11 марта 1985 года Коммунистическую партию Советского Союза возглавил Михаил Горбачев. На тот момент СССР уже находился в «предкризисной» ситуации. Другими словами, страна очевидно страдала от множества проблем, ни одна из которых еще не была критической – но все они росли на глазах[405]. Горбачев был полон решимости вырваться из «эпохи застоя» – так он назвал последствия политики своих предшественников, не менявших политику и ждавших, пока все в стране образуется само[406].
Среди приоритетов Горбачева было заключение всеобъемлющего соглашения с США о контроле над вооружениями. США на протяжении уже десятилетия занимались перевооружением и модернизацией атомного оружия. Перевооружение началось в период администрации президента Джимми Картера (1977–1981) и было продолжено президентом Рональдом Рейганом (1981–1989). В период с 1979 по 1986 год доля оборонных расходов США в ВВП выросла с 4,5 до 6 % – это был самый большой скачок со времен окончания войны во Вьетнаме[407].
Обе стороны вынашивали мысли о контроле над вооружениями, но положение осложнялось расширением спектра новых видов вооружений. Помимо ядерных ракет, которые можно было запустить по городам противника из подземных шахт и подводных лодок, появились мобильные ракеты наземного базирования с миниатюрными ядерными боеголовками для использования против сухопутных войск в Европе, а также американский проект противоракетной обороны космического базирования. Обе стороны чувствовали растущую угрозу.
Горбачев хотел убедить Запад в том, что Советский Союз не является ни стратегической, ни растущей угрозой. Публично он объявил односторонний мораторий на проведение ядерных испытаний и возобновил предложения по ограничению развертывания мобильного ядерного оружия наземного базирования. В частном порядке он был убежден, что многолетняя секретность, в которой Советский Союз держал численность своих вооруженных сил, а также обман по поводу его военных расходов наносят ущерб внешней безопасности страны.
Встретившись с Рейганом в Рейкьявике (Исландия) в октябре 1986 года, Горбачев почувствовал, что согласие почти достигнуто, и после неудачи лишь сильнее осознал, насколько сильно на Западе недоверие к официальным советским заявлениям[408]. За несколько месяцев до встречи в Рейкьявике произошла Чернобыльская ядерная катастрофа, и первоначальное молчание правительства СССР по ее поводу вновь усилило недоверие к готовности СССР вести откровенные переговоры по военным вопросам, а также недоверие лично к Горбачеву[409].
О том, что произошло дальше, мы рассказываем на основе личных документов Виталия Катаева, высокопоставленного руководителя советской оборонной промышленности и специалиста по контролю над вооружениями. 21 ноября 1986 года ЦК КПСС принял постановление «О повышении открытости военной деятельности СССР». Формально инициатива исходила от Владимира Петровского, заместителя министра иностранных дел по вопросам разоружения (Министерство иностранных дел в то время возглавлял Эдуард Шеварднадзе, впоследствии президент Грузии). В нашем распоряжении нет точной формулировки постановления, но в бумагах Катаева есть комментарий Олега Белякова, секретаря ЦК по оборонной промышленности[410].
«По мнению МИД СССР», писал Беляков, повышение открытости «позволило бы советской стороне занять наступательную позицию в вопросах военной деятельности на международных форумах и не допустило бы враждебных нам спекуляций о недостатке достаточной информации по этим вопросам». В рукописном дополнении, часть которого оторвана, текущая цифра 19 миллиардов рублей названа «неубедительной» с точки зрения претензий СССР на стратегический паритет с США.
Политбюро поручило группе из четырех человек подготовить доклад о способах и средствах обеспечения большей открытости. В эту четверку вошли Юрий Маслюков и Валентин Смыслов (заместители главы Госплана), Николай Емохонов (заместитель главы КГБ) и маршал Сергей Ахромеев (начальник Генерального штаба Вооруженных сил)[411]. Мы еще не раз встретимся с Ахромеевым и Маслюковым.
