В пять часов утра 15 марта 1928 года в Токьо, Осака, Кьото, Кобэ, на всем протяжении архипелага, в тридцати четырех провинциях империи, с первым фабричным гудком начальник департамента полицейской охраны министерства внутренних дел Ямаока, встав в позу Карла IX – истребителя гугенотов – подал знак рукой. Батальоны полицейских начали стучаться в ставни отмеченных домов с криками «телеграмма, телеграмма», «добрый день, откройте»[143]. Через несколько часов начальник японской охраны «особого высшего сектора» Кокицу, один из главных режиссеров облавы, рапортовал министру внутренних дел о взятии в плен тысячи трехсот коммунистов и об истреблении красной крамолы одним ударом по всей стране. В течение двадцати трех лет после адмирала Того, прибывшего для доклада о Цусиме, в Японии не было такой торжественной мины, как у Кокицу в это утро.

Полицейский триумф длился девять дней.

Десятый день вдруг испортил всё впечатление.

Ровно на десятый день, 25 марта, было объявлено о возникновении Ниппонской федерации пролетарских художников[144], в составе союза пуро-литераторов, союза пуро-театра, союза пуро-художников, союза пуро-кино и союза пуро-музыкантов. Через несколько дней вышел первый номер журнала Сэнки (Боевое знамя)[145] – официоз революционной пролетарской литературы Японии. Полицейские начали хватать около своих будок юношей, которые, проходя мимо, кричали: «Компартия арестована, да здравствует пролетарская литература!» Чиновники Особого высшего сектора получили приказ превратиться в аккуратных читателей Сэнки. Придраться было не к чему. Журнал выходил наполовину на японском, наполовину на ребусно-шарадном языке. Все статьи, рассказы, стихи, воззвания были испещрены таинственным знаком «х», который не фигурировал ни в одном иероглифическом словаре, даже в китайском «Гайбин-уинь-дзиюн’е», напечатанном в начале XIII века и содержащем 53 525 иероглифов. Этим знаком редакция пользовалась как талисманом от злых духов полицейской цензуры. Вместо опасных слов: «революция», «коммунизм», «диктатура пролетариата», «империализм», «белый террор», «милитаризм», «монархический режим» всюду дефилировали фразы: «Да здравствует хх!» «Долой хх!», «Рабочим и крестьянам нужна хх-стическая литература!», «Нужно бороться с хх со стороны хх и с хх рабочего класса, которые являются псами хх», «хх всех стран ххх!» Рассказы написаны в таком же стиле: «Рабочие ххх оратора из ххх, крикнув ему: „Убирайся к своим ххх!“ Затем все, запев „ххх“, начали ххх. В воротах фабрики показались ххх с ххх…»

Талисманы, вскоре выяснилось, оказались непрочными, журнал стал конфисковаться через номер на второй или третий день после выхода, сразу же после того, как подчиненные Кокицу разгадывали ухищрения пуро. Здесь нужно отметить, что полицейским чиновникам везет только на головоломках пуро-журнала. В других журналах встречаются часто такие фразы, как:

«Ложась вместе, молодой человек хх только хххх в хх женщины»[146].

«Бог Омононуси, влюбившись в нее и превратившись в красную стрелу, кольнул снизу хх красавицы»[147].

Или:

«Распахнув ее кимоно, он хх и хххх на циновке».

Эти головоломки остаются неразгаданными, ибо даже самый проницательный цензор Японии не может разгадать больше того, что он может. Эти журналы напарываются на конфискацию немного чаще учебников по акушерству.

Несмотря на повышенное внимание со стороны казенных читателей, пуро-литераторы всякими правдами и неправдами закрепились в маленьком домике – помещении редакции на окраине Токио, в поселке Отиаи. Одним из вождей пуро был провозглашен Курахара Корэхито[148]. Он незадолго до этого вернулся из Москвы, где находился в качестве корреспондента одной буржуазной газеты, но вместо писания корреспонденций изучал марксизм и практику советского пролетлитературного движения.

