкого поведения из квартала к востоку от реки Сумида[312].

Другой корифей – Танидзаки выступил с рассказом о гейше Такадзё, которая пользовалась известностью в кругах литераторов тридцать-сорок лет тому назад в качестве любительницы-поэтессы[313].

Оба произведения написаны так, как будто их авторы в годы войны были в эвакуации на другой планете.

Но в других произведениях «чистой литературы», и в частности того же Нагаи, война всё-таки упоминается. Модными жанрами стали дневники писателей – записи их злоключений во время войны и исповеди, в которых они беспощадно бичуют себя за постыдное поведение, трусость и пресмыкательство перед военщиной.

Годы буу-буу основательно травмировали литературу. «Весь ужас угнетения литературы властью военного времени, – пишет критик Одагири[314], – заключался не в самом гнете, а в том, что этот гнет был настолько тяжелым, что сплющил, искривил к заставил захиреть человеческую сущность писателей – весь ужас именно в этом».

Уже прошел год с лишним с тех пор, как возобновилась литература, но травма еще не прошла.

Вот признание писателя Накаяма Йосихидэ[315]: «Перед глазами мрачная действительность, меняющая свой вид еще быстрее, чем калейдоскоп. Дойдя до предела отчаяния, начинаю думать о бегстве из мира или о сказочной стране… Бесплодные мысли сменяют одна другую, стою остолбенелый на пороге хаоса, граничащего с абсолютным небытием».

Потрясенные мастера буржуазной литературы не хотят смотреть в лицо действительности. Остолбенелый Накаяма размышляет – куда бы убежать, другие уже бегут. Те, кто, подобно Таками, пишут исступленно-покаянные исповеди под заглавием «Вот здесь, на дне моей груди»[316] и заняты только смакованием своего позора, – бегут в себя. Другие бегут в мистическую философию, подобно Йокомицу[317], который еще в годы войны проповедовал иррационализм в духе восточной философии. Третьи бегут в прошлое – пишут о древних веках, четвертые бегут в пагоду «чистого искусства».

Уже раздался со страниц журнала Синтё призыв критика Аоно – «жить только литературой», «служить богу красоты», и только ему. В журналах-пагодах пишут о Прусте, Валери, Жиде, Сартре и Мальро, а в последнее время стал часто упоминаться немецкий писатель Каросса – его усиленно вводят в моду.

Но формулу «искусство ради искусства» теперь камуфлируют рассуждениями о том, что надо обновить литературу, подвести итог всей предыдущей литературе, не имевшей идеалов, осмыслить ее заново, проникнуться сознанием того, что она – не забава, а дело, которому надо посвятить себя целиком, поэтому писатели должны служить литературе и только ей. И о том, что литература существует для того, чтобы «обнаруживать новое внутри человека», поэтому она должна изучать только то, что в человеке, а не вне его. Служить литературе как таковой, изучающей человека как такового, – вот модернизованная формула «искусства ради искусства».

Итак, одни бегут в себя, другие – в мистику, третьи – в прошлое, четвертые – в литературу для литературы.

Но есть еще одна категория бегущих от тем живой действительности, социальной жизни. Это – бегущие в эротику.

В результате отмены всех законов о печати, подавлявших до сих пор свободную мысль японцев, оказалась отмененной и статья, карающая за оскорбление общественной нравственности. Японская полиция всегда злоупотребляла этой статьей, объявляя порнографией даже «Поцелуй» Родена и заставляя журналы заменять все неблагопристойные слова крестиками и кружочками, заменяющими наши многоточия. В число таких слов попали даже «подушка» и «икры».

И вот теперь в кинотеатрах стали демонстрироваться картины, о которых в афишах сообщается: «Эта картина была запрещена во время войны из-за слишком любовного содержания». В театрах стали показывать слишком любовные пьесы, вроде «Любовь Такигути-нюдо»[318], со сценами, напоминающими эротические гравюры. Репертуар эстрадных теоретиков обогатился юмористическими рассказами, находившимися до сих пор под запретом из-за скабрезности.