Прошло полгода, но дело не сдвинулось с места. В апреле 1987 года Беляков, заведующий отделом ЦК по оборонной промышленности, сообщил причину задержки: «Госплан считает недопустимым публиковать фактические размеры расходов на оборонную деятельность СССР, но не предлагает никакого выхода из создавшегося в результате этого положения»[412].
Не вполне ясно, кто прежде всего воспротивился политике большей открытости. Если Беляков обвинял в этом Госплан, то Катаев в своей записке винил во всем военных, потому что «уровень секретности в стране традиционно определяли военные»[413]. Прав ли был Катаев или нет, его воспоминания ясно показывают, что главным противником раскрытия оборонной информации был маршал Ахромеев, самый старший по званию военный в стране.
По словам Катаева, Ахромеев основывал свое сопротивление на нескольких аргументах. Прежде всего он исходил из того, что если опубликованные данные расходов на советскую оборону не внушают доверия, то имеющиеся секретные цифры ненамного лучше. Из-за пробелов в данных они тоже сильно занижают реальную стоимость советской военной деятельности. Их публикация не поможет; она вызовет гораздо больше вопросов, чем ответов. Ахромеев боялся возможной реакции граждан СССР:
Кто же поверит, что у СССР такой маленький военный бюджет. У простых людей, у депутатов Верховного Совета сразу возникнут вопросы к руководству страны и к военным – как можно при таком малом бюджете обеспечить паритет с американцами, у которых военный бюджет намного больше? Выходит, руководители обманывают народ, прикрываясь секретностью[414]?
Не в меньшей степени Ахромеев опасался и международного резонанса:
Сравнение бюджетов СССР и США навело бы на мысль о том, что претензии руководства СССР на противостояние США «на равных» являются блефом, так как бюджет СССР был в несколько раз меньше бюджета США. В то же время руководство СССР было бы обвинено в обмане[415].
В ответ на подобные сомнения советское руководство будет вынуждено подробно раскрыть секретные цифры и в точности объяснить, почему и они недостаточно велики:
Ответить на эти вопросы будет сложно, придется говорить о разнице в стоимости рабочей силы и сырья в СССР и за рубежом, о социальных путях распределения части дохода в СССР, сравнивать покупательные способности рубля и доллара[416].
Говоря «о социальных путях распределения части дохода в СССР», Ахромеев, очевидно, имел в виду традиционный советский подход, когда правительство, получая немалые налоговые поступления от производства и продажи населению потребительских товаров, вместе с тем субсидировало тяжелую и оборонную промышленность. Тот факт, что налоги на потребительские товары использовались для субсидирования других секторов экономики, приводил к искажению относительных цен, с которыми сталкивались покупатели: гражданские потребительские товары продавались дороже своей себестоимости, в то время как цены на технику и оружие были ниже себестоимости. Таким образом, значительная часть военной деятельности страны фактически оплачивалась из сумм, выделенных на поддержку экономики, а не армии. Видимо, именно это и имел в виду Ахромеев.
В результате рубль в руках советских военных ведомств обладал большей покупательной способностью по отношению к государственным товарам, чем гражданский рубль. Но в экономике США подобного искажения относительных цен не было. Таким образом, если исходить из цен в обеих странах, получалось, что советская экономика поддерживает текущий уровень военной деятельности за счет меньших жертв со стороны потребителей, чем экономика США. Чтобы исправить это впечатление, потребуется детальное сравнение покупательной способности двух валют, как заметил Ахромеев.
Но Ахромеев не учел, что занижение советских оборонных расходов нельзя было скорректировать путем простого добавления стоимости прямых субсидий, которые получала оборонная промышленность СССР. Прямые субсидии были лишь верхушкой айсберга. Существовали и косвенные субсидии, снижавшие цены на военную продукцию. К примеру, на первый взгляд не кажется, что субсидии на хлеб и мясо имеют какое-либо отношение к обороне. Но они снижали расходы на оплату труда во всех отраслях производства, как в гражданской, так и в военной. Возможно, рабочие оборонной промышленности имели льготный доступ к субсидируемым хлебу и мясу, которые другим пришлось бы покупать на городских рынках по гораздо более высоким ценам. Льготный доступ к продовольственным субсидиям мог бы непропорционально снизить стоимость оружия. Это тоже пришлось бы учесть. Скорее всего, окончательный эффект всех прямых плюс косвенных субсидий на относительную стоимость военной и гражданской продукции можно было бы определить, только отменив их все и наблюдая за теми последствиями, к которым это приведет.
