Визит к Анатолю Франсу. Чрезвычайно элегантный лифт – черный, как эбеновое дерево, – доставил меня в его номер или кабинет. Дверь была слегка приоткрыта; угловая комната была полностью красной. Я постучал, и Франс тут же пригласил меня войти. Это был высокий стройный мужчина лет сорока с небольшим, гладко выбритый брюнет, совсем не похожий на его портреты. На нем была черная, удивительно ладно сшитая бархатная куртка. Разговор сначала зашел о его новом романе, название которого я, проснувшись, помнил, но тут же забыл. Последовала дискуссия, сопровождавшаяся довольно резким расхождением во мнениях, вежливая, но неприятная. Затем мой взгляд упал на две фотографии. На одной был изображен сам Франс, на другой – женщина, одетая по-старомодному элегантно, с глубоким декольте, я сразу узнал актрису и восхитился ее необыкновенной красотой. Это была мать писателя. Я тоже из театральной семьи, сказал я: моя мать была знаменитой певицей. В этот момент произошло превращение. Франс, пришедший в бурный восторг от моего признания, на моих глазах преобразился в молодую, весьма соблазнительную женщину с вызывающе торчащей из выреза черного кружевного платья грудью и в черных шелковых чулках. Я поцеловал ее в грудь, в губы, погладил ее ножки, и мы решили, что она станет моей любовницей. Затем она спросила меня – была пятница, – не хочу ли я пойти с ней в оперу в следующий вторник на «Женитьбу Фигаро». Я горячо согласился. Она сказала, что хочет пойти на дневной детский спектакль. Это привело меня в крайнее замешательство. Я попытался объяснить ей, что уже пригласил на этот детский спектакль Мориса Равеля. Я вполне вразумительно описал его психическое заболевание, добавив в заключение, что теперь он может посещать только детские спектакли, и поэтому я не могу ему отказать. Но я чувствовал, что это не помогло, и проснулся со страхом, что моя новая любовь отцвела, не успев как следует созреть.