Но самая неприкрытая порнография расцвела в журналах. В журнале Ниппон стали появляться фотографии голых женщин в рискованных позах, в другом журнале было объявлено, что «Любовник леди Чаттерлей» Лоуренса является одним из трех величайших шедевров мировой литературы XX столетия. А в третьем журнале был помещен рассказ писателя «чистой литературы» Фунабаси «Лежащая барышня». Это заглавие стало литературным термином. Критика заговорила о возникновении жанра рассказов о лежащих барышнях, освободившихся от крестиков.

Эти рассказы помещаются и в журналах «чистой литературы» и в журналах развлекательного чтива. На обоих этажах буржуазной литературы занялись одним и тем же.

5

Литература развлекательного чтива быстро приспособилась к новой ситуации. Вместо прославления самурайской доблести она стала выполнять новые задания.

На прилавках книжных магазинов появились журнальчики с обложками, такими же цветистыми, как бараки кинотеатров и дансхоллов. «Развлекательный журнал для масс», «Необычный, шикарный развлекательный журнал только для взрослых», журнал типа Vogue, «Журнал веселых вещей для чтения» – так рекомендуют себя эти журнальчики. Они носят названия, которые пишутся по-японски, но выговариваются не по-японски: Модан Ниппон (Modern Nippon), Сарон (Salon), Прайдо (Pride), Кингу (King), Риберару (Liberal), Стори (Story), Хопу (Hope), Романсу (Romance) и т. д. Содержание журнальчиков: сентиментально-любовные истории, рассказы с лежащими барышнями, юморески, пикантные сведения об интимной жизни кинозвезд, детективные рассказы, репортажи о сенсационных преступлениях с фотографиями убийц и их жертв, иллюстрированные статьи: «Эротические описания в произведениях мировой литературы», «Женщины и губы», «Сексуальная проблема в искусстве», «Женщины и преступления», «О женщинах, обезумевших от любви», «О новейшем этикете – как держать себя в обществе», «Как одеваться по-европейски», советы относительно меблировки квартиры и приготовления блюд из американских консервов. В одной статье приводятся слова Фанни Херст – журнал именует ее «самой популярной писательницей Америки» – о том, что американских читателей интересуют только четыре темы: любовь, моды, еда и мебель.

Журналы заботятся о внешнем виде и манерах не только читательниц, но и читателей. В Либерале была помещена статья, кончающаяся призывом: «Мужчины, подражайте елико возможно героям американских фильмов и чинам оккупационной армии!».

Этот совет выполнить вовсе не трудно – джиай попадаются на каждом шагу, а американские фильмы идут почти во всех кинобараках. Уже в марте прошлого года генерал Макартур в своем отчетном докладе правительству сообщал о том, что американские фильмы завоевали экраны 13 городов Японии.

Все эти журнальчики энергично рекламируют американское кино. Этим же занята еще одна категория журналов – журналов новостей. Они информируют японцев, находившихся все эти годы в строгой изоляции, о всех новостях мира. На обложке одного из них написано: «Новости мировой культуры», а под этим нарисован вертящийся петушок на крыше – флюгер.

Перелистав несколько журнальчиков, поставляющих японцам информацию обо всем мире, можно сразу же определить, какой ветер обдувает эти флюгера. Заголовки статей: «Американский гуманизм, озаряющий весь мир», «Культурная политика Америки в отношении всего мира», «Демократия идет от американских журналов», «Божество американской демократии», «Прогресс американской науки», «Будущее американской музыки», «Успехи американской медицины», «Свободная пресса в Америке», «Красота американок», «Чему учиться у американцев» и т. д.

Но на первом плане прославление американского кино. Журналы чтива и журналы новостей из номера в номер помещают фотографии голливудских звезд, кадры из фильмов, либретто фильмов, которые уже присланы или будут присланы в Японию, отзывы о фильмах и подробнейшую хронику Голливуда, в которой сообщается обо всем – начиная с того, что режиссер Сэм Маркс решил поставить фильм об атомной войне «Начало конца», и кончая тем, сколько любовных писем в неделю получает Ван Джонсон.

В одном журнале была помещена статья, в которой говорится о том, какую благотворную роль в жизни японцев сейчас играют американские фильмы. Журнал называет их «культурными посланцами демократии и заботливыми проповедниками».

В годы войны журнальчики чтива усердно служили тем, кто провозгласил лозунг: бейки во татаккоросэ! – «бей американских дьяволов!» С таким же усердием теперь эти журнальчики славословят проповедников, присылаемых с той стороны океана.

