Когда я проснулась утром в пустой постели, на лице сама собой появилась улыбка. Никаких ворчливых Финов, никаких оправданий! Только горы, снег, доска и ветер свободы! Зря я так убивалась из-за того, что Фина не было с нами в первые дни поездки. Нужно было наслаждаться сполна. И сегодня я была намерена этим заняться.

За окном ревела метель. Погодные условия не подходили для катания с высокой горы – в дверную щель зловеще завывала вьюга. Но со мной такое не впервой, так что я готова к любой непогоде. Утеплилась лучше прежнего, собрала рюкзак: несколько шоколадных батончиков, термос с кипятком, пакетики с чаем – быстрорастворимый кофе я не воспринимала – и два наскоро слепленных сэндвича. На всякий случай положила даже гигиенические принадлежности и обезболивающее. Мало ли что.

Мы выдвинулись к фуникулеру в полдень, когда метель чуть стихла и лишь изредка толкала нас в спину. Не только мы решили рискнуть – на склоне оказалось не меньше пятидесяти человек.

Однажды я решила, что смогу раскрепоститься и победить страх риска, если найду свой вид спорта. Я посмотрела какой-то фильм – уже не вспомню название – и увидела сноубордистов. В тот момент я поняла, что должна попробовать. Как же я боялась в свой первый спуск и насколько жаждала этого сейчас – несравнимые ощущения! Шаг за шагом я строила свою личность и искала себя. Кто-то боролся со страхом в моем рабочем кабинете, я же – скатываясь вниз с горы без каких-либо барьеров.

Друзья отставали, а я влилась в ритм и набрала идеальную скорость, успевая при этом рассмотреть тех, кто ехал рядом. Так я и заметила «ковбоев». Пришлось тут же сменить траекторию, чтобы с ними не столкнуться.

Финальный спуск мы совершали поздним вечером, когда солнце сдавало свои полномочия луне и небо превратилось в кусок плавящегося металла. Эва и Майлз благородно держались весь день, пытаясь шутить и заботиться обо мне, но под вечер все же заговорили о случившемся.

– Давайте поговорим об этом по пути в Окленд? Времени будет много, а сейчас я не хочу портить себе настроение. Я так давно хотела покататься здесь!

– Не вопрос! Нам нужно успеть на последний фуникулер. Побежали! – махнул головой Майлз, и мы поспешили за ним.

Эва и Майлз запрыгнули первыми, но я врезалась в таких же спешащих лыжников и упала. Добрые люди помогли мне встать, и вместе мы побежали к следующей кабинке. Парочка запрыгнула первой, а я вспомнила, что оставила свои вещи на скамье у спуска, и снова побежала, чтобы не упустить шанс убраться отсюда до следующего утра. Рядом с брошенным рюкзаком на снегу что-то поблескивало. Я наскоро схватила предмет – оказывается, подаренный Эвой камень выпал из кармана. Стоит ли воспринимать это как знак?

В итоге я кое-как успела запрыгнуть на последнее место. Только я обрадовалась, как кабинка резко покачнулась. От неожиданности из груди вырвался крик.

– Прошу прощения! Еле успел! – пытался отдышаться парень. Он поднялся и уселся рядом, когда открытая кабинка уже летела по воздуху. – Зубная фея?!

О нет! Только не это!

– Не рада меня видеть? – прыснул он. Похоже, я сказала это вслух. – Теперь-то мы можем поговорить.

– А кто сказал, что я хочу разговаривать?! И вообще, перестань называть меня Зубной феей, у меня есть имя! – прикрикнула я, и мне сразу стало стыдно. Коул ведь ни в чем не виноват, это я оплошала. – Извини.

– Нет, это ты меня прости. Я все пытался заговорить с тобой, чтобы извиниться: мне не следовало трогать тебя и поддаваться твоему сексуальному нападению. Я ведь видел, что ты пьяна.

Если бы мороз уже не окрасил мои щеки в алый, они бы наверняка вспыхнули от стыда.