Можно ли это было сделать вообще? Да, время от времени советское руководство пыталось привести цены на промышленные товары в соответствие с затратами (это называлось «реформой ценообразования»), чтобы вернуть рентабельность убыточным предприятиям и устранить перекрестное субсидирование. Проведение подобных реформ было дорогостоящим и трудным, и в скором времени убыточные предприятия вновь начинали субсидироваться за счет прибыльных[417]. В 1987 году ожидалось, что советские экономические реформы, за которые выступает Горбачев, будут включать в себя комплексную реформу государственных цен, но реформы еще не начались.
С ценой советского оружия на внутреннем рынке обороны был связан вопрос о его экспортной цене. Советский Союз устанавливал цены на экспорт, исходя не из производственных затрат, а из того, что мог предложить внешний рынок. Уже по одной этой причине производственные затраты были тщательно охраняемой коммерческой тайной. Ахромеев опасался, что, если придется обнародовать субсидированные рублевые цены на оружие на внутреннем рынке, это вынудит СССР к снижению внешних цен и уменьшит прибыли от торговли оружием:
Публикуя сведения о малой себестоимости производства военной техники в СССР, мы можем повредить нашему военно-техническому сотрудничеству, а мы работаем по мировым ценам и получаем хорошую прибыль[418].
Наконец, Ахромеев утверждал, что недостоверность смехотворно низких цифр военных расходов, публиковавшихся в это время, предоставляет Советскому Союзу скрытое пропагандистское преимущество:
Распространение мифов о больших расходах бюджета СССР на военные цели и холодной войне было выгодно руководству СССР, так как давало оправдание (основанное на «огромных» военных расходах) низкого уровня жизни людей в СССР[419].
Невзирая на этот длинный список опасений, связанных с перспективой раскрытия оборонных данных, Ахромеев не настаивал, что секретность следует сохранить навечно. Действуя в рамках то ли тактического отступления, то ли стратегической перегруппировки, он просил подождать и не торопиться:
Мы пока не готовы к таким разговорам. Вот выйдем по экономическим отношениям в 90-х годах на мировой уровень, тогда и опубликуем военный бюджет, ничего в нем секретного нет[420].
На апрель 1987 года положение было тупиковым. Реформаторы хотели покончить с секретами сейчас, а не через несколько лет. Но согласия в том, что должно прийти на смену секретности, не было. На этом этапе Беляков озвучил примечательное предложение:
Представляется целесообразным не публиковать фактическую сумму расходов и при подготовке материалов исходить из искусственной формулировки приемлемой для публикации цифры наших «расходов на оборонную деятельность».
Учитывая это, рассмотреть фактические расходы передовых капиталистических стран на эти нужды и сравнить их расходы на душу населения и в процентах от валового национального продукта. Цифра наших расходов на оборонную деятельность (которые должны включать в себя известные расходы на оборону – 20 миллиардов рублей) в процентном соотношении должна быть не хуже развитых капиталистических стран[421].
Дух предложения был очевиден. Беляков действовал как бизнес-консультант из анекдота, который в ответ на вопрос «Сколько будет два плюс два?» понижает голос и спрашивает: «А сколько вы хотите, чтобы было?» Неясно, что имел в виду Беляков, говоря «не хуже». Скорее всего, он имел в виду «не меньше»: все понимали, что опубликованная цифра слишком мала и более целесообразной была бы цифра побольше, чем прежде, которая показывала бы, что СССР не завышает и не занижает свои возможности и может быть равноправным партнером США.