В состоянии глубокой подавленности, по-видимому вызванном болезнью. Я присутствовал в составе большой группы на прощании с Лавалем, которого вели на казнь[32]. Это напоминало семейную сцену с поцелуями и слезами. Я спокойно заговорил с осужденным; он был в черном, галстук – белый; поговорить с ним представлялось мне моим долгом. Однако непосредственно перед тем, как процессия палача тронулась в путь, меня охватило чувство, что он абсолютно беззащитен. Я подошел к нему; но сначала его подтолкнули локтем, чтобы привлечь его внимание ко мне. Я взял его за руку и сказал: «Au revoir, Pierre»[33], – и он поблагодарил меня. Затем процессия двинулась вниз по некоему подобию искусственно сооруженных американских горок. Вроде бы была возможность с разных точек еще раз увидеть его вблизи. Но даже с ближайшего места обзора я его не увидел – словно процессия заблудилась по пути вниз. Тем временем моя мать, которая, как и я, замешалась среди прощающихся близких, запела чистым молодым голосом с большой силой «Когда матушка твоя…» Малера из «Песен об умерших детях»[34]. Я подпевал всю песню. Внезапно, еще во сне, до меня дошел смысл ее траурных причитаний: я сам был Лавалем, предавшим французский язык ради немецкого. В неописуемом ужасе, с бешено колотящимся сердцем я проснулся.