– Интересная интерпретация, – фыркнула я. – А зачем же поддался?!

– Начнем с того, что ты сказала, что «ждала этого долгое время»… – Коул процитировал меня с наигранным жаром. Мне захотелось стукнуть его, но я еле удержалась от смеха. – Откуда мне было знать, что ты говорила не со мной?

– Ладно, извинения приняты. Нелепый случай. В свое оправдание хочу сказать, что до этого я не то что не напивалась, я пила-то пару раз за всю жизнь.

Я намеренно смотрела по сторонам, чтобы не встречаться взглядом с Берном. И конечно, чтобы рассмотреть захватывающие пейзажи с высоты птичьего полета. Фуникулер громко гудел, впереди покачивались пустые кабинки и не было видно ни одного человека. По сторонам раскинулись сосны, покрытые шапками снега, а вид горы сверху так и хотелось назвать восьмым чудом света.

Близились сумерки. Волшебные закаты Джексона никогда не повторялись, всегда были разными, каждый день удивляя новыми линиями и оттенками. Сегодня – темно-лиловый, а по центру, у горизонта, – макушка заходящего солнца.

– Боже, как красиво… – на выдохе проговорила я, позабыв, о чем мы говорили раньше.

– Да, здесь всегда так, – с гордостью произнес Коул.

– Всегда? – переспросила я. Между нами расположился мой рюкзак, и я придвинула его к себе, освобождая больше места для Берна. – Ты из Джексона?

– Нет, из Шайенна. То есть из Вайоминга, если ты об этом.

Повезло же ему! Я обожала штат всем сердцем! На моем лице сама собой появилась улыбка.

– Что смешного? – возмутился Берн.

– Нет-нет, совсем ничего! Я просто представила, каково жить здесь. Я люблю Вайоминг.

– Так ты не местная?

– Из Окленда, – сморщившись, ответила я. – Вроде как ты должен любить свой родной город, каким бы он ни был, но у меня не получается.

– А почему не переберешься сюда? – Коул буднично сыпал вопросами, словно мы знакомы целую вечность, будто между нами не было никакой неловкости.

– Ну… – Ладно уж, ехать нам еще как минимум полчаса. Вряд ли мы увидимся снова, так что почему бы не поговорить по душам, а? – Я не умею выходить из зоны комфорта, понимаешь? Боюсь всего нового. Боюсь… Нет, скорее не умею резко что-то менять. Всю свою жизнь я прожила в одном городе. Эти поездки на склон – наша с Эвой традиция, отдушина, благодаря которой я… раскрепощаюсь что ли.

– Ого! – Коул снял маску и посмотрел на меня с открытым ртом. – Ты сказала мне за один раз больше слов, чем за все наше знакомство. Задел за живое?

– Типа того, – хмыкнула я и снова отвернулась.

Что-то было в его красивом лице, в отражении заката в его глазах, что кричало: «Опасно! Не смотреть дольше трех секунд!» – Тебе скучно здесь, в Вайоминге?

Коул усмехнулся и почесал подбородок:

– Нет, мне интересно. Я не из тех, кто умеет сидеть на месте, вот и уточнил.

– Точно, ты ведь наверняка гастролируешь. А из меня не вышел бы музыкант. Я умею и хочу сидеть на месте.

– А вот и не хочешь. Как ты сама сказала, ты просто боишься выйти из зоны комфорта. А что для тебя комфорт?

Я призадумалась. Комфорт для меня? Папа, работа. Но ведь работать я могла где угодно, стоматологи везде востребованы, да и с деньгами после трудоустройства проблем не было. Да, может, я не получаю как в частных клиниках Нью-Йорка или Сиэтла, но для Окленда более чем достаточно. А что еще? Эва? Но Эва… теперь все изменится. Она выйдет замуж. Подруга-непоседа будет путешествовать с Майлзом, и я буду там не к месту – все-таки они станут семьей. Фин? Фин – это скорее про стабильность, чем про комфорт.

