Указанное выше замешательство возникает прежде всего там, где вполне обоснованно видят главный источник наших трудностей – а именно в вопросах веры. Уже одно предчувствие есть шаг вперед по сравнению с полным безразличием позднего либерализма и еще худшими явлениями. Катастрофы Второй мировой войны открыли многим (скажем прямо: широким массам) их нищету, каковой они раньше не осознавали. В этом – продуктивная сила боли, а при первых признаках исцеления требуются особая забота и бережное отношение.

Естественно, что в такой ситуации первыми на ум приходят церкви. Это служение – их святой долг. Но тут же возникает вопрос: способны ли они помочь? Иными словами, в какой мере они еще обладают средствами спасения? Игнорировать эту проблему нельзя, так как именно в необследованных зданиях веры могли накапливаться взрывчатые вещества для нигилистического переворота. Тогда нельзя исключать того, о чем мы говорили вначале: обряд благословения, утративший связь с трансцендентным, станет пустой формальностью, механическим действием – как и всё прочее. Более того, он окажется хуже обычных ритуалов, ибо будет лишь симулировать ценности. Тот самый случай, когда один оборот двигателя имеет больше силы и смысла, чем бесконечное повторение молитвенных формул. Последние уже сейчас отпугивают многих, чье зрение обострилось благодаря нигилизму.

Поставленный таким образом вопрос не останется долго в подвешенном состоянии – предугадать это легко. Момент пересечения линии чреват новым поворотом бытия, и в нем начнет просвечивать то, что есть на самом деле. Это будет очевидно даже для самого незрячего. И новые праздники не заставят себя долго ждать.

Но находясь по эту сторону линии, нельзя судить по существу. Остается лишь нигилистический конфликт, в котором, без сомнения, не только разумнее, но и достойнее встать на сторону церквей, чем на сторону их противников. Это стало ясно совсем недавно и очевидно до сих пор. В конце концов, лишь нескольким солдатам и церкви мы обязаны тем, что дело не дошло до открытого каннибализма и восторженного поклонения зверю под ликующие крики толпы. Порой мы оказывались в шаге от этого; на развевающихся флагах уже плясал отблеск каиновых празднеств, и эти флаги развеваются до сих пор. Прочие же силы, чем социальнее и гуманнее они себя вели, тем быстрее обращались в бегство. Пора перестать потворствовать им в омертвении и разложении.

Дальнейшее вытеснение церквей либо полностью отдаст массы во власть технического коллектива, этого первого эксплуататора[26], либо бросит их в объятия сектантов и шарлатанов, ныне толпящихся на каждом перекрестке. Здесь сходятся воедино век прогресса и два столетия Просвещения. Раздаются даже предложения предоставить массы их собственной воле, которая так явно толкает их к самоуничтожению. Это означало бы увековечить рабство, от которого уже стонут миллионы, – рабство, превосходящее ужасы Античности, но лишенное ее света.

Зафиксируем это во избежание расхожих недоразумений. Далее следует оговориться, что теология отнюдь не пребывает в состоянии, позволяющем ей противостоять нигилизму. Скорее она ведет бой с арьергардом Просвещения, оставаясь сама вовлеченной в нигилистический дискурс.

Гораздо более обнадеживает, что отдельные науки самостоятельно открывают такие картины, которые могут быть истолкованы в теологическом духе, – прежде всего, это астрономия, физика и биология. Вероятно, пройдя фазу экспансии, они вновь приближаются к конденсации – к более ограниченному, четкому и, возможно, более человеческому видению, при условии переосмысления самого этого понятия. Здесь следует остерегаться поспешных интерпретаций; лучше всего положиться на результаты. Теперь в экспериментах ставят новые вопросы. Это порождает и новые ответы. Чтобы получить из них новое знание, философии окажется недостаточно.

Нехватка менее всего ощутима там, где довлеет богослужение – в своем ортодоксальном ядре. Оно, пожалуй, единственное, что пересекает линию не разложившись, но даже в разложенном виде приносит колоссальные перемены. Нехватка будет проявляться сильнее у протестантов, чем у католиков, а значит, их помышления будут больше направлены на мирскую суету и благоденствие. Духовным авторитетам придется делать выбор. Это в свою очередь приведет к тому, что теологические темы будут всё активнее проникать в литературу. Во Франции это имеет под собой давнюю традицию. Приспособление автора к церкви и, наоборот, отмежевание от нее образуют извечный конфликт. Новая экзегеза разжигает спор между пророками и первосвященниками – подобный тому, что развернулся между Кьеркегором и епископом Мюнстером[27], – и он будет повторяться вновь и вновь. Теологический роман, переживший упадок после Стерна, возникает вновь, причем в англосаксонских странах; порой за него берутся те же авторы, что еще вчера описывали «сверхчеловека» или «последнего человека»[28].

Эти три факта – метафизическое беспокойство масс, выход отдельных наук из коперниканского пространства и появление теологических тем в мировой литературе – представляют собой позитивные явления высшего порядка, которые можно правомерно противопоставить чисто пессимистическим или апокалиптическим оценкам ситуации. Сюда же относится и своего рода порыв, одновременно трезвая и решительная готовность, какой не замечали с такой ясностью после 1918 года. Ее чувствуешь именно там, где боль достигала максимума; этот порыв отличает немецкую молодежь. Она выглядит значительнее, чем в дни побед, когда возвращается домой, пройдя через горнило испытаний – сквозь руины, котлы и губительный плен. Теперь нет прежней заносчивости, но взамен растет новая отвага – в готовности испить чашу до дна. Для наступления это плохая черта, но для сопротивления она дает огромные силы. Они умножаются у безоружного.