Но все ли японцы разделяют этот восторг?

6

Объединение киноработников в Токио устроило в одном лекционном зале просмотр новых фильмов: американского боевика и документальных фильмов японского производства. Результат получился неожиданный. Публика проявила интерес только к фильмам, показывающим жизнь сегодняшней Японии, и весьма равнодушно отнеслась к американскому фильму с бурным, увлекательным сюжетом. Океанский проповедник не имел никакого успеха у публики. Она состояла из рабочих – членов рабочих организаций.

В кинопрокатные конторы со всех концов Японии беспрерывно поступают просьбы от различных культурных и молодежных организаций присылать не развлекательные фильмы, а документальные. Компания, выпускающая хроникальные фильмы «Ниппон ньюс», обратилась с призывом ко всем трудящимся Японии поддержать компанию в борьбе с владельцами кинотеатров, не желающих демонстрировать хроникальные фильмы. Компании грозит гибель.

Орган прогрессивных киноработников – журнал Эйга сейсаку выступил с заявлением: хозяева кинотеатров, не имея возможности показывать фильмы, открыто проповедующие реакционную идеологию, хотят отвлечь внимание зрителей от демократической реальности, преподнося им опиум. Под опиумом журнал подразумевает развлекательные фильмы, но умалчивает – откуда ввозится большая часть этого опиума. Зачем ставить точки над иероглифами?

Опиум или документальные фильмы. Вопрос ставится именно так, выбирать приходится одно из двух, третьего не дано. Советские фильмы, по обстоятельствам, не зависящим от японцев, не попадают на экраны для широкой публики, их разрешают показывать только в порядке закрытых просмотров для узкого круга специалистов-россиеведов. Исключение было сделано только для «Физкультурного парада». Фильм вызвал единодушный восторг всей японской прессы. Но что касается других советских фильмов, то японцам приходится «видеть» их только понаслышке – по статьям Фукуро Иппей[319], который уже в течение многих лет знакомит японцев с советским кино, пересказывая им содержание фильмов. Всё же статьи о картинах не могут заменить самих картин. Пока что противникам опиума приходится вести борьбу под лозунгом: да здравствует документальный фильм!

Иначе обстоит дело в театре. Там тоже процветает опиум, но сторонники Новой Японии уже заняли прочные позиции. В Токио и других городах создан ряд театральных коллективов, не зависящих от театральных продюсеров. В этих театрах ставят Гоголя, Чехова, Горького, пьесы современных советских драматургов. После многолетнего перерыва на афишах появилось имя крупнейшего режиссера Японии – Хидзиката[320]. Его первой работой после выхода из тюрьмы, куда он был заключен после возвращения из Европы, была постановка «Под каштанами Праги»[321] в театре «Синкё».

Но самая энергичная борьба идет на фронте журналов.

Такие издательства, как Хакубункан и Коданся, которые во время войны изо всех сил пропагандировали ниппонизм, объединились теперь в Ассоциацию свободной печати. Издавать журналы, открыто выступающие против демократизации, сейчас не совсем удобно, приходится действовать по-другому. Например, выпускать Журнал веселых вещей для чтения под неяпонским названием и одновременно содержать дансхолл, как это делает владелец издательства Хакубункан – Охаси. А владелец издательства Коданся одновременно с чтивом издает журнал Гундзо, на обложке которого написано: «Журнал чистой литературы». Этот журнал вместе с другими органами «чистой литературы» проповедует «литературу ради литературы». Для одних читателей – бульварное чтиво, для других – чистая литература, флаг один: долой политику.

И в то же время журналы чтива действуют заодно с флюгерными журналами, взявшими на себя обязанность поставлять японцам новости мировой культуры и поставляющими главным образом новости Голливуда и американской детективной литературы.

Таков первый лагерь журналов, призывающих читателей развлекаться, прославлять Америку и не омрачать свои мозги политикой.

Этому лагерю противостоят журналы, в которых сотрудничают виднейшие публицисты, критики и писатели – от левых либералов до коммунистов, – стоящие на платформе Японской лиги демократической культуры. Лига объединяет все прогрессивные силы Японии и олицетворяет единый демократический фронт в сфере культуры.