Предсказуемость. Да, вот к чему я привыкла. Ничего из ряда вон выходящего. Вся наша жизнь проходила чуть ли не по расписанию. Даже секс, черт побери, не позже одиннадцати вечера. И боже упаси разбудить Фина ночью!

И это я! У забитой тихони либидо мощнее, чем у состоявшегося мужчины!

– Мне кажется, я вижу, как у тебя в голове крутятся шестеренки, – хохотнул Коул.

– Просто эта поездка – самая странная из всех, что у меня были. Обычно я как минимум не выступаю на сцене и не набрасываюсь на чужих мужчин.

– Я, вообще-то, ничей, – подмигнул Коул, на что я закатила глаза, хотя в груди от его слов затрепетало.

– Давай лучше ты расскажешь о себе? Моя жизнь настолько скучна, что ты уснешь уже на третьем предложении.

– Я так не думаю. – Коул развернул корпус в мою сторону и положил руку на спинку сиденья так, что ладонь практически касалась моей спины. – Точно не скучнее моей.

– У Ковбоя априори не может быть скучной жизни, – усмехнулась я, рассматривая свои руки.

– О-о-о, теперь и у меня есть прозвище! И как я, по-твоему, живу?

– Типично для музыканта: секс, алкоголь и рок-н-ролл, – предположила я.

– Не думал, что ты из тех, кто вешает ярлыки и мыслит стереотипами, – не скрывая осуждения, ответил Коул.

– А что, ты вяжешь крестиком по вечерам?

Он умолк, и мне стало ужасно неловко. Снова. Берн стал первым (после выпуска из школы, конечно), кто так часто заставлял меня краснеть за каких-то десять минут общения. Но что еще удивительнее – общаться с ним было так легко, будто мы старые знакомые. И мне, вопреки здравому смыслу, хотелось узнать побольше о том, чем он жил.

– Я типичная тихоня. Стеснительная заучка, – призналась я в знак примирения.

Коул помолчал пару секунд и все же прыснул:

– Стеснительная? Ну, я бы точно не назвал тебя…

– Полегче, Ковбой. Я попыталась извиниться и уже готова забрать свои слова обратно!

– Прости. Продолжай. – Руку со спинки он так и не убрал, и периодически я ощущала легкое прикосновение его пальцев. – Мне интересно, почему с такими золотыми руками ты выбрала бормашину, а не пианино?

Я хихикнула, наша кабинка резко дернулась, и рука рефлекторно потянулась к ноге Коула, его же – мгновенно ухватилась за мое плечо. Но затем раздался скрип, и мы поехали дальше. Мы убрали друг от друга руки и, конечно, сделали вид, что не трогали друг друга.

– Я же боюсь сцены, забыл? Да и никогда не мечтала о музыкальной карьере. В школе я была местной грушей для битья, поэтому единственной мечтой стало вырасти и научиться давать отпор. Или хотя бы внушать тот же страх, что внушали мне. Представляешь, как я радуюсь, видя бывших одноклассников в своем стоматологическом кресле?

Коул громко расхохотался – искренне и заразительно, так что я сама не смогла сдержать широкую улыбку и невольно расслабилась.

– Да ты опасная, Зубная фея! Кажется, о таком способе мести я никогда не слышал. Еще и оригинальная!

– Ага, точно. Кроме того, в Окленде господствует нищета. Мой отец мечтал видеть меня на сцене, но я рано поняла: уйди я в уличные артисты – ведь кто возьмет меня сразу в популярную группу? – мы так и останемся с пустыми тарелками. Да и я была такая невзрачная… Ты бы видел мои очки! С моими тонкими чертами они занимали пол-лица!

Я нервно усмехнулась, но Коул не улыбнулся в ответ. Он легонько коснулся моего бедра, и в этот раз мне не захотелось отстраняться.

– Ничто не давало им права обижать тебя, Прю.

Ого! Меня назвали по имени! А мне уже понравилось то глупое прозвище…

– И ты красива. Очень красива. В очках или без.