После 15 марта японскому революционному движению пришлось прикрыться знаками «ххх». Актив целиком ушел в тюрьмы и в подполье.

Муза японской пуро-литературы оказалась в положении жены скрывшегося революционера. Укрепив над домиком, окруженным тройным кордоном глаз и ушей, большую вывеску: «Литература» и получив официальный патент от министерства внутренних дел на издание литературно-критического ежемесячника, она устроила в помещении редакции клуб плюс бюро для справок плюс политический Красный Крест.

Пуро-литературный официоз Сэнки был меньше всего похож на литературный журнал.

Музе приходилось через каждые пять минут отрываться от беллетристических рукописей. Ее хлопотливый день составлялся из хлопот по сбору денег для передачи арестованным, визитов к их родственникам, составления воззваний, приношения в редакцию вещей и конвертов с деньгами в пользу пострадавших от наводнения и «ххх» корейцев, телефонных разговоров с департаментом полиции, после которых приходилось мыть руки чистолем, срочных командировок дежурных беллетристов для репортажа на места стачек, аграрных конфликтов и полицейских подвигов, устройства концертов-митингов для читателей, формирования летучих лекторских групп из пуро-писателей, которым поручалось на сходках в заводских предместьях или около ограды помещичьей виллы, между двумя-тремя лекциями о литературе и о пролетарской культуре, скороговоркой, пока присутствующий тут полицейский не крикнет «Тюси!» – «Стой!» – бросить несколько фраз относительно хэгэмо, дзэнэсто и дэмо[149].

Литературный отдел в Сэнки был на втором плане. Беллетристика, стихи, даже виньетки носили прикладной характер, ибо рассказы большей частью представляли собой беллетризованное описание очередного события на фронте революционной борьбы, стихи – к ним тут же прилагались ноты – писались для того, чтобы их распевали на следующей демонстрации, а виньетки, сгруппированные в различных вариантах на одной странице, сопровождались пометкой: образцы заставок для забастовочных бюллетеней и летучек во время демонстрации. Когда был убит один из вождей левого фронта Ямамото Сэнтаро, Сэнки поместил в виде новелл описание убийства и отчет о похоронах с фотоиллюстрациями. В каждом номере редакция объявляла о сборе рукописей на определенные темы: забастовка на таком-то заводе, эпизод из истории революционного движения, организация пионерского отряда в такой-то деревне и т. д.

Но главное место в журнале занимал материал политико-оперативный. Вместо статей по поэтике – о том, как писать стихи, рассказы, очерки – помещаются статьи по теории революционной борьбы в легальных рамках: о порядке обжалования неправильных действий местных властей, о методах толкования законов – заочный курс адвокатской софистики, как лавировать на суде между параграфами «Закона об охране общественного порядка», рекомендуются книги: «Как бороться с арестами, временными задержаниями, конфискациями, обысками», «Тактика аграрных конфликтов», описываются методы полицейской слежки и т. д. А в одном номере было помещено обстоятельное исследование с иллюстрациями о технике дзюдзюцу – теории рукопашной схватки, т. е. самой употребительной формы общения с полицейскими во время демонстраций и забастовок. Редакция так увлеклась консультационной работой, что стала давать читателям советы чисто житейского характера и в конце концов была вынуждена взмолиться: «Просим не обращаться к редакции и отдельным членам редакции с просьбой давать советы относительно приискания места и по делам частного характера, ибо мы не в состоянии удовлетворить всех».

В противовес госсип-отделам журналов высокой литературы, сообщающих о последних пощечинах и предстоящих разводах, Сэнки создает свой госсип и эгобеллетристику: в каждом номере даются фотоснимки арестованных деятелей революционного движения, как их ведут со связанными руками и с корзинами на голове, их биографии, интервью с их родными, их письма из тюрем, а в редакционных постскриптумах сообщается о том, что продолжение такой-то вещи в этом номере не помещено ввиду вынужденного переезда автора в помещение полиции. Тут же идут объявления о том, что в редакции продаются за пятнадцать сэн полотенца – все деньги в пользу арестованного.

Постоянные отделы журнала:

«Живая газета» – корреспонденции читателей: описания заводских и аграрных конфликтов, прохватывания директоров и помещиков;

«Из боевых рядов» – замечания и критические высказывания читателей по поводу прочитанного в журнале; авторов рассказов и статей очень часто кроют без всяких японских церемоний за «интеллигентский язык» и «дряблость выведенных героев»;

Научно-популярный отдел: объяснения новых политических терминов, переводы из «Политической экономии» Михалевского[150], биографии классиков революции, лекции по международному положению.

Каждый номер Сэнки представлял собой карманную энциклопедию, справочник для агитаторов, вестник объявлений всеяпонского пролетарского движения с приложением литературной продукции еще не арестованных или только что выпущенных на поруки членов Ниппонской федерации пуро.

Натренированные репортажем, объездившие самолично бастующие заводы и деревни, которые требуют отмены земельных декретов, изданных еще при сьогуне Горохе, своими боками и глоткой участвовавшие в этих передрягах, в свободные часы, в антрактах между двумя срочными заданиями редакции или во время сидения в бесте[151] пуро-литераторы сочиняли повести и рассказы, писали наспех, испещряя фразы крестиками, впопыхах из-за недостатка времени, механически перенимая технику письма мэтров буржуазной высокой литературы, потому что некогда было думать о создании собственной поэтики, новой манеры изложения. Но эти писания сразу же очутились в плане ведущей литературы.

Крупнейшие буржуазные ежемесячники Кайдзо, Тюо корон и др. начинают отводить им места в отделах «сосаку», которые до этого времени были монополизированы психографическими и эгобеллетристическими комбинациями высоких мэтров. Это приглашение пуро на страницы буру-журналов, меценатство в отношении поднадзорной литературы было продиктовано законами коммерсиализма, издательской стратегией. Надо было закрепить за журналами читательские массы левого фланга и платонически сочувствующие левым контингенты квалифицированной интеллигенции.

Один из главных мэтров, Масамунэ[152], вернувшись в 1930 году из Европы, публично констатировал, что за время его отсутствия «новая литература, именуемая пуро-литературой, как передают, захватила Поднебесную, а литература, бывшая до сих пор, загнана в угол и еле дышит». С перепугу он немного преувеличил, но действительно пуро заняли почти половину мест в промпланах буржуазных книгоиздательств и в литературных отделах толстых ежемесячников. В стране, где прошел закон о смертной казни за исповедание «опасных идей», где за объективный реферат о Марксе студента исключают из университета, а за воротами его бьют коллеги из патриотического Общества семи жизней, где рабочие демонстрации разрешаются только при условии соблюдения нормы: один демонстрант – три полицейских, не считая пожарной команды в соседнем переулке, – в этой стране пуро стали претендовать на хэгэмо в литературе.

Чиновники министерства внутренних дел стали всё чаще и чаще во время бессонницы думать о законопроекте, который бы начинался с параграфа: «Запрещается писание и печатание художественной литературы вообще, за исключением только тех сочинений, где описываются подвиги самураев, преданность государю и утехи любви».

Утром эти мысли приходилось засовывать под подушку, потому что закон был сопряжен с кучей хлопот: перемена названия эры, восстановление токугавского декрета о закрытии страны, снос всех университетских зданий, сожжение книжных магазинов, закрытие парикмахерских и т. д.

Пуро вводят пуританскую дисциплину в своих рядах. На съезде союза пуро-литераторов была принята торжественная резолюция: «Повседневная жизнь членов союза должна протекать в чисто пролетарском окружении». Подальше от безалаберного, праздного, прокуренного быта литературных профессионалов, подальше от бульона, в котором копошится, пропитывая друг друга своим наваром, сотня авторов с лаврами, полученными по блату!

В среде пуро царят обычаи военного времени, друг с другом не миндальничают. За один миллиметр в сторону от основной политической линии – дисциплинарная головомойка. Токунага[153], получивший за роман «Улица без солнца» европейскую известность, трижды приговаривался к прекращению писания повестей, уже начавших печататься (повести: «Фашизм», «Фабрика, на которой нет рабочей организации» и «Гора Асо»).

Как всякое живое и трудное дело, не имеющее прецедентов, пуро-литература, отряд, пробивающий себе дорогу в будущее через страну, оккупированную сильным врагом, расставившим всюду волчьи ямы, пулеметы на крышах, по ночам руками полицейских снайперов снимающим лучших командиров, – испытала ряд внутренних кризисов, неоднократно меняла тактику, мучительно изворачиваясь от ударов, всё более повышая свою мобильность, боеспособность и уверенность в конечной победе.

В своих рядах приходилось бороться с чересчур осторожными, которые, чтобы закрепить легальность пуро-литературы, проповедовали тактику аполитичного культуртрегерства, приходилось одновременно одергивать чересчур пылких, которые стремились превратить пуро-литературу в открытый агитпроп революционного подполья, рискуя поставить удачно начатое и развиваемое наступление под фронтальный удар департамента полиции.

В Сэнки чисто литературный материал был на вторых ролях, литературная практика была откровенно подчинена организационным, агитационным, политико-просветительским задачам. Но движение развивалось, потребовалась дифференциация, и в 1930 году рядом с Сэнки возникает журнал НАПФ[154]. Сэнки становится официозом верховного штаба пуро-культурного фронта, НАПФ – журналом, посвященным с первой до последней страницы только литературе. НАПФ окончательно оформил физиономию пуро-литературы, заставив включить во все многотомные «Библиотеки японской литературы эпохи Мэйдзи, Тайсьо и Сьова»[155] выпускаемые буру-издательствами[156], все лучшие вещи пуро-писателей, заставив все крупнейшие буру-ежемесячники систематически помещать ради поддержания тиража статьи пуро-критиков, начинавшиеся и кончавшиеся цитатами из опасных мыслителей с берегов Москвы-реки. В журнале НАПФ учреждается специальный отдел под названием «Гэ-Пэ-У» – отдел беспощадных разоблачений быта мэтров и критиков высокой литературы и качества их продукции.

Одна из важнейших дат истории пуро – съезд членов союза пуро-литераторов в июле 1931 года. В воздухе уже пахло экстренными выпусками газет и гарью войны. Капитан Генерального штаба Накамура уже сыграл свою сараевскую роль в лесу около Таонаня; рельсы около Мукдена по ночам гудели от предчувствий, которые оправдаются через шестьдесят дней, внутри страны шел сплошной бенефис особого высшего сектора, на воротах тюрем в Итигая, Сугамо, Камэидо – всех тюрем – всюду висели аншлаги.

На этом съезде пуро подвели итог своих удач, аккуратно подсчитали промахи, срывы, разобрали друг друга по косточкам и торжественно постановили взять новый курс:

Не концентрировать отныне пуро-литературу в одном Токьо под носом главного штаба полиции. Распространить ее по всей Японии, покрыть карту страны красными флагами пуро-литературных баз.

До сих пор пуро-литература носила характер движения боевиков-одиночек, полиция могла в любое утро устроить облаву и разместить всё движение в двух просторных тюремных камерах, потратив не более получаса на разгром редакций Сэнки и НАПФ’а. Но попробуй полиция Империи, попробуй устроить «15 марта 1928 года», когда Союз пуро-писателей будет состоять из нескольких полков не только профессионалов писателей, но всех рабочих и мелкоарендаторских корреспондентов, а пуро-литературные кружки, сплошная красная сыпь по всему длинному телу империи, будут иметь в своих рядах несколько десятков тысяч боевых членов и будут выпускать несколько сотен гектографированных, стеклографированных, шапирографированных, литографированных, наконец, написанных просто от руки литературных журнальчиков!

Короче говоря, пуро, утверждая новый курс, решили, что стратегия Чингисхана лучше теорий «малой армии» Фуллера и Зольдана[157].

Наступление пуро было начато по всему культурфронту почти одновременно с началом операций на материке генерал-лейтенанта Ходзьо.

В октябре 1931 года была сформирована армия под именем «Федерации японской пролетарской культуры» (КОПФ)[158] в составе следующих дивизий – союзов пуро: писателей, театральных работников, художников, фотографов, киноработников, музыкантов, врачей, эсперантистов, сторонников ограничения деторождения, научных работников, педагогов. Каждый из этих союзов обзавелся журналами-официозами.

Проведение курса «массовизации пуро-литературы» было поручено журналу Пролетарская литература и Литературной газете, явившимся на смену НАПФ’у.

В провинциях возникают свыше десяти филиалов – опорных баз, около 250 (!!!) кружков; почти каждый кружок торопится выпустить рукописный журнальчик для фиксирования литературных упражнений своих участников. Филиалы организуют литературные рабфаки – курсы, где активисты из кружков слушают лекции пуро-литераторов по диамату, драматургии и стихописанию.

Пора всерьез призадуматься над вопросами пуро-литературной техники. Правда, приходится начинать с чисто японских вопросов: как сократить употребление иероглифов, как реформировать знаки препинания. Пуро-писатель Хаяси[159] выдумывает новые знаки препинания: белые и черные кружки.

В вопросах литературной техники японские пуро, которым решительно нечего брать у мэтров буржуазной литературы, целиком воспринимают опыт своих старших товарищей – советских пуро, книги последних служат ориентировочными пособиями. (Большинство лидеров Федерации пуро знает русский язык, это считается так же необходимым, как знание латыни для врача.) Московские и ленинградские гаппьокаи о последних произведениях, о пролетарском реализме, о борьбе с формалистскими манипуляциями и т. д. с опозданием на тридцать дней повторяются на страницах Пуро-литературы[160] и Литературной газеты. Когда на страницах этих органов пуро-литературы речь идет о вещах советских писателей, то в большинстве случаев приводятся только заглавия, имя автора опускается, ибо оно всем известно. Выражение бунгаку-но (литературный) магуниттосуторои употребляется без всяких примечаний, так же как китайские идиомы, пройденные в начальной школе.

Пуро являются первыми читателями тех многих советских книг, которые громадными тиражами выходят в Японии – от сочинений Ленина до «Железного потока»[161].

Японские пуро не боятся новаторских опытов. Одни культивируют так называемые кабэ-сьосэцу (стенные новеллы) – короткие рассказики, предназначенные для стенгазет, другие пишут киносценарии, приспособленные для чтения, третьи хотят приспособить к пуро-литературным задачам жанр устных повествований профессионалов-рассказчиков токугавской эпохи и т. д.

Главный штаб пуро в Токьо в первую очередь занят планированием тематики и подготовкой кадров. Он посылает по всем направлениям так называемые отряды литературной агитации – пуро-писателей, которые объезжают промышленные районы и районы крестьянских пауперов, инструктируют там работу литкружков, просматривают рукописи, читают доклады на самые неожиданные темы, читают черновики своих новых произведений без всяких «х»-ов. Заседания литкружков в фабричных районах устраиваются с такой торжественной конспирацией, как будто вместо читки рассказов и пения революционных песен (ставни наглухо закрыты) будут изготовляться бомбы. Работницы-текстильщицы-интернатки, которым строжайше запрещен выход за ворота фабрики-монастыря-тюрьмы, ночью, после двенадцатичасового рабочего дня, мобилизовав всю свою природную женскую хитрость, прокрадываются на заседания. В деревнях литературные кружки выполняют функцию пастеровских станций для крестьян: кругом бегают члены патриотической ассоциации военных резервистов и фашистских ячеек «Экономического возрождения деревни».

В японской поэтической антологии VIII века нашей эры в «Сборнике десяти тысяч листьев»[162] идут, рядом с танками императоров, фрейлин, министров и воевод, произведения безымянных рыбаков и деревенских девушек. Японские профессора-литературоведы любят ссылаться на эту антологию и на биографию одного из первых поэтов Японии, жителя XVII века Басьо, который нищим странником ходил по деревням и жил на подаяния крестьян, самых горячих его меценатов. Соблюдая древнюю традицию, министерство двора каждый год устраивает танковый конкурс на заданную тему. Темы объявляются всенародно в конце каждого года. Примеры тем: «Холодный месяц освещает сливовые деревья», «Тень сосны отражается в воде», «Цапля летит по ясному небу», «Черепаха на скале», «Благородные и простолюдины встречают весну» и т. д. Газеты публикуют результат конкурса и имена лауреатов: пейзан из глухих провинций, получивших подарки с хризантемным гербом.

Профессора-литературоведы и гиды дают следующее объяснение иностранцам – послу, поэту Полю Клоделю или какой-нибудь аспирантке рио-де-жанейрского Азиатского музея, готовящей для издательства Бразильская академия том избранных стихов японских поэтов VIII–XII веков[163]:

У нас в Японии литературная культура проникла в самую гущу демоса. Умеют сочинять стихи все, до последнего батрака включительно. Об этом свидетельствуют наша классическая литература и конкурсы министерства двора.

Когда-нибудь, конечно, не раньше чем через десяток столетий, Бразильская академия издаст том произведений японских авторов первой половины XX века с раззолоченной под молитвенник обложкой, суперобложкой, футляром, двумя вступительными статьями и проникновенными комментариями. Если редактор книги – далекий потомок приведенной выше рио-де-жанейрской аспирантки – будет придерживаться фактических данных, то он напишет в предисловии следующее:

В эпоху «Десяти тысяч листьев» и во времена Басьо среди простых и безвестных рыбаков и возделывателей риса лишь изредка попадались поэты, но в тридцатых годах изумительного, перевернувшего всю историю человечества XX века в Японии, в результате дьявольски энергичной работы союза пуро-литераторов и сети литературных кружков, каждый третий рабочий и мелкий арендатор научились писать рассказы и стихи, беря материал из своей жизни, составлять лаконичные выразительные корреспонденции о забастовках и аграрных конфликтах, сочинять очень складно и зло летучки, наклеиваемые по ночам на стенах полицейских участков, на особняках директоров заводов и помещиков…

Рабочие и крестьянские литераторы не ограничились публикованием своих сочинений в рукописных журнальчиках, они посылали свои писания в центральные органы: Пуро-литературу и Литературную газету; там давались подробные критические обзоры продукции рукописных журнальчиков, причем не проводилось никакой разницы между произведениями признанных пуро-писателей-профессионалов и безвестных пролетариев-дилетантов.

Это массовое приобщение японского пролетариата к литературе, сопровождавшееся учащением забастовок на заводах и на рисовых полях, чрезвычайно тревожило тогдашнее правительство. Оно, ввиду стремительного обострения внутриполитического положения, стимулируемого экономическим кризисом и войной на материке, открыло серию репрессивных актов против пуро. Однако борьба не дала никакого эффекта, кроме роста расходов на содержание тюрем и премиальные полицейским. На место каждого убитого[164] или арестованного пуро-литератора становилось десять новых, прошедших учебу в литкружках и на курсах при филиалах. Пуро добились своей цели: пуро-литература стала неистребимой. Одной газете (в Кюсю), организовавшей новогодний конкурс на рассказы, пришлось объявить конкурс несостоявшимся, так как шестьдесят процентов присланных рукописей могли быть напечатаны только на русском языке.

Толстые журналы-ежемесячники, издаваемые издательствами-концернами, в связи с левением основного контингента читателей – интеллигенции – должны были печатать всё в больших дозах продукцию пуро-литераторов. Последние, не ощущая недостатка в темах и материале и совершенствуясь в литературной технике, всё более оттесняли эгобеллетристов и психографов на задний план в сфере ведущей литературы.

Затем редактор должен будет мимоходом указать на то, что против пуро попробовала выступить группа молодых мэтров и подмэтров под лозунгом искусства эро-гро-нон[165] (эротики-гротеска-нонсенса), идеологов золотой дансингхоллной молодежи и клерков, мечтающих о роскошной жизни; опубликовав несколько десятков новелл, гимназических упражнений под Морана и изобразив во всех позах времяпрепровождение киноактрис и кельнерш с токийскими денди, группа разбилась на мелкие группки с крикливыми названиями: «нонсенсисты», «неопсихологисты», «дугласисты» и т. д. Появляется группа литераторов, их творчество было критикой официально окрещено ультра-эро, часть их во главе с Маруки Садо[166] (псевдоним представляет собой японизованное маркиз де Сад) печатает свои вещи – эссе на эротические темы – в журналах, другая часть во главе с Умэхара Хокумэй[167], перейдя полностью на линию порнографии, публикует свои произведения в виде рукописей, пускаемых по рукам; Умэхара прославился, о нем стали писать в журналах, хотя он не напечатал до сих пор ни одной буквы в гласных изданиях.

Наконец, редактор напишет, что против мэтров и против пуро выступили развернутым фронтом «массовые литераторы». Они учреждают Общество пятого дня вместе с фашистской группой штаб-офицеров токийского гарнизона. Эти офицеры в свою очередь держат контакт с правым крылом социал-демократов и с террористическими кулацкими организациями. «Массовые литераторы» по команде объявляют центральной темой кровавые события эпохи, непосредственно предшествовавшей перевороту 1868 года – эпохи самураев-террористов, будущих переворотчиков. Причины этой героизации самурайских террористов 60-х годов стали понятны всем, когда по городу Токьо и по всем полкам пошли листовки офицеров-фашистов о необходимости «второго мэйдзийского переворота». Наряду с этой беллетристической подготовкой фашистского переворота «массовые литераторы», перейдя на темпы военных заводов, начинают продуцировать серии романов на темы о войне с неким государством на западных границах северной Маньчжурии (роман Тани)[168], о победоносной войне на Тихом океане (Наоки[169], Фукунага[170]), о подвигах японских войск в Маньчжурии и под Шанхаем и о прославленном самурае XIV века Кусуноки – японском Пожарском.

Что касается антивоенной пропаганды, проводившейся пуро, то редактор будет иметь многотомный материал, извлеченный из архивов цензурного отдела департамента полиции.

Пуро с первых же дней своей деятельности усердно занялись комментированием официальной истории Японии, стали показывать, как выглядит сзади воспетый всеми клод-фаррерами бандзай-патриотизм. Официальная история с дрожью в голосе рассказывает о героических брандерах японо-русской войны, тонувших с радостными «бандзай» у входа в Порт-Артур, чтобы блокировать его. Пуро Такэда в рассказе-монтаже «Пораженчество» дает фактическую поправку: по приказанию командующего действующей эскадрой вызывали матросов, желающих ехать на вышедших из употребления военных транспортах до первого японского порта. Охотников съездить на побывку в Японию оказалось слишком много. Все садились с криками «бандзай». Хлюпающие галоши выходили в открытое море, затем «поворот все вдруг»[171] – и направлялись прямо под перекрестный огонь порт-артурских фортов. Другой пуро написал книгу о победоносной экспедиции японских войск в Шаньдунь в 1928 году, вписанной золотыми иероглифами в героическую историю японского воинства. В книге пуро описывается, какое брожение происходило среди героической армии. Этот же пуро (Куродзима)[172] считается специалистом по сибирской интервенции, написал цикл рассказов, разоблачающих «героизм» японского воинства в борьбе с партизанами и мирным населением Приамурья и Приморья. Другие пишут о том, как предусмотрительно японских артиллеристов приковывают к орудиям во время боя, о случаях избиения солдатами ротных командиров за пристрастие к пощечинам, о том, как приходится под предлогом эпидемии срочно выводить войсковую часть во время маневров из деревни, где возникает аграрный конфликт. Редактор приведет длиннейший список произведений пуро, посвященных японской интервенции в Маньчжурии и Китае, оговорив, что в свое время все эти вещи не дошли до типографии из-за военно-цензурного террора, объявленного с осени 1931 года.

В конце редактор дает карту Японии, помещенную в январском номере 1933 года Пуро-литературы, с указанием пунктов, где утвердились пуро, несмотря на все контратаки белых.