Большинство этих общественно-политических ежемесячников печатает художественную литературу – японскую и иностранную, а некоторые только иностранную. Но это не та иностранная литература, которую рекламируют журналы первого лагеря – детективщина Куина, Ульрича, Чандлера, порнография Лоуренса и богоискательные опыты Хаксли и Сомерсета Моэма, а та литература, которая нужна тем, кто борется за подлинное обновление Японии, литература передового мировоззрения и высокого морального пафоса.

В статье «Литература победы», помещенной в журнале Совето бунка, критик Огава заявляет, что именно советская литература показывает нового человека, представителя новой эпохи. «Самой примечательной чертой советской литературы является то, что она идет по пути создания нового героя – человека советского типа, советской формации».

Вскоре после капитуляции возникло Общество изучающих СССР, объединившее всех японских советоведов, переводчиков советской литературы. В числе инициаторов этого общества фигурировали: один из лучших знатоков русской литературы Йокемура; редактор-издатель журнала Сякай хёрон и глава издательства марксистской литературы Наука – Отакэ; один из основоположников марксистского литературоведения в Японии – Курахара и лидер нового японского театра – Хидзиката. Никто из них не избежал фашистской тюрьмы. Затем появилось Общество японо-советской культурной связи, поставившее задачей, по выражению учредителей, – открыть «окно на север», которое было наглухо закрыто в годы господства военщины.

И наконец, возникло Общество литературы Новой Японии. Ядро Общества составили писатели левой литературы, находившейся вне закона в течение 15 лет.

Общество вступило в Лигу демократической культуры, в составе которой действуют прогрессивные объединения научных работников, журналистов, работников театра, работников кино, писателей детской литературы, поэтов, художников, музыкантов, адвокатов, советоведов, врачей, эсперантистов и сторонников реформы письменности.

230 писателей, объединенных Обществом литературы Новой Японии, знают, что новую литературу нельзя создавать изолированно от движения на всех других участках культуры и что это движение неразрывно связано с движением за демократизацию Японии в целом. Устранить всё, что мешает подлинному обновлению Японии, – этот лозунг объединяет все прогрессивные силы Японии.

Коммунисты выступают против новой конституции, подтвердившей права императора; рабочие устраивают демонстрации перед дворцом; историки разоблачают ложь верноподданнической историографии; поэты посвящают сатирические стихи бывшему богу Хирохито. Враг общий – императорская система.

Одну и ту же борьбу ведут и газета Акахата (Красное знамя), переставшая употреблять иероглифы для обозначения фамилий, имен и географических названий; и филологи, настаивающие на радикальной реформе языка; и сторонники азбуки кана, выпускающие журнал, текст которого состоит сплошь из фонетических письмен.

Коммунистическая фракция в парламенте выступает против феодального землевладения; композиторы – члены Лиги демократической культуры выступают против речитативного пения – нанивабуси, унаследованного от времен самурайского владычества, а критики из лагеря новой литературы доказывают, что эгобеллетристика, культивируемая «чистой литературой» и замкнувшаяся в пределах узкого мирка писателей, продолжает традиции гесакуся – беллетристов токугавской эпохи, тематика которых не выходила за пределы квартальчика чайных домов. Враг общий – феодальные пережитки.

«Создать и распространить литературу японской демократии» – такова программа Общества литературы Новой Японии (ОЛНЯ).

Новая японская литература только что начала свой путь. Токунага, Миямото Юрико, Эгути, Наканиси и другие ветераны левой литературы, наконец-то избавившиеся от полицейско-жандармской цензуры, возобновили свою деятельность. Большой успех имел дебют 25-летнего рабочего Одзава Киёси[322], написавшего повесть «Завод в провинциальном городке». Но пока что новой литературе приходится больше заниматься пропагандистской и организационной работой – вести полемику с проповедниками «искусства ради искусства», вербовать попутчиков среди писателей «чистой литературы», пространно объяснять им азбучные истины о том, что писатели должны четко определить свою идеологическую позицию и усвоить передовое мировоззрение о том, что литература должна быть связана с жизнью народа, а не отсиживаться в пагодах. На этот призыв реагируют по-разному: одни отворачиваются, закрыв уши, другие огрызаются: «литература – не прислужница публицистики», третьи прислушиваются. Кое-кто из писателей, побывавших на фронте и в американском плену, уже опубликовали свои произведения в журналах «чистой литературы». Эти рассказы резко выделяются на фоне эгобеллетристики. Этих писателей надо перетянуть в ряды новой литературы.