Я сглотнула и посмотрела в его темные, как окутывавший нас сумрак, глаза. Распахнула рот, не зная, улыбнуться или расплакаться. Его взгляд был серьезен, как если бы он говорил непреложную истину. Но, видимо, ощутив напряжение, Берн добавил:

– А уж какое у тебя тело! Любой мужчина мечтает о… – Коул изобразил округлые формы, и я стукнула его по плечу.

– Не дай бог ты окажешься в Окленде и у тебя заболит зуб, – прошипела я.

– Точь-в-точь Кэндис Свейнпол[6], я сразу подметил!

– Все, прекрати! Не нужно мне льстить, чтобы поднять настроение. Но я ценю твою поддержку, – я кое-как удержалась от смеха.

Коул провел пальцами по моей шее – жаль, воротник мешал прочувствовать это прикосновение, – и я повернулась к нему.

– Я говорю абсолютно серьезно, даже если выгляжу как саркастичный придурок, – ровным тоном заявил он.

И снова я попыталась что-то найти в его глазах. Издевку? Желание использовать? Впервые в жизни со мной говорят так…

Его пальцы на моей шее напомнили о том, как совсем недавно Коул исследовал мое тело – медленно, словно выжигая невидимые узоры в самых чувствительных местах. Я невольно закусила губу, чтобы унять покалывание внизу живота.

– Расскажи мне, что отличает тебя от стереотипных музыкантов? – протараторила я, чтобы разогнать неловкость.

Коул, явно разочарованный сменой темы, громко вздохнул и устремил взгляд на уже темно-фиолетовое небо – из облаков выглянула луна и одна за другой загорались звезды.

– Ну… может, и ничего, – хохотнул Берн. – Насколько я понимаю, у тебя не было финансовой стабильности в детстве, поэтому сейчас тебе сложно покинуть выстроенную зону комфорта. У меня всегда была другая цель.

Мой дед был музыкантом. Он гастролировал по соседним штатам на стареньком пикапе в компании двух друзей и давал благотворительные концерты – это были послевоенные годы. Все это время бабушка ждала его на нашем ранчо с мамой на руках, а дед через знакомых направлял ей деньги. Бабушка никогда не знала, сколько и когда он передаст, и голод не обошел их стороной. Она злилась, что дед не может устроиться на нормальную работу, как все мужчины в городе, и обеспечить им стабильность.

Я затаила дыхание и не сводила глаз с Коула – так интересно он рассказывал о своей семье. Не ожидала, что он вообще поделится со мной чем-то личным.

– Дедушка до безумия любил маму, а потому на долгое время отказался от музыки, чтобы обеспечить ее и дать ей образование. Но он никогда не бросал гитару, никогда не переставал петь. В итоге моя мама, выросшая в постоянных спорах о том, что музыка – это прямая дорога к бедности, искала себе исключительно стабильного мужчину. И нашла!

– Чем занимается твой папа? – улыбнулась я.

– Офисный клерк, которого стабильно повышают раз в три-четыре года, – подмигнул Коул и снова посмотрел на небо. – А потом родился я.

– И устроил бунт? – хихикнула я.

– Меня часто оставляли на ранчо у бабушки с дедом. Помню, дед рассказывал захватывающие истории о ковбоях, о времени, когда прокладывали железную дорогу… и, конечно, пел мне и втайне учил играть на гитаре.

Я представила ранчо, костер во дворе, Коула с дедушкой в кресле-качалке, тайком в ночи слушающих треск ветвей и играющих на гитаре. Всегда мечтала о такой… Казалось бы, мелочи.

– Он не подстрекал меня, – хохотнул Коул, вспоминая деда. – Дело в том, что…

Кабинка вдруг издала громкий скрежет и резко остановилась. На этот раз мы с Коулом, не стесняясь, схватились друг за друга и за крепления. Сердце бешено забилось, мешая ровно дышать и мыслить.

– Господи! – воскликнули мы одновременно.