Литературным событием этого года в Майане

является исповедь в шестнадцать тысяч девятьсот страниц,

написанная Ручко, под заглавием «Почему я не могу писать».

Maurois. Voyage au pays des Articoles[138]

В то время как стенографировали разговоры о коммерсиализме в литературе, а Кикути и его друзья, осыпаемые конфетти из энов, играли в маджан, соблазняли кельнерш в кафе на Гиндзе, курсировали в Одавару, приценивались к виллам и новым маркам «шевроле» – в это время мэтр Кассаи, тот, кого называли японским Бальзаком, начинал задыхаться. Через несколько лет он умер от чрезмерного употребления рисовой водки. На камне, под которым зарыли урну с пеплом, написали посмертное имя, которое наспех придумали буддийские монахи. Но в историю литературы этот могильный камень войдет в качестве заставки, открывающей собой главу о начале распада высокой, чистой литературы.

Кассаи выдохся первым из всех мэтров эгобеллетристики и комнатной психографии, он был олицетворением высокой литературы.

Выпустив несколько сборников новелл, Кассаи заметил, что больше писать не о чем. О том, как он пьет сакэ – уже написал; о ссорах с женой и ее родителями – тоже, о писателях, живущих в трех домах напротив через улицу и по обеим сторонам, – тоже. Больше не о чем. Но затем Кассаи нашел выход. Он стал писать о том, как он не может писать. Он становится специалистом по описанию писательской импотенции.

Сборники его рассказов «С ребенком», «Молодые побеги» состоят из похожих друг на друга новелл на одну тему: автор сидит у стола или гуляет и не может ничего написать, несмотря на строгие напоминания из издательства. Варьируются только описания погоды и детали мучений – тема остается неизменной. Вот типичные фразы из его рассказов:

Прошла осень, пришел Новый год, но всё равно не было энергии, чтобы предпринять что-либо. Не появлялось никакого настроения выдумывать или писать что-либо, похожее на беллетристику.

У меня голова совсем пустая. Из-за неприятностей, болезней, из-за кризиса в творчестве в течение двух-трех последних лет – у меня голова стала совсем пустой.

Я гулял по каменным плитам около храма, я ездил в город, чтобы поправить свое расшатанное здоровье. Но по-прежнему у меня не было настроения браться за кисть. С лета я не написал ни одной страницы.

Срок представления рукописи для новогоднего номера журнала уже надвигался, а у меня не было ни малейшего настроения писать что-либо.

11 декабря пополудни я получил заказное письмо с категорическим требованием прислать рукопись. Хотя я ожидал этого напоминания, но у меня закружилась голова, как будто перед припадком удушья.

А на гаппьокаях стали понемногу возникать странные споры. Когда тамада гаппьокая мэтр Накамура объявляет название очередного произведения, подлежащего обсуждению, часть присутствующих выступает с заявлением, что данная вещь не является рассказом, не относится к беллетристике.

Ряд мэтров во главе с Кикути стали отрицать за исповедями Кассаи на тему «почему я не могу писать» право называться рассказами. Кассаи, протосковав несколько недель за письменным столом, вымучил наконец статью, в которой настаивает на том, что его рассказы являются рассказами.

Начались долгие ночные дискуссии: какие вещи могут называться романом или рассказом. Оказалось, что мэтры гораздо увереннее разбираются в правилах беби-гольфа и в теории маджана, чем в жанрах «высокой литературы».

Было очень трудно спорить, ибо только в Японии, где столкнулись и смешались в кучу три поэтики – традиционная японская, классическая китайская и западноевропейская – существует такая пестрая номенклатура жанров.

В оглавлениях сегодняшних японских журналов фигурируют следующие термины (как правило, заглавие каждого литературного произведения снабжается точным указанием, к какому жанру относится вещь):

Тьохэн-сьосэцу – роман.

Тюхэн-сьосэцу – повесть.

Тампэн-сьосэцу – рассказ, новелла.

Эти три категории сьосэцу (чистая беллетристика) идут в отделах «сосаку» – произведений «чистой литературы».

Сьохэн (дословный перевод: вещь в ладонь величиной) – маленькая новелла.

Тюканмоно (дословный перевод: промежуточная вещь) – помесь беллетристики с эссе.

Иомимоно (дословно: вещь для чтения, т. е. чтиво) – развлекательное чтение.

Затем идет группа терминов из семьи эссе:

Дзацубун (смешанное писание).

Дзуйхицу (вслед за кистью).

Кансо (изложение, впечатления и размышления).

Косьо (исследовательское эссе)[139].

Бесплодные поиски затерявшейся где-то пограничной линии чистой беллетристики продолжались недолго. Эту линию постановили считать утратившей свою силу. Один из первостатейных критиков-мэтров, Кавадзи[140], провозглашает: надо освободить эгобеллетристику от рамок романа – повести – рассказа, надо провести «эссеизацию беллетристики»; а мэтр Муро[141] аргументирует необходимость создания «беллетристики, которая не похожа на беллетристику».

И пошли дальше.

Журнал мэтра Кикути, стотысячнотиражная Литературная летопись, берет на себя миссию «эссеизации беллетристики» – ввода в обиход высокой литературы материала, до сих пор обитавшего в газетных хрониках, журнальных отделах смеси, в записных книжках литераторов и просто в ящиках их письменных столов. Восемьдесят процентов Летописи отводится:

1) литературному сырью – дневники, анекдоты, курьезные факты, рудименты новелл, сюжеты, сплетни, письма, наброски тем, шутки, и

2) эссе – воспоминания, фельетоны, черновые записи, рассуждения на любые темы: о кушаньях из бобов, половых извращениях, теории игры в теннис, психологии рыболовов, этикете на банкетах, каллиграфическом ремесле, привычках породистых псов, китайском фарфоре, случаях из жизни литераторов и т. д.

Та часть мэтров, которая обзавелась мануфактурными предприятиями, стала продуцировать бульварные романы и детективные повести для чтивных журналов.

Произведения «чистой литературы» пишутся только для гамбургского счета, только для того, чтобы поддерживать квалификацию члена касты мэтров.

Внутри касты уже начинался разброд, Бунсидо расползалось по швам. 1930 год был годом происшествий на улице литераторов. Три мэтра убежали из Токьо в горы и постриглись в монахи. В годовых обзорах литературы была зафиксирована драка двух мэтров: Кикути, обидевшись на Хироцу за то, что тот изобразил его в неприглядной позе в одном рассказе, вцепился в разоблачителя в присутствии публики. Начались скандальные истории с присвоением чужих рукописей. Репортеры по госсипу ночуют у телефонов. Литературная летопись объявляет гаппьокай журнала Синтьо узурпаторским учреждением. Литературные юноши, вместо того чтобы идти в передние к мэтрам, собираются в маленькие группки, издают в складчину тоненькие журналы с пасквилями на преждеродившихся.