Одновременно с этим возникает потребность в подготовке писательских кадров среди передовой молодежи. ОЛНЯ создает филиалы в провинции и сеть литературных кружков. Новое содержание требует новых форм, новую литературную технику. Орган ОЛНЯ – журнал Литература Новой Японии – начал энергично пропагандировать жанр очерка, призывая учиться у советских писателей. Японские писатели, заявил Токунага, должны пройти школу очерка, чтобы научиться описывать социальную действительность и живых людей и выработать новую манеру письма; очерк оживит затхлый традиционный стиль японской литературы.

Для первого опыта был выбран обычный, ничем не замечательный день – 27 апреля 1946 года. Двадцать писателей – членов ОЛНЯ, распределив между собой районы Токио, обошли кварталы и описали то, что видели и слышали. Так появилась серия очерков под общим заглавием «Один день в Токио». В этот день писатели сдали первый зачет по новой литературе.

Орган ОЛНЯ и другие журналы демократического лагеря из номера в номер печатают произведения советских писателей. Переводятся не только произведения основного жанра художественной прозы, но и научно-художественная литература, детская, очерковая, пьесы, стихи и критические статьи. Издается серия «Избранные произведения советской литературы». Добрый десяток издательств специализировался на издании сочинений Ленина, Сталина и советских писателей.

Но главная учеба – это непосредственное, активное участие в борьбе за перестройку Японии. С каждым днем эта борьба делается всё более ожесточенной. Реакция уже оправились от шока, вызванного капитуляцией, убедилась в том, что директива штаба Макартура о военных преступниках страшна только в письменном виде. А пункт G, касающийся военных преступников и коллаборационистов в области культуры, оказался вовсе холостым выстрелом. Все, кто в годы войны самым рьяным образом помогал военщине вбивать в головы японцев идеологию ниппонизма, остались на свободе. Их амнистировали. Они закрасили вывеску, на которой было написано: император – бог, японский дух, мировая гегемония, долой белую расу! – и написали: император – символ нации, дух демократии, социальная гармония, долой красных! И стали работать на новых хозяев.

Еще до того, как Макартур запретил всеобщую забастовку рабочих и служащих, направленную против правительства Йосида, реакция перешла в контрнаступление – и на фронте политики, и на всех участках идеологического фронта.

7

Манифестом от 1 января 1946 года император Хирохито сложил с себя звание арахитогами[323] – т. е. бога, принявшего образ человека. Император официально объявил по радио, что он отныне не бог, а человек. Синтоизм – культ императора-бога – перестал быть государственной религией.

Место синтоистских жрецов заступили профессора Киотоского университета. Они стали подкреплять императорскую систему философскими доводами. Город Киото, единственный из всех крупных городов Японии, на который американцы не сбросили ни одной бомбы, опять, как в прошлые века, стал идейным центром монархизма.

Киотоскую школу философов основал профессор Нисида[324], создатель учения об «Абсолютном Ничто». Японцы объявили учение Нисида первой оригинальной философской системой, созданной в Японии, и гордились ею так же, как линкором «Мусаси» и туннелем под Симоносекским проливом. Нисида утверждал, что «реальность – это только явления нашего сознания, истинное знание дается только интуитивным путем, созерцанием без мышления, без участия разума». Ниспровергнув разум, Нисида путем духовного созерцания пришел к выводу, что две противоположности – народ-многообразие и правительство-единство сливаются в мире тождества и противоположностей, каковое обретается в Великом Абсолюте, Абсолютном Ничто, то есть в императорской власти, присносущной и бесконечной.

В годы военно-фашистской диктатуры киотоская школа обосновывала основные тезисы ниппонизма о незыблемости императорской власти и об исторической миссии японской нации. После высадки американских войск тезис об исторической миссии был спешно убран, и вся энергия киотоских философов сосредоточилась на защите династии. После смерти профессора Нисида главой киотоской школы, первофилософом Японской империи стал профессор Танабэ[325], автор книг, выдержанных в духе расизма. Танабэ и его помощники – профессора и доценты, следуя заветам Нисида, продолжают разрабатывать учение об Абсолютном Ничто, заполняя свои ученые труды рассуждениями о «Созидающем Ничто», «сознательном самоограничении Ничто», «трансцендентальной сущности Ничто», «диалектике Ничто», «абсолютном посредничестве Ничто» и т. д. На воротах Киотоского университета незримо начертана молитва официанта из рассказа Хемингуэя: Отче Ничто, да святится твое Ничто, да придет твое Ничто, да будет твое Ничто, яко в Ничто и в Ничто.

Прежние покровители киотоской школы – главари военщины – сели на скамью подсудимых. Надо ориентироваться на других. Один из киотоских философов – Такадзака[326], который в годы войны твердил о «моральной энергии», старательно копируя нацистских идеологов, вскоре после капитуляции взял курс на американский прагматизм – стал подкреплять Абсолютное Ничто цитатами из Дьюи.

Пункт G не коснулся киотоских философов. Амнистия была авансом, который надлежит отработать. Глава школы проф. Танабэ стал выступать в журналах с рассуждениями о том, что зло, укоренившееся внутри человека, можно уничтожить только на основе «диалектического абсолютного посредничества Ничто». Свобода и равенство в социальной жизни, бесклассовое общество могут быть достигнуты только с помощью «Любви Созидающего Ничто», путь которого пролегает между социализмом и коммунизмом и именуется социал-альтруизмом, который воплощает «срединную истину», которая является эманацией воли Абсолютного Ничто, символом которого является императорский дом. Ясно и просто!

«Срединную истину» проповедует также профессор Танака Котаро[327], министр народного просвещения в правительстве Йосида. Танака утверждает в своих статьях, что подлинная демократия родится не из борьбы левых и правых партий, а из истины, которая находится посередине. Профессор Танака известен тем, что является правоверным католиком. Поэтому он чтит императора не в качестве символа Абсолютного Ничто, а в качестве помазанника бога, носителя «срединной истины».

На защиту династии выступило также Общество Единого Сердца во главе с философами Вацудзи и Абэ[328] – бывшим министром народного просвещения. К ним присоединялись писатель Мусякодзи и крупный книгоиздатель Ямамото Санехико[329]. Все четверо, бывшие прислужники военщины, объявлены прогрессивной общественностью идеологическими военными преступниками первого разряда. Все четверо теперь сторонники демократии, возглавляемой императорской системой и основанной на гуманизме. Вчера – ниппонисты, сегодня – гуманисты.

О гуманизме заговорили и в «чистой литературе». Бывший председатель Общества литературного служения родине, объединявшего во время войны всех коллаборационистов, писатель Кумэ, с помощью промышленников, нажившихся на войне, основал журнал под названием Человек. В этом журнале, так же как и в другом органе «чистой литературы», журнале Синтё, усердно доказывают, что литература существует для того, чтобы открывать внутри себя Человека и описывать его честно, без утайки. Критик Сугияма – автор статьи «Литература Человека» – и другие проповедники гуманизма признают Человека только в единственном числе, только он заслуживает внимания. А Человеком во множественном числе, который устраивает всякие митинги и демонстрации, пусть занимаются литераторы, заразившиеся политикой.

В числе наиболее модных писателей послевоенной «чистой литературы» фигурируют Сакагути и Ода[330]. Они честно, без утайки открывают и описывают человека внутри себя. В рассказе «Скука дьявола» Сакагути, назвав себя «гангстером с опустошенной душой», признается, что во время войны ему было совершенно безразлично, что случится с Японией, ему только хотелось из любопытства посмотреть, как будут осаждать Токио и как он сдастся. А Ода в рассказе «Отравление» подробно сообщает, сколько сигарет выкуривает за день, какие любит сигареты и какую роль они играют в его жизни. И приходит к выводу: «…я влачу ту жизнь только потому, что курю. Если я перестану курить, мне нечем будет жить». Курю, следовательно, существую. Таковы достижения послевоенной «чистой литературы» – ищут внутри себя Человека, находят окурки! Но лучше писать об окурках, чем о забастовках.

Нельзя допускать, чтобы русская литература была монополизирована журналами демократического лагеря. Поэтому в Человеке и Синтё тоже пишут о русской литературе. В статье «Литература – судьба» писатель Китахара констатирует, что после войны в «чисто литературных» кругах возник интерес к Толстому. Появилось монументальное исследование критика Хонда о «Войне и мире». В журнале Секай, где сотрудничают члены Общества Единого Сердца, была напечатана статья «Гоголь и его черт». Издательство, выпускающее этот журнал, выпустило «Повести Белкина». Издательство Тайёдо издало книгу Мережковского «Толстой и Достоевский». В других издательствах выходят Тургенев, Достоевский, Чехов.

Подчеркнутый интерес к русской дореволюционной литературе, подчеркнутое игнорирование послереволюционной литературы.

А что касается других «литератур», то к услугам читателей журнальчик, на обложке которого написано по-английски: «Флюгер. Я вижу всё». Он поставляет все последние новости мировой литературы. О том, что Сомерсет Моэм написал роман, посвященный шпионской деятельности и любовным приключениям Макиавелли в бытность его флорентийским послом при дворе Чезаре Борджиа. О Джеймсе Сербере, провозглашенном «американским Джойсом». Об Эдмунде Уильсоне – авторе ультраэротического произведения «Золотоволосая принцесса», запрещенного нью-йоркской полицией за безнравственность, но объявленного бестселлером в Чикаго. О новом романе Джона Херси, в котором описывается «гибель» Хиросимы от атомной бомбы и который был распродан в течение 30 минут[331]. О лекциях, прочитанных Сартром в Гарвардском и Принстонском университетах. О новом литературном течении во Франции – долоризме, глава которого заявил: «Долой всякое общение между людьми». О том, что издательство Клеран учредило специальную премию для поощрения долористской литературы. И т. д. и т. д. Этот журнал видит всё, кроме прогрессивного в литературе.

Всё это – философское обоснование императора, проповедь гуманизма, литература Человека и рекламирование американской литературы, экзистенциалистов и долористов – всё рассчитано на аудиторию верхнего этажа, квалифицированных интеллигентов, читателей «чистой литературы», рассчитано на то, чтобы удержать их от перехода в демократический лагерь.

Но на нижнем этаже буржуазной литературы, которая имеет дело с массовым потребителем литературы чтива, всё делается значительно проще и откровеннее. Здесь изготовляют опиум второго сорта.

Императора здесь защищают не с помощью философии, а апеллируя к чувству. Журнальчик Ниппон поместил статью о том, как скромно питается император. Автор свидетельствует, что обед августейшей семьи часто состоит из вареных овощей и что приближенные очень беспокоятся за здоровье императора. В этом же журнале рядом с различными пикантными историями печатаются фотографии голых женщин и медицинские наставления «Как предупреждать беременность». Читателя развлекают, наставляют и заодно заставляют проникнуться сочувствием к его величеству, питающемуся вареными лотосами и побегами бамбука.

На верхнем этаже печатают литературу о Человеке, а здесь литературу о «любовных похождениях» этого Человека. Интимные части тела называются своим именем.

Видное место в журналах чтива занимает детективная литература – описания изощренных способов убийств и похождения гангстеров.

Реакционные издательства Хакубункан и Коданся, которые в годы войны деятельно помогали военщине проводить идеологическую мобилизацию, а ныне издают журналы «чистой литературы» и популярного чтива, установили тесный контакт с правительством Йосида через депутата либеральной партии Хара Кенсабуро, бывшего редактора журнала Гендай. Этот журнал настолько скомпрометировал себя пропагандой ниппонизма, что после капитуляции ему пришлось закрыться по своей инициативе, а его редактору пришлось укрыться в парламенте. По предложению Хара правительство стало разрабатывать проект создания так называемого Управления культурного строительства, чтобы подчинить своему контролю деятельность всех культурных организаций, в первую очередь организаций демократического лагеря.

Вскоре после того как реакционному блоку удалось провести через парламент проект новой конституции, провозгласившей императора олицетворением единства японской нации, император Хирохито совершил торжественный объезд восьми городов и сочинил стихотворение. Это стихотворение было напечатано в токийских газетах. Оно написано по всем правилам японской классической поэтики – облечено в форму так называемой танка, состоящей из 31 слога:

Император повелел вывесить текст своего произведения в зале дворца, где была дана аудиенция губернаторам.

Реакция наступает, но силы Новой Японии растут с каждым днем. Организации, входящие в Лигу демократической культуры, учреждают новые филиалы в провинции. Общество литературы Новой Японии уже имеет филиалы в восьми крупнейших городах и широкую сеть литературных кружков на заводах, в деревнях и в учебных заведениях. Журналы демократического лагеря создают Общества друзей журнала, которые собирают деньги для журналов и организуют коллективную подписку. Эти журналы издаются на деньги рабочих, крестьян и интеллигентов, ибо рассчитывать на доходы от объявлений не приходится.

Зато журналы реакционного лагеря пестрят объявлениями крупнейших банков и страховых компаний – «Сумитомо», «Ясуда», «Тейкоку-гинко», «Синкиппон-сеймей», «Дайити-сеймей», «Номура», «Ниссан» и других предприятий японского Уолл-стрита. Объявления концерна «Сумитомо» отличаются своей лаконичностью и выразительностью: название фирмы, сумма основного капитала и адрес правления – а больше ни слова. Сквозь этот краткий, как японское стихотворение, текст проступает другой, неписанный: «Мы по-прежнему хозяева Японии, и никакие директивы нас не касаются, ибо эти директивы исходят от тех, кто поддерживает нашего императора»…

8

Несколько фактов, не требующих комментариев:

– Директор издательства журналов Лайф, Гэйм и Форчюн – Генри Робинсон и главный сотрудник журнала Тайм – Рой Александер получили аудиенции у императора Хирохито.

– Журнал Лайф поместил фотографию – император Хирохито сидит в кресле рядом с этажеркой, на которой возвышается бюст Авраама Линкольна. Эта фотография была немедленно перепечатана японскими журналами.

– Американские агентства – херстовский Интернейшнел Ньюс Сервис, Юнайтед Пресс, Ньюспейпер энтерпрайз ассошиейшн и др. систематически снабжают японские журналы статьями об американской литературе и кино, списками бестселлеров и прочими информационными материалами об американской культуре.

Наряду с этим в японских журналах появляются статьи об американской литературе и демократии с пометкой: «прислано из штаба Макартура». Авторы статей – офицеры штаба.

– В японском журнале Ондори-цусин, номера которого заполняются материалами американской прессы, было помещено сообщение нью-йоркского радио от 5 сентября 1946 года о том, что советское правительство закрыло Ленинградскую публичную библиотеку.

– Американская военная цензура предложила одному японскому журналу воздержаться от печатания перевода статьи Льва Толстого, в которой говорится об Америке.

– Штаб Макартура запретил всем японским культурным организациям устанавливать связи с заграницей.

– При штабе Макартура функционирует центральное бюро кинопроката, ставящее задачей «путем демонстрирования фильмов различных жанров – хроникальных, короткометражных и игровых – дать возможность японцам усвоить истинную сущность демократии». Недавно бюро кинопроката предъявило двум крупнейшим кинокомпаниям Японии – «Тохо» и «Сётику» требование, чтобы в 75 кинотеатрах компании «Тохо» и в кинотеатрах компании «Сётику» ежемесячно в течение двух недель демонстрировались только американские фильмы. Компании «Тохо» и «Сётику» отклонили требование американской стороны, заявив, что они не могут ставить под удар японскую кинопромышленность. Тогда на сцену выступили другие кинокомпании, которые выразили готовность предоставить свои кинотеатры в полное распоряжение бюро кинопроката при штабе Макартура.

* * *

По улице, на которой выстроились в ряд кинотеатры, кафе. дансхоллы и магазины с вывесками: «Только для чинов экспедиционных войск», идут демонстранты с плакатами: «Долой реакционеров! Да здравствует демократическая Япония!». Рядом с рабочими и работницами идут актеры, музыканты, художники и писатели – члены ОЛНЯ.

На перекрестках стоят чины американской военной полиции. Рядом с ними японские полицейские.

Демонстранты проходят мимо книжных магазинов, на прилавках которых навалены груды только что вышедших журналов и книг: Кристофор Доусон «Святой Августин», сборник речей и отчетных докладов генерала Макартура, романы Нагаи и Танидзаки о квартале веселых домов, «История Тихоокеанской войны» – учебник для школ, составленный по материалам штаба Макартура, «Руководство по чайной церемонии», американская детективная беллетристика, киотоские философы и – русские писатели-классики и советские. Каждый книжный прилавок – арена открытой, обостряющейся с каждым днем